Your Flowers

       — Фриск, ты как?        Санс спрашивает будто равнодушно, но ты наконец чувствуешь его заботу.        За что — ты не знаешь, даже не можешь понять, не можешь предположить. Просто чувствуешь её.        Он пожертвовал собой ради тебя?        Он настолько желал твоего возвращения?        Несмотря на всё это равнодушие и грубости по отношению к тебе?        Сколько непониманий будет ещё у тебя?        — Санс… — Ты боишься спросить у него, и вопрос выходит дрожащим, невнятным. — Ты… боялся отпустить меня?.. Я ведь столько глупила и неправильно поступала, даже жестоко… Я ведь…        — Что ты за глупости говоришь? — раздражённо прерывает тебя скелет и делает нетерпеливый жест в сторону того места, где в который раз должно начаться шоу Меттатона: — После этого ты считаешь, что ты можешь поступить жестоко? Фриск, чёрт возьми… — Он тяжело вздыхает и устало потирает переносицу, прикрыв глаза. И внезапно, так же устало, произносит: — Давай просто пойдём дальше. Хорошо?        Ты только киваешь, ничего не отвечая, и идёшь рядом с ним.        Хотя ты могла бы подробно расписать каждую свою жестокость.        Когда ты только попала сюда и была виновницей того, что на нём срывался его собственный брат.        Когда узнала об альтернативных вселенных, где была ты.        Когда бездействовала, наслаждаясь уютом у Андайн. В то время, когда у него были проблемы, которые ты могла бы (а могла бы?) решить.        Когда подводила его, умирая раз за разом, заставляя его переживать перезагрузки, видеть одно и то же, заставляя переживать то же самое раз за разом, раз за разом, не давая ему возможности сделать хоть что-нибудь, чтобы исправить это.        Потому что считала это неправильным.        Как это эгоистично, хах.        Ты, дойдя до мирно улыбающегося Меттатона, настолько погружаешься в свои мысли, что начинаешь рассеянно отвечать ему.        Он начинает злиться.        — Какой ты нахальный, человек, — нервно усмехается он (его улыбка дрожит, выдавая нервное напряжение).        И ты в который раз оказываешься у сохранения.        Санс смотрит на тебя ещё более устало.        — Прости, — почти неслышно отзываешься ты на невысказанные эмоции.        Скелет долго не отвечает тебе, а потом совсем робко, неуверенно, господи, просто бережно гладит тебя по голове, едва касаясь пальцами волос.        — Не извиняйся. Мы ещё зададим всем жару здесь, милая.        Ты тихо хихикаешь, уловив каламбур, и снова преисполняешься решительностью, чувствуя, что не можешь сдаться сейчас.        Ты не можешь сдаться никогда.        Горьковато-сладкий запах становится чуточку сильнее.        Ещё спустя две перезагрузки ты понимаешь, что теперь у тебя появляется совсем по чуть-чуть цветов, меньше, чем раньше. Намного меньше. И, когда после второй перезагрузки вы с Сансом наконец проходите мимо этой несчастной банки с заменителем (Меттатон после окончания шоу поспешно уходит, стуча каблуками), ты замечаешь кое-что новое.        Их было семь.        Стало… больше?        Не сдержав порыва, ты тянешься и слабо касаешься одного из лепестков. Санс резко отшатывается от тебя, словно чего-то испугавшись, а потом неловко улыбается.        — Только заметила, да?.. Они тоже появляются. — Он тихо хмыкает, склонив голову, и выражение его лица становится совсем грустным. — После каждой перезагрузки… они появляются. Как раньше у тебя… но теперь у нас. Довольно символично, не находишь? — он невесело смеётся, но быстро обрывает смех и отводит взгляд от тебя. — Лучше… идём дальше. Ладно, цветочек?        Ты киваешь головой и идёшь рядом, стараясь не отставать от размашистого шага скелета. Санс        …Даже проклятие, разделённое на двоих, не спасает её от смертей.        Ловушки появляются в самых неожиданных местах, да и сами появляются настолько неожиданно, что ни я, ни она даже не успеваем отреагировать. Иногда я всё же успеваю её оттолкнуть подальше от начинающей гореть красным какой-нибудь ловушки. Я подставляю сам себя под удар, и я знаю об этом, и только сдерживаю так и рвущиеся с языка нецензурные ругательства, потому что мои-то показатели здоровья явно не позволяют долго продержаться.        После какой-то там по счёту перезагрузки — я даже не считаю их — я просто плюю на свою гордость и звание одного из самых жестоких жителей Подземелья и уже не отпускаю ладонь Фриск, однажды взяв её в свою. Она только удивлённо смотрит на меня, но ничего не говорит.        И я рад этому.        Фриск следит за мной — я чувствую это, но не могу понять, почему.        Сомнения путают меня, отвлекают тогда, когда так нужна моя помощь, и Фриск смотрит на меня, широко раскрыв глаза, безмолвно моля о помощи…        А ведь когда-то она смотрела на меня так же, но я не помогал ей. Даже напротив.        Что же изменилось?        …и бледнеет ещё сильнее.        Хотя кожа у неё и так бледная — куда уж дальше.        Даже не разберёшь, какой оттенок.        Мы наконец проходим ловушки, и только я успеваю облегчённо вздохнуть, как вспоминаю, что дальше.        Как раз начинает появляться паутина, и стены медленно меняются на чёрно-красные.        Фриск начинает сжимать мою ладонь ещё сильнее и держится чуть ближе, так что я в свою очередь удивлённо смотрю на неё.        — Что это с тобой? — спрашиваю я. Фриск неловко улыбается, пряча взгляд.        — Только не смейся, — просит она, и, получив согласие, с тихим смешком говорит: — Я пауков просто боюсь.        Я скептически окидываю её взглядом.        — Позволь уточнить, — говорю я, — ты не боялась высокого скелета, который может тебя убить, ты не боялась огромного металлического робота, которому стоит рукой взмахнуть — и ты мертва, но ты боишься… паучков?        — Эй! — Она смеётся, забавно розовея и шутливо толкая меня в бок. Я даже притворяюсь, что это задело меня, и Фриск смеётся чуть громче. — Я же просила не смеяться!        — А я и не смеюсь, — отвечаю я. — Всего лишь задаю вопрос.        Она что-то обиженно ворчит себе под нос, но продолжает путь рядом со мной. Настороженно косится на выставку «еды», которая явно полежала уже не одну неделю, и тихо ахает, увидев цены. Маффет дружелюбно смотрит на неё, предлагает что-нибудь купить, держа в каждой из рук какую-нибудь вещь, но Фриск расстроенно смотрит на ту кучку денег, что у неё есть.        Не хватает.        Так что мы проходим дальше.        Я ненавижу бывать в этой части подземелья, хотя Папирус не раз гонял меня аж до Нового дома, а то и до Барьера, чтобы пропатрулировать окрестности. Хотя как человек оказался бы у Азгора, минуя Сноудин, Андайн и Хотленд, он не пояснял, просто заставлял — и всё.        Пауки свисают с потолков, о чём-то взволнованно переговариваясь.        — Это, кажется, тот человек, — насмешливо шепчет один из них.        — Тот самый, который такой скупой? — спрашивает другой.        — Он самый, — отвечает первый, и оба неприятно, высоко смеются.        — Как думаешь, он вкусный? — спрашивает третий, а первый возражает:        — Меня куда больше интересует, удобным ли домом будет этот скелет, если не рассыплется в прах.        Меня так и подмывает разорвать их паутину к чёрту, но я сдерживаюсь. Фриск тихо шепчет мне какие-то фразы, пытаясь успокоить, но я лишь с горечью понимаю, что её всё это расстраивает.        Она не скупа.        Явно не так, как эти все… многолапые.        Но им этого не понять.        А ей не понять того, что они никогда не изменятся.        Паутины всё больше и больше, пауки снуют под ногами, но Фриск всё равно пытается избегать пауков, и я даже не знаю, по какой из причин — из-за боязни или из-за её нежелания причинять им вред.        Вспоминая её альтруизм, наверное, всё же второе.        Когда мы находимся уже на середине комнаты, я наконец понимаю, почему эти паучки всё время путаются под ногами.        Они плетут паутину.        И когда нога Фриск застревает в ней, я готов даже телепортироваться, забыв про то, что ей не нравится это. Потому что от Маффет хорошего не жди.        И она появляется из темноты… я даже, чёрт возьми, не знаю, как она там оказалась. Сползла по стене, что ли? Не зря ведь она паук, хех… Но веселье довольно быстро испаряется, когда я вспоминаю, что она может сделать с милой.        Сама Фриск, похоже, об этом и подумала в первую очередь.        Маффет хихикает, всеми глазами следя за мной и за Фриск, прикрывая рот с выступающими клыками одной из многочисленных рук.        — Знаешь, я недавно смотрела шоу Меттатона, — говорит она нежно. Пауки вокруг неё покачиваются на своих паутинках, внимая каждому её слову. — И мне показалось, что ты не любишь подобную еду. А как же ты относишься к выпечке?        Фриск позади меня делает маленький шажок вперёд, я даже уже не пытаюсь останавливать её. Понял, что уже нет смысла.        Она просто сделает по-своему.        — Хорошо? — неуверенно отвечает ей Фриск.        — А как насчёт того, чтобы повторить то же, что и на шоу? — с хихиканьем снова спрашивает Маффет. — Только там что-то из твоей души… А тут — прекраснейшая выпечка из всей тебя.        Грёбаная паучиха, закрой свой рот.        — Я не думаю, что из меня будет вкусная выпечка, — тихо говорит Фриск, и я в который раз удивляюсь её выдержке. Единственное, что выдаёт её нервное состояние — руки, сжатые в кулаки, и чуть нахмуренные брови.        Но Маффет, похоже, плевать.        — Мы ведь ещё не попробовали, верно? — скалится она, обнажая клыки ещё сильнее. — Поиграем, хих?        Чёртовы пауки.        Чёртовы пауки.        Главное, не слишком сильно злиться, главное, не злиться, главное, просто держать себя в руках. Фриск едва уворачивается, видно — она устала, она не хочет сражаться, и это злит ещё сильнее.        А Маффет смеётся.        — Уфуфу, должно быть, я смогу получить много денег за еду с твоим вкусом, человек, — говорит она, взмахивая чашкой в одной из рук, и чуть склоняет голову набок, когда я издаю сдавленный рык. — О? Скелетишка? Что-то случилось?        — Заткнись, — рыкаю я на неё и отправляю очередного паука куда-то в противоположную сторону. Фриск уже умоляюще смотрит на меня, и я отрывисто киваю ей: — Я в порядке, милая.        Хотя чувствую, что балансирую на лезвии ножа.        — А то что? — спрашивает паучиха ещё назойливее.        Магия искрится, просится вырваться наружу, уничтожить всё одним махом, но я держусь. Всё ещё держусь. Пытаюсь. Чёрт возьми, хотя бы пытаюсь!        Поэтому просто не отвечаю мерзкой многолапой, стискивая зубы и оставляя красный отсвет на всём, что находится рядом со мной.        — Всё в порядке, Санс, — тихо говорит рядом со мной милая.        — Я знаю, — отзываюсь я сквозь стиснутые зубы.        Маффет снова атакует, на этот раз явно целясь во Фриск, но я успеваю задержать атаку и направить её в другую сторону. Паучиха усмехается.        И атакует сзади.        — Да чёртово ты ползучее существо! — не выдерживаю я.        Пальцы начинает резко покалывать, и из-под земли вырываются кости — поменьше и побольше, протыкая хрупкое тело паучихи. Та издаёт тихий, удивлённый звук, и руки у неё безжизненно повисают.        А потом она рассыпается в прах.        Я со злостью смотрю на паучков, собравшихся возле этой бесполезной кучки пыли, и раздражённо бросаю Фриск, уже разворачиваясь:        — Идём.        Она не отвечает, и я замираю, наконец переведя на неё взгляд.        Её лицо — белее мела, а единственный оставшийся глаз широко раскрыт, как-то опустошённо глядя туда, где находится то, что осталось от Маффет. Губы Фриск безмолвно шевелятся, и я почему-то замечаю, что они слегка потресканы, все усеяны мелкими ранками.        Я молчу, не зная, что сказать, а она всё что-то беззвучно твердит, и по её щеке, минуя цветы, скатывается слеза.        А потом она переводит взгляд на меня.        — Что ты наделал, Санс. — Она даже не спрашивает. Она утверждает — безысходно, горько, разочарованно. И смотрит так, как будто я совершил огромнейшую ошибку в своей жизни. Как же я ненавижу чувствовать себя так.        — Что я сде…        — Что ты наделал.        Она даже не слышит, только смотрит, смотрит, смотритсмотритсмотрит и всё не может перестать.        Не понимает.        Не видит.        Перед её глазами нахожусь явно не я, а… монстр.        Тот, кем я и являюсь.        — Убей меня, Санс.        Я давлюсь воздухом, попавшим мне в грудную клетку, и едва сдерживаю приступ кашля. О чём она? О чём она, чёрт возьми?        — Милая, ты чего вдруг?..        — Убей меня.        Голос у неё абсолютно невыразительный. Она не требует, не просит, не заставляет. Утверждает. «Ты убьёшь меня», — говорит она, и слова безмолвно повисают в воздухе. — «Ты сделаешь это, и ты знаешь это».        А знаю ли я?        — Убей меня, Санс, — повторяет Фриск снова, глядя на меня всё тем же пустым взглядом.        Я не выдерживаю.        Снова.        И закрываю глазницы, чтобы не видеть то, как она умирает.        — Спасибо. — Фриск улыбается мне нежно, и снова смотрит на меня так, как раньше. Да мне только почему-то до сих пор больно. — Теперь идём дальше?        Я смотрю на неё, не отвечая, и точно знаю: сейчас глазницы у меня тёмные. Милую всегда это пугало, но сейчас… сейчас она смотрит так, как будто привыкла. Как будто ей это уже не так важно. Как будто она и так чувствует себя в порядке.        — Подожди-ка здесь пару минут, ладно? — спрашиваю я её, и телепортируюсь ещё раньше, чем она скажет хоть слово. В конце концов, она вряд ли куда-то пойдёт без меня.        Я надеюсь.        Сноудин встречает меня своим обычным холодом, и я прячу руки в карманы куртки — скорее по старой привычке, чем из-за того, что мёрзну.        В доме не горит свет. Значит, Папирус не дома. Значит, можно зайти.        В любом случае, он же не заходил в мою комнату?..        …Но всё-таки заходил.        Когда я в ней оказываюсь, внимание сразу привлекает аккуратно сложенная одежда, лежащая в углу кровати. В остальном всё осталось тем же — думаю, брат просто не выдержал беспорядка, который был здесь, но…        Он нарушил наше правило.        Я начинаю лихорадочно выдвигать ящики стола, проверяя их на наличие всего того, что я там оставлял.        Всё вытряхнуто. Все ящики пусты. В них — ни намёка на то, что раньше здесь были мои вещи.        Я бессильно скриплю зубами, какое-то время борясь с желанием тут же найти бывшего Босса и навалять ему — уж сейчас у меня хватит на это и смелости, и сил. Но желание сохранить жизнь милой перевешивает, и я начинаю простукивать дно одного из ящиков.        Да, так и есть.        Он не заметил.        Двойное дно.        Я вынимаю «фальшивое» и сгребаю все монеты, которые там есть, к себе в карман, про себя молясь успеть до того, как брат вернётся домой или до того, как Фриск надоест ждать и она пойдёт вперёд.        К счастью, я успеваю — в доме даже не хлопает дверь, значит, Папирус, не возвращается, а Фриск стоит в паре шагов от того места, где была раньше. Обернувшись, она удивлённо смотрит на меня, но я не отвечаю на невысказанный вопрос, и только хмуро киваю в сторону жилища Маффет.        — Пойдём.        — Санс? — она вопросительно склоняет голову, настороженно следя за моими движениями. — Что ты задумал?        — Пойдём, — отрезаю я ещё жёстче, и Фриск, смирившись, снова подстраивается под мой шаг. Она не спрашивает снова, но её поведение ясно говорит само за себя.        Милая заглядывает мне в глаза, чуть наклоняя корпус вперёд, складывает брови домиком и нерешительно приоткрывает рот, и я почти слышу в её выдохе невысказанный вопрос. Я её понимаю — конечно, после моей ярости…        …вряд ли она будет полностью доверять мне.        Я резко затормаживаю перед Маффет — там, где она продаёт эти чёртовы резиновые пончики и невинно усмехается, даже не помня того, что раньше сделала с милой.        Хотя я забываю, что здесь не бывает слова «раньше».        Здесь бывают бесконечные перезапуски, бесконечно появляющиеся цветы, бесконечно преследующий запах золотых цветов, к которому привыкаешь и лишь безразлично машешь рукой на маленькие признаки смерти на твоём теле.        Я выгребаю все монеты из кармана и бросаю на прилавок. Маффет тут же ощеривается и поспешно начинает загребать всё к себе, даже не считая, и все пять глаз у неё нездорово блестят.        — Идём, цветочек, — коротко говорю я, и Фриск смотрит на меня ещё более непонятливо.        Осознание настигает её только тогда, когда мы беспрепятственно проходим сквозь паутину.        — Она… пропустила нас, да? — спрашивает милая робко, и я отрывисто киваю в ответ.        — Пересчитывает монеты, — следует объяснение, сказанное самым брезгливым тоном, на какой я только способен.        Грх, бесит.        …И чёртова забывчивость, чёртово невезение. Фриск        Ты теряешься, когда над твоей головой появляется звёздное небо с такими-знакомыми-и-такими-неправильными звёздами. Ты слегка хмуришься, в который раз твердя себе, что стоит забыть про него, хватит, хватитхватитхватит, ты не увидишь его никогда, ты-не-увидишь-его-никогда, пора запомнить это…        …Но всё равно мечтательно засматриваешься на светящиеся кристаллы.        Из-за цветов у тебя немного понижено зрение, и именно поэтому вместо чётких очертаний ты видишь лишь маленькие мерцающие кружочки — совсем как звёзды, только немного больше.        Только немного ярче.        Только немного красивее.        Ты просто пытаешься убедить себя.        Перестань-перестань-перестань думать об этом, перестань-перестань-перестань.        Ты не должна.        Забудь-забудь-забудь.        — О-о-о, кто это у нас тут?        В механическом голосе хрипы слышны ещё сильнее, и ты уже автоматически отшатываешься, с ужасом вспоминая то, что делала эта машина.        Пожалуйста, не бойся, стучит у тебя в голове. Ты справишься, ты сможешь. Он не настолько плох, ты помнишь?        Санс рядом с тобой зло скрипит зубами.        — Твою мать, — в который раз красноречиво выдаёт он. И ты согласна — со всей своей нелюбовью к грубостям.        Меттатон же не согласен совсем.        Он выглядит неожиданно красиво, когда спускается по лестнице, расположенной на сцене, на которой вы оказались. Тёмно-красное платье с жёлтыми лентами тихо шуршит, невесомо касаясь подолом пола, и робот обворожительно улыбается.        Но всё нервно.        Во всём есть скрытая, глубоко затаённая нервозность.        Что же с ним?        — Что ты так грубо говоришь, Санс? — укоризненно качает он головой, прикрывая верхний глаз и глядя на вас другим, слегка полуприкрытым и выглядящим… угрожающим.        — Я веду себя так, как должен, — рычит скелет, и ты делаешь шаг вперёд. Он коротко смотрит на тебя.        И внезапно отступает.        Закрывает глазницы, тяжело выдыхает и грустнеет.        — Прости, милая, — негромко говорит он тебе.        И ты даже не знаешь, из-за чего он извиняется.        Меттатон тихо смеётся, наблюдая за этим, и задумчиво касается своих волос кончиками металлических пальцев:        — Это так мило, голубки. Только вот, — его смех становится ещё более бархатным, — я не думаю, что это продлится долго. Верно, Фриск?        Ты вздрагиваешь, услышав своё имя.        — Ты ведь не оставишь прекрасную принцессу в беде?        Ты ведь тот самый прекрасный (ангел) принц, который её спасёт?        Ты же не бросишь её одну, верно?        Колючие, полные боли слова бьют тебя прямо в сердце, прямо в душу, заставляя её биться ещё сильнее, заставляя её пульсировать ещё болезненнее, чем раньше. Он нашёл твою слабую точку, и ты даже не знаешь, как.        Только делаешь шаг вперёд, как загипнотизированная.        Ты прекрасно знаешь — ты нужна ему лишь для того, чтобы привлечь зрителей, чтобы доказать что-то Альфис, ты прекрасно знаешь это.        Но не можешь оставить его в беде.        Всё равно не убиваешь его.        Меттатон делает тебе навстречу несколько шагов и замирает перед тобой. Хватает твой подбородок удивительно-нежными-но-не-теми прикосновениями и чуть приподнимает тебе голову.        — Вот и отлично, — почти по-кошачьи щурится он. — Будешь моим маленьким принцем. А там сгоришь в пламени, великолепно, не так ли, дорогуша?        Ты закрываешь глаза.        Что ж, видимо, в этой временной линии тебе придётся умереть.        Ты не хочешь убивать его, даже зная, что ты можешь в любой момент перезапустить.        Санс фыркает, как-то оказавшись рядом с тобой, и резким движением дёргает тебя вперёд, мимо Меттатона. Ты теряешь равновесие, и удивление поднимается в тебе ледяной волной, когда ты видишь лицо скелета: перекошенное от злобы, с приподнятой вверх острой ухмылкой.        У него снова нет огоньков в глазницах.        Ты не знаешь, что ты сделала опять не так.        — Заткнись. — Санс не рычит, не повышает голос, не показывает ничего, кроме холодной ненависти. Ты впервые видишь его таким, и… это удивляет тебя. И даже больше, чем удивляет. — Заткнись и не трогай её. Ни пальцем. Ни одним своим сраным проводком. Не смей даже дышать рядом с ней, ублюдок.        Слова замирают у тебя где-то в горле, зацепившись за лепестки, запутавшись в корнях, потерявшись в дороге. Ты проглатываешь их, и только до крови закусываешь губу, когда Санс бросает короткое «Она моя», разворачивается и тащит тебя куда-то в другую сторону.        Ты даже почти слышишь поражённый вздох Меттатона.        Или, может быть, даже зрителей.        Но тебе плевать на них.        Защищал ли тебя кто-нибудь так когда-то?        Ты не помнишь.        Вроде бы… нет. Либо же это было настолько давно, что ты уже и не помнишь, не знаешь, не чувствуешь.        Боль от мёртвой хватки Санса почти не чувствуется, хотя ты всё равно безмолвно плачешь, сдерживая эмоции внутри себя. Немногие монстры удивлённо оборачиваются на вас, и Злой Мороженщик, которого ты видела лишь пару раз, злобно хмыкает на эту сцену. Застывшие Королевские Стражи — те самые, которых ты видела в Хотленде — провожают тебя с Сансом недоуменными взглядами, на пару секунд приостановив свою ругань.        Ты плачешь не из-за боли.        Не из-за физической.        Наконец утерев слёзы краем плаща, ты видишь, что вы направляетесь к странно выделяющемуся зданию. Огромные окна, мягкий свет, льющийся оттуда, монстры, снующие туда-обратно в этом странном месте.        — Это королевский отель, — на ходу поясняет Санс, уловив твой невысказанный вопрос. — Там мы и переночуем. И поедим.        Он наконец отпускает тебя и резко останавливается, следя за тобой мрачным взглядом. Ты снова почти падаешь, но в последний момент успеваешь удержаться на ногах. Мысленно ты благодаришь судьбу за милосердие к тебе (пусть у тебя и давно уже извратилось понятие милосердия, и для тебя то, что ты хотя бы не поранила один цветок — уже везение) и поворачиваешься к Сансу.        — Зачем ты это сделал? — спрашиваешь ты, уже зная ответ на вопрос.        — Затем, — просто отвечает Санс, мелькнув невесёлой улыбкой, и снова становится ещё более серьёзным. И, кажется, злым. — Больше не приближайся к нему. Ни за что. Слышишь?        Ты с удивлением смотришь на него, искренне не понимая причину его гнева.        — Нам ведь придётся ещё встретиться, — возражаешь ты. Потому что знаешь, что ты ещё не всё сказала Меттатону из того, что хотела сказать. Так что лишь медленно качаешь головой: — Прости, я не могу это сделать.        — Почему? — жёсткий вопрос.        Ты склоняешь голову вперёд и цепляешься пальцами за локоть, скрывая грусть.        — Тогда, когда мы только встретились с Альфис, он был совсем другим, — говоришь ты, и голос у тебя дрожит. — Он боится её. Он под её властью, Санс. Он не должен быть… таким. И он не хочет быть таким. А я лишь хочу ему помочь.        У скелета всё тяжелеет и тяжелеет взгляд, но он ничего не говорит, только подталкивает в сторону входа.        — Там никто не нападёт на нас, — говорит он глухо, и где-то в груди у тебя очередным болезненным стуком сердца отзывается тихое «на нас».        Когда-то он не хотел тебя видеть.        Когда-то он не хотел иметь с тобой ничего общего.        Что изменилось?        «Пожалуй, изменились мы», — устало думаешь ты, следуя за Сансом.        Он (не ты) разговаривает с каким-то странным монстром, похожим на рыбу (пусть и совсем не так, как Андайн). Кажется, он отвечает за номера. И этот монстр гневно размахивает плавниками, что-то втолковывает Сансу, и скелет отвечает холодным, спокойным голосом. Санс роняет каждое своё слово с кристаллической точностью, и каждое слово падает на пол, разбиваясь на множество кусочков и отзываясь звонким эхом.        Или, возможно, тебе это только кажется.        — Фриск. — Он неожиданно зовёт тебя, и зовёт раздражённым голосом, явно не желая сказать ничего хорошего. Ты робко приближаешься к нему, боясь скорее монстра, чем его, и безмолвно склоняешь голову в вопросе. — Ты против одной комнаты?        Ты смущённо поджимаешь губы и слабо розовеешь — чувствуется, как кровь приливает к твоим щекам, — но коротко трясёшь головой.        — Не против, — отвечаешь ты, и скелет удивлённо смотрит на тебя.        — Что ж, — он пожимает плечами, — хорошо. Как скажешь. Вот ваши чёртовы монеты, здесь на три дня, и отъебитесь от меня со своими приказами. — Санс каким-то ну совершенно непостижимым способом морщится и выгребает из кармана ещё монеты — видимо, оставшиеся после того случая с Маффет. Лицо монстра за столом становится непроницаемым, и он бросает вам небольшие ключики.        Комната под номером «13».        Ты тихо хихикаешь, увидев это число.        В твоём городе очень его боялись.        Санс лишь озадаченно смотрит на тебя, но вопросы не задаёт. Только берёт за плечо и тащит куда-то вперёд, видимо, уже зная, куда идти.        …Номер оказывается простым. Огромная кровать (одна, не без смущения замечаешь ты) и пара тумбочек с лампой на одной из них. Санс бросает ключи на другую, свободную, и тяжело вздыхает.        — Хоть где-то мы отдохнём, — тяжело говорит он, и ты неловко мнёшься какое-то время.        А потом подходишь и аккуратно, стараясь ничего не задеть, обнимаешь.        Не сильно крепко, но и так, чтобы скелет почувствовал, ощутил, понял.        И он понимает.        Широкие ладони-кости мягким движением оказываются у тебя на спине, и Санс тебя обнимает. Гораздо сильнее, чем ты его.        Прижимая к себе так, будто боится потерять.        Упустить.        Словно ты, как маленькая птичка, упорхнёшь в вышину от него, снова оставив его одного.        Снова оставшись одной.        Ты прячешь лицо в его свитере, пытаясь скрыть слёзы, снова скатывающиеся по твоим щекам, но снова-снова-снова терпишь крах, как и всегда.        Но Санс не спрашивает.        Только молча вытирает солёные капельки краем рукава свитера — неожиданно мягкого и приятного наощупь.        Ты понимаешь, зачем вам оставаться в этом номере, только тогда, когда твоя голова касается мягкой подушки, а на плечах оказывается тёплое одеяло. Сон тут же начинает подступать к тебе, а ты сонно мотаешь головой, растрёпывая распущенные волосы и путая их.        — Санс, — зовёшь ты скелета тихо. Он сидит на другой стороне кровати, перелистывая какую-то книгу, и на твой зов оборачивается. — На нас тут точно никто не нападёт?        — Точно, — негромко отвечает он. Тянется к тебе рукой и аккуратно поправляет одеяло. Ты ещё тише хихикаешь, находя это забавным, и он, сразу разозлённо глянув на тебя, через миг неловко улыбается. — Спи уже, — говорит он, легонько щёлкая тебя по носу, совсем не задевая цветы и только слегка удивляя тебя. — Всем хорошим детям пора спать.        Ты слегка возмущена его сравнением тебя с ребёнком, но в ответ только обиженно хмыкаешь.        Не всерьёз.        Просто так, ради дурачества.        Точно так же, как и Санс.        — Ну привет, рыбёшка.        Ты усмехаешься, сжимая в похолодевших пальцах нож. Андайн напротив тебя, одетая в те самые доспехи, в которых всегда и ходила. В сильной руке она держит ярко-красное копьё, а глаз сверкает из-под развевающейся чёлки.        Ты понимаешь, что сейчас произойдёт.        — Ты не пройдёшь, — жёстко говорит Андайн. — Тебе нужно кое-что побольше…        Ты весело хмыкаешь и даже не даёшь договорить воительнице, рванувшись вперёд и ранив её.        Смертельно.        И ты знаешь об этом.        «Нет, нет, пожалуйста…»        — Прости, но это тебе нужно кое-что побольше, чтобы остановить меня, — говоришь ты уже кучке праха, осевшей на землю. И усмешка твоя становится горькой. — Я не решительна. Я отчаянна.        «И всё благодаря вам, монстры», — добавляешь ты мысленно.        «Только не…»        И продолжаешь свой путь.        Оказавшись во тьме кошмара, ты отчаянно пытаешься схватиться за хоть что-нибудь, и находишь только какую-то ткань. В ужасе ты хватаешься за неё и прижимаешься к ней, пытаясь выбраться.        Но ты не можешь.        И снова не можешь.        И снова.        Тебе кажется, что ты вновь потеряла зрение и слух, как тогда, в одной из перезагрузок, и это пугает тебя ещё больше. Ты не можешь потерять всё сейчас, когда так близка к цели. Так что ты пытаешься.        И пытаешься.        …Но никто не пришёл.        Здесь темно, так темно, что ты не можешь ничего разглядеть, а может, и действительно уже не можешь видеть. Темно, так темно, и ты пытаешься хотя бы закричать, но горло что-то сдавило, не позволяя крику вырваться.        Твои глаза не закрыты, они широко распахнуты, но ты ничего не видишь.        Изо всех сил ты вслушиваешься, но слышишь только звеняще-туманную тишину, окутывающую тебя со всех сторон.        В попытке успокоиться ты делаешь глубокий вдох и наконец чувствуешь: вокруг тот самый горьковато-сладкий запах. Он везде, весь воздух заполнен им, всё пропитано им, и тебе почему-то больно-больно-больно, и оттого всё становится только хуже.        Ты всё не отпускаешь ткань, за которую хватаешься, и чувствуешь только то, что…        …сверху на ней что-то колючее.        Ты в панике касаешься этого чего-то колючего, и ясно понимаешь — это мех.        Мех куртки Санса.        Но самого Санса здесь нет.        Вспыхивает свет.        Ты сидишь на поле из золотых цветов, и лишь там, где ты находишься, их нет — маленький пятачок пустого пространства. А в руках у тебя — чёрно-жёлтая куртка, такая знакомая, такая родная тебе и привычная.        Она доверху наполнена цветами.        Они лежат на ней, мех заполнен цветами, из рукавов сыпятся цветы, а Санса…        …а Санса больше нет, дорогая Фриск.        Его больше нет, ведь ты сама, собственноручно… хах, нет, стоп, собственноцветочно убила его, не так ли? Нашла его, показала свою доброту, привязала к себе, передала часть своего проклятия… нужно ли ему было это? Как думаешь, дорогая Фриск?        Ведь он мёртв благодаря тебе.        И лишь ты, только ты, одна ты виновата в этом.        Лишь ты знаешь ответы на все эти вопросы, и их будут задавать, дорогая Фриски. А ты будешь молчать, как всегда, и рыдать-рыдать-рыдать, потому что не можешь ответить, потому что ты знаешь свою вину, и она мёртвым грузом висит на тебе.        Не правда ли, цветочек?        Сколько раз ты уже плакала?        Ты не помнишь.        Боль разливается по всему телу, и цветы всё благоухают, источая ненавистный аромат, радуясь твоим страданиям. И всё ноют под рёбрами, пробираются своими корнями глубоко в душу, а ты не можешь их вырвать.        Потому что это не сорняк.        Это отметина.        Отметина, означающая, что ты пытаешься что-то изменить, идёшь против судьбы.        И ты даже не знаешь (забудь-о-том-что-там-говорилось), хотела ли ты этого (а хотел ли он, дорогая Фриск).        Кто-то вновь обнимает тебя, и по твёрдости объятий ты узнаёшь в нём Санса, и только цепляешься за него из последних сил, боясь открыть глаза, боясь увидеть цветы, из-под которых не видна белая кость скелета.        — Снова кошмар, милая? — спрашивает он тихо. Ты только жмуришь глаза, уже не в силах рыдать, и сухо всхлипываешь. Санс бережно притягивает тебя к себе, укутанную в одеяло, и аккуратно укладывает рядом. — Всё хорошо. Всё хорошо, милая, мы выберемся отсюда, и всё будет хорошо, и кошмары не будут тебя больше мучить.        Ты скулишь «не выберемся», и только зарываешься лицом в удивительно мягко-колючий мех, всё ещё боясь открыть глаза.        А Санс и не настаивает.        Он понимает.        Вы «живёте» в этом номере, подолгу разговаривая друг с другом и почти не общаясь остальными посетителями отеля. В ресторане подают странную и не очень вкусную еду, но, по крайней мере, питательную. «Как удобрения», — шутит Санс, и ты смеёшься, потому что только для вас двоих понятен этот горький каламбур. Монстры оборачиваются на вас и окидывают взглядами. Кто как — кто удивлённо, кто раздражённо, кто любопытно.        Ты не обращаешь внимания на эти взгляды.        Они для тебя мало что значат.        Впервые за очень, очень долгое время ты просто отдыхаешь. У Андайн был слишком жёсткий график дня — подъём в шесть утра, завтрак, тренировка, отдых, тренировка, обед, занятия, тренировка… Весь день был расписан по минутам, и ты иногда под конец дня была уставшей настолько, что не чувствовала тянущую боль в цветах.        Они всегда реагировали на твою усталость.        Хотя даже несмотря на эту жуткую усталость, ты всё равно была рада, что смогла здесь познакомиться с Андайн. Она не раз поддерживала, помогала и искренне переживала за тебя, никогда не давала в обиду, пусть и сама не раз говорила резкие вещи, критикуя тебя и объясняя твои ошибки. А потом бодро хлопала по плечу и заявляла: «А теперь сделай это ещё лучше, соплячка!»        Ты была счастлива у неё.        …Будешь ли ты счастлива, достигнув своей цели?        Ты не знаешь.        — Цветочек?        Ты поворачиваешь голову в сторону Санса, немного опуская книжку.        — Да, Санс?        Он подходит к тебе, хмурится и недовольно кривит зубы-усмешку (которая уже и не усмешка вовсе), избегает смотреть на тебя.        — Что ты собираешься делать дальше?        Ты мягко улыбаешься ему.        — Ещё рано, Санс. Я расскажу тебе, когда мы будем возле Азгора… ладно?        — Почему?        Он наконец смотрит на тебя, и взгляд у него уставший. Злой. Но уже не на тебя.        За тебя.        — Ещё рано, — повторяешь ты. — Может быть… я не смогу сделать то, что задумала. Я не хочу тебя беспокоить, Санс.        Усмешка возвращается, и он смотрит на тебя, скрывая боль.        — Ответ принят, Фриски, и ты всё ещё живёшь.        Ты тихо смеёшься.        Он всё ещё не забыл про ваш уговор.        Ты сохраняешься каждый раз, когда видишь сохранение — а оно совсем рядом с выходом, мерцает и отражается в стекле. Никто не видит его, кроме тебя и Санса, а вы всё равно каждый раз задерживаетесь там, чтобы на всякий случай сохранить всё то, что было тут.        И даже несмотря на это, тебя всё равно несколько раз убивают.        Цветы распускаются быстрее, чем раньше, и даже когда ты не умираешь, они всё равно появляются. Каждый день ты находишь новый, совсем крохотный цветок, который появляется сам по себе. Не завися от перезапусков. Ты не знаешь, почему так…        …да и хочешь ли знать?        Санс каждый раз сердито фыркает, видя новые «отметины», и у него самого совсем над глазницей распускается одна из них. Скелет задумчиво поглаживает лепесток, свисающий вниз и немного закрывающий обзор, и рассеянно спрашивает:        — Они закроют потом всё, да?        Ты киваешь в ответ, и Санс в который раз фыркает.        — Ну и хер с ними, — небрежно говорит он, а глаза у него сверкают яркой задоринкой. Ты улыбаешься ему в ответ.        Где-то под лопаткой распускается ещё один цветок.        Санс больше не грубит тебе, только смотрит иногда мрачно. А ещё улыбается тебе, укрывает одеялом, когда ты засыпаешь, и даже передаёт привет от Андайн, наведав её в Вотерфолле. Он называет её «сумасшедшей рыбиной» и говорит, что она за это время будто выросла вдвое, настолько много тренировалась, и сверкает тебе широкой улыбкой.        Он перестал быть тем, кем был.        И в то же время остаётся тем же.        Ты улыбаешься ему в ответ, беспокоишься за него, теряешься, когда у него резко меняется настроение, и слушаешь его грубоватые рассказы. Слушаешь их увлечённо, глядя на скелета широко раскрытыми глазами и незаметно поправляя волосы, а он смеётся, когда ты неловко роняешь что-нибудь или неаккуратно ешь, и убирает крошки от гамбургеров из уголков рта. Ты смущённо хихикаешь и розовеешь, принимая эту неожиданную заботу, и в который раз, откусывая кусочек гамбургера, случайно пачкаешься.        Ты не знаешь, что происходит.        Тебе уютно рядом с Сансом, и иногда тебе даже не хочется уходить откуда-то, где вы сидите, и тогда скелет заговорщически подмигивает, кладёт свою костлявую ладонь на твою руку, и вы телепортируетесь.        Чаще всего — на совсем небольшое расстояние. Наблюдаете за лавой, или оказываетесь в своём номере, или и вовсе просто пугаете монстров, неожиданно оказавшись в людном месте. Ты всегда шутливо толкаешь Санса в бок, когда так случается, а он пожимает плечами и весело замечает: «Разве я виноват в этом, милая?»        Ты прячешь взгляд.        «Нет, Санс. Конечно, нет».        Время летит быстро, и заветные три денька истекают быстро, быстрее, чем ты думала, и, в конце концов, вы стоите перед входом в Ядро. Лифт не работает, как и все лифты в этом месте, и Санс раздражённо вздыхает.        — Что ж, — говорит он, — идём, цветочек. Санс        Интересно, повторится ли такое время хоть когда-нибудь?        Взаимные шуточки, улыбки друг другу, абсолютное понимание и (влюблённые) взгляды друг на друга.        Словно весь мир сосредоточился на нас двоих.        Всё отравляют лишь эти цветы. Отравляют воздух, отравляют общение, отравляют воздух.        Видеть не могу эти сраные цветы.        И именно поэтому мы отправляемся дальше — потому что их много. Их чертовски много. Если я ещё вполне могу свободно двигаться, то милая не раз морщится от боли, делая что-то, и слабо касается цветов.        Они покрывают её везде, где только есть открытая кожа. Ещё не так, как тогда, когда она уже не могла говорить, но…        Она действительно уже не может говорить громко.        Нежный голос нещадно хрипит, звучит надрывно, а под глазами залегли чёрные круги. Вся её кожа, которая выглядывает из-под цветов, испещрена не то венками, не то просвечивающими корнями.        А она улыбается. Улыбается и не замечает этого.        Фриск улыбается, она смеётся, она шутит, она идёт вперёд, решительная, как и всегда.        Интересно, закончится ли это время хоть когда-нибудь?        Усталые взгляды, плечо к плечу, потому что сам поддерживать уже не можешь, и тихие-тихие слова, на которые уже сложно реагировать хоть как-то.        Словно в этом мире нас уже нет.        А мы должны идти дальше.        Я косо смотрю на неё, когда она заглядывает в очередной проход. Там лишь пламя и небольшой выступ. Дальше — обрыв. Милая растерянно вертит головой, а потом слегка пожимает плечами и выходит ко мне.        — Там никого, — говорит она, но я и так это уже знаю. Так что просто киваю.        Фриск любопытна, и заглядывает в любой коридор, хотя я ей говорю, что лучший выход — идти вперёд. Она смешно фыркает и заявляет:        — Ну, а вдруг там кто-то есть!        Кто-то там действительно находится.        На нас нападают наёмники, и Рыцарь отвлекает меня настолько, что второй наёмник успевает атаковать милую.        Та коротко выдыхает, когда крест попадает прямо в душу, и сожалеюще улыбается.        — Надо же, — шепчет она.        Душа трескается, и лепестки осыпаются к ногам.        — Прости, Санс, — говорит она, едва мы оказываемся у сохранения. Она говорит так каждый раз, но я лишь отмахиваюсь.        — Ты не виновата в этом, — возражаю я ей, и Фриск только легонько покачивает головой. Конечно, она считает, что виновата, и переубеждать её — дело гиблое, как я быстро понял. — Послушай… — Я хмурюсь и скрещиваю руки, постукивая пальцем по мягкой ткани куртки. — Тебе опасно сейчас идти по всему Ядру. Может, я просто телепортирую нас сразу к Меттатону? Так будет гораздо безопасней.        Фриск удивлённо склоняет голову набок, внимательно смотрит на меня, а потом тихо-тихо и грустно хмыкает, словно она что-то поняла. Что-то, что не понял я.        — Согласна, — отвечает она и прикрывает глаза. — Тебе действительно стоит беспокоиться за себя. Ведь… если я умру, цветы появятся и у тебя, верно? Ты прав, Санс.        Я только успеваю приоткрыть рот, чтобы возразить, что я совершенно не это имел в виду, но что-то меня успевает остановить, и я киваю ей в ответ.        Больно покалывает душа.        — Тогда пойдём. Фриск        В этой части Ядра тихо. Только гудит что-то, давя на уши, разрывая барабанные перепонки. Только отнюдь не громкостью.        Однообразностью.        И ты боишься думать об этом, боишься думать о том, что тут может быть скучно: каждый раз, когда тебе приходила в голову такая мысль, судьба нещадно била тебя в самую болезненную точку. И, конечно же, ты не раз умирала.        Интересно, чувствовал ли кто-нибудь то, что чувствовала ты?        Неспособность умереть, перезагрузка, не зависящая от тебя — просто возвращение на исходную точку, там, где ты успела остановиться.        Игра.        Глупая игра, в которой человек управляет тобой, либо же наблюдает, хихикая и исходя слюной из-за твоих частых смертей, ведь это так драматично. Так великолепно. Зритель, наслаждающийся рассказом, наслаждающийся тем, что происходит на экране, ставящий на то, сколько ты продержишься на этот раз.        День.        Два дня.        Три дня.        Нет, неделю.        А может, умрёшь навсегда?        Как же это мерзко.        Он перезапускает твой мир снова и снова после того, как ты умрёшь, ведь не может быть такого, чтобы главный герой умер. Верно? Ему и строить всю эту историю.        От того, как он себя поведёт, и зависит судьба мира.        Хах, как от него это может зависеть, если твоя жизнь зависит от какого-то человека?        Не от тебя.        Не ты перезагружаешь.        Ты бы не вернулась ещё в Сноудине, если бы могла.        Хе-хе… это ведь ты виноват, не так ли, дорогой читатель?        Ты трясёшь головой, выкидывая из головы ненужные мысли, и самая последняя ускользает от тебя, не успев проникнуть в сознание и глубоко въесться в него. Лёгкой тенью у тебя проскальзывает недоумение. Ты упустила что-то важное, невероятно важное, то, что могло бы помочь тебе…        Но тебя встречает только негромкий гул Ядра.        Санс озадаченно хмурится, вглядываясь в тебя, и ты приподнимаешь брови.        — Что-то случилось? — удивлённо спрашиваешь ты. Скелет не отвечает какое-то время, а потом медленно качает головой:        — Ничего… Нет, ничего. Всё в порядке.        — Тогда… вперёд?        Вместо ответа он аккуратно расстёгивает тебе плащ, складывает его и протягивает тебе без улыбки:        — Положи к себе. Он будет мешать тебе в этой битве.        Ты даже не спрашиваешь, почему.        Санс всегда знает, что он делает.        Так что ты кладёшь плащ в небольшой мешочек, который всегда носишь с собой. Благо, сейчас он пуст, и тебя это несказанно радует, потому что подарок псов ты потерять совершенно не хочешь, как и испортить (хотя у него уже слегка обожжены края из-за долгого нахождения в Хотленде).        …И снова тишина.        Но уже без гула.        Вы проходите почти до середины, когда слышите стук каблуков. Санс издаёт раздражённое «тц» и замирает на месте, напряжённо прислушиваясь.        — Оу-у, как это мило, дорогуши, — доносится до вас голос Меттатона, звучащий сейчас как нельзя более сладко. — Вы даже ждёте меня. Это та-ак очаровательно, что я готов отдать вам всё своё сердце!        Санс вздыхает.        — Что ж, — замечает он, — видимо, придётся нам обороняться, как думаешь, милая?        Жаль, что вы не успеваете увернуться от «одной из последних атак», как сказал Санс. Скелет хмурится ещё сильнее и говорит, что тебе стоит быть осторожнее, потому что ещё раз выдержать смех Меттатона он не сможет. Ты бросаешь на него удивлённый взгляд.        — Ты не убил его? — спрашиваешь ты у него. Санс неожиданно весело улыбается.        — Был бы один — непременно убил бы, — хмыкает он. — Но зачем мне делать это, если есть ты, которая всегда сможет всё изменить?        Сердце пропускает у тебя пару ударов, и ты невольно расплываешься в улыбке.        — Спасибо, Санс, — тихо говоришь ты. Едва слышно, на выдохе, но Санс слышит.        Он всегда слышит.        …В этот раз ты наконец можешь прислушаться к тому, что говорит Меттатон, уже не настолько неловко уворачиваясь от атак.        Робот следит за тобой блестящими глазами, практически не обращая внимания на Санса, и каждый раз издаёт негромкий смешок, когда атака задевает тебя.        — Давай, уворачивайся, дорогуша, — подзадоривает он тебя. — Ты ведь сможешь продержаться до конца шоу, не прикидывайся. Я знаю, что ты проходила через всех, только иногда с небольшими ранами, так развлеки же меня, дорогуша.        Санс отталкивает тебя в одну сторону и отскакивает в другую сам, и между вами бьёт красный луч.        Красный, не двигаться.        Так что ты замираешь, стараясь не шевелиться, только негромко произносишь:        — Это ведь не значит, что на меня нужно нападать, Меттатон. — Робот молчит, и улыбка у него — как приклеенная. — Я ведь помню, что ты не хотел этого делать.        Улыбка дёргается.        Камеры на секунду гаснут, но тут же включаются снова.        — Откуда ты знаешь? — шипит Меттатон, и голос его сильно искажается помехами. — Я… я никому…        — Просто послушай меня, — жалобно говоришь ты. Робот какое-то время смотрит на тебя.        И отвечает:        — Ни за что, человек.        — Она тебя, чёрт возьми, щадила всё это время, хотя вполне могла убить! — неожиданно рычит Санс, не выдерживая. Меттатон даже не посмотрел в его сторону, не отрывая взгляда от тебя.        — В этом мире — убей, или будешь убит.        Снова атака. Снова обжигающая боль. Снова ты не выдерживаешь и падаешь. Меттатон презрительно хмыкает.        Боль.        — Давай сделаем это в этот раз.        Спустя несколько перезагрузок ты уже знаешь, о чём говорит Меттатон. Он не меняет выражения своего лица, играя на публику, а глаза у него пустые-пустые, словно в них нет жизни. В одном из перезапусков он убивает тебя от дикой ярости, выкрикнув «Не напоминай мне о нём, я для него ничтожество!», хотя ты всего лишь упомянула Напстаблука.        Возле сохранения Санс поясняет, что они — кузены.        Меттатон боится ошибиться, он очень боится ошибиться. Он делает всё, чтобы выглядеть хорошо, и ты слышишь от нескольких монстров, которые проходят мимо, что последнее время его шоу смотреть гораздо интереснее. «Ведь появился человек», — говорят они, прикрывая рот рукой. — «Интересно, что же эта коробка на колёсиках сделает с ним в следующем шоу?»        На твой безмолвный вопрос Санс говорит, что раньше Меттатон был действительно… коробкообразным. А потом, кажется, Альфис изготовила ему новое тело, вот он и стал таким.        Ты решаешь не задумываться, как это получилось.        Меттатон ищет одобрения публики.        Меттатон ищет одобрения кузена.        Меттатон боится Альфис.        Меттатон всего лишь хочет стать лучше.        В очередном перезапуске ты успеваешь сделать всё, наполняясь решимостью. Ты должна довести всё до конца. Если ты сдашься сейчас, что ты будешь делать, когда встретишься с самим Королём?        Санс следит за тобой краем глаза, и ты отрывисто киваешь ему.        Он понимает.        И становится на защиту.        Ты молчишь, потому что любое упоминание о слабостях Меттатона вызывает у него приступ ярости, смешанный с истерикой, и он в любом случае убивает тебя.        И только когда робот, практически обессиленный, уже без обеих пар рук, останавливается, тяжело дыша, ты тихо говоришь:        — Меттатон, помни, что ты — звезда Подземелья.        Он вскидывает голову и презрительно щурится:        — Да что ты понимаешь, дорогуша!        — Я знаю, Меттатон, — нежно улыбаешься ты. — Мне достаточно этого.        Робот порывается снова атаковать тебя, но отсутствие рук даёт о себе знать, и он, улыбаясь изо всех последних сил, произносит:        — Что ж, ты меня победил, человек. — Голос у него дрожит, скрипя и шурша. Ты недоумённо хмуришься. — Думаю, мне нужно сдаться. Ведь такой бесполезный робот, как я…        Санс позади тебя фыркает. Ты резко оборачиваешься и укоризненно смотришь на него, пытаясь втолковать без слов, что не нужно так себя вести с Меттатоном, но скелет хитро смотрит на тебя, словно не понимая.        — Что? — интересуется он. — Я что-то не так сделал? Я всего лишь… удивился, хах.        — Санс, — бесстрастно произносишь ты.        — Сто лет уж, как «Санс», — передразнивает он тебя, и снова фыркает. — Что я могу сказать? Говорить, что он бесполезный, в то время как он нехило так повеселил зрителей… Что за нахрен, цветочек?        Ты знаешь, что Меттатон сейчас всё слышит, и эта вся сцена такая нелепая, глупая, такая наигранная…        Но это сцена.        Так что ты играешь в ответ.        — А я же откуда знаю, Санс, — хихикаешь ты. — Думаю, нам надо открыть звонки… ведь именно так заканчиваются самые великолепные шоу в истории, да?        Меттатон зло смотрит на вас и кивает кому-то.        Какое-то время в этом месте ничто не нарушает тишину, а потом её разрезает невероятно громкий звонок, от которого ты невольно вздрагиваешь и прижимаешься к Сансу. Тот кладёт тебе ладонь на плечо и шепчет: «Не бойся, мы уже победили».        Меттатон делает ещё один знак, чтобы звонок приняли, и голос на той стороне провода тут же начинает разъяренно говорить, всё больше и больше распаляясь:        — Что за чёрт, Меттатон?! — спрашивает он в первую очередь, и Меттатон почему-то делает пару шагов назад. — Это что за выходки?! Ты что, ради этого взбирался по этой… карьерной лестнице? Я без понятия, как это называется в твоей тупой работе! Да ты же, чтоб ты лишился своего материального тела, раньше так мечтал об этом! И тут сдаёшься! — Слышен раздражённый вздох, и голос чуть спокойнее продолжает: — Метт, я тебя помню гораздо жизнерадостней, чем сейчас. Не сдавайся, идиот ты. Ты действительно хорошо выступаешь, и хер я ещё раз скажу это!        Монстр вешает трубку, и ты улыбаешься, узнав его.        Это был Напстаблук.        Его вечно раздражённый, словно «двойной» голос было сложно не узнать, особенно, когда он говорил так разозлённо, вспылив.        — Ч-что ж… — Голос робота снова дрожит, да и ещё сильнее, чем раньше. — Э-это было… хорошее шоу… Я думаю…        Снова раздаётся трель звонка.        — Хэй, ты что, собираешься уходить? Вот не смей, железное чудовище! Что я смотреть буду без твоего шоу?        — Меттатон, мы ждём нового выпуска.        — Конечно, это было скучно в начале… Но сейчас оторваться невозможно!        — Чёрт, ты так повеселил нас с этим скелетом и человеком!        — Хэй, Меттатон, оставайся.        — И оставь человека, непременно!        Звонки всё раздаются и раздаются, и монстры перебивают друг друга, запинаются на конце фраз, вразнобой всё говорят и говорят, пусть и звуча немного грубо.        Ты улыбаешься.        Всё ещё.        В этом все монстры — они могут тебе грубить, они могут тебя ненавидеть, но, узнав получше, они уже не бросят тебя в беде. Они могут заявлять тебе, что ни за что ничего не сделают ради тебя, но в трудную минуту они рядом, зная, что ты можешь уйти.        Это… заставляет тебя быть ещё решительнее.        А им всего лишь надо быть немного искренней.        Наконец наступает тишина, и Меттатон стоит, выпрямившись и не открывая глаза.        Из-под металлических ресниц катятся слёзы, масляно блестя в свете прожекторов.        — Думаю, — говорит он, выглядя абсолютно счастливым, — мне стоит остаться на этой сцене ещё немного.        Другое дело.        Проходя мимо робота, ты успеваешь шепнуть ему:        — И не смей больше бояться.        Он кивает, взглянув на тебя внезапно затеплившимися глазами.        «Спасибо», — выговаривают его губы, но слово не звучит в воздухе.        Какое дежавю, хах…        …В лифте нет ламп, но свет откуда-то падает. Ты молчишь. Ты невероятно устала, хотя всё ещё держишься, хотя всё ещё способна улыбаться после всего, что пережила. Ты совершенно не знаешь, сколько ещё ты сможешь выдержать, и тебя удерживает только одно: ты должна это сделать.        Ради блага людей и монстров.        Лифт едет долго, и его мерный гул снова начинает давить на барабанные перепонки. Ты морщишься, просто надеясь, что это скоро закончится, и когда лифт наконец останавливается, ты слегка пошатываешься. Санс молча берёт тебя под локоть и ведёт вперёд, не задавая вопросов, просто не позволяя упасть.        Навстречу вам попадаются монстры.        Они шепчут.        Когда-то на земле царил мир.        Ты прислушиваешься.        Мир между монстрами и людьми.        Но люди были слишком боязливы и агрессивны…        И они объявили войну монстрам.        — Это наша история, — отстранённо замечает Санс, и ты киваешь, прислушиваясь ещё более сосредоточенно.        Люди победили.        Они всегда были сильнее нас, монстров…        …и они заточили нас под землёй.        Так и появилось Подземелье.        Кажется, ты уже слышала об этом от Андайн.        Король Азгор был разозлён на человечество.        А Азриэль, его сын, считал, что люди — забавные существа, и с ними интересно разговаривать.        И когда первый человек упал к ним…        …Азриэль забрал его в королевскую семью.        — Чара, — говоришь ты негромко. Санс бросает на тебя настороженный взгляд.        — Что? — спрашивает он. Ты задумчиво качаешь головой.        — Нет, ничего… пока что ничего.        Человек остался среди них… но, в конце концов, умер.        Подземелье всегда плохо действовало на людей.        «Надо же», — думаешь ты. — «Вот, как подали эту историю монстрам… А ведь всё было по-другому».        Принц поглотил человеческую душу и вышел на поверхность, чтобы принести нам ещё шесть человеческих душ для того, чтобы сломать Барьер… Но и он погиб.        Азгор, вне себя от ярости, объявил новый закон.        Если раньше людей могли щадить, учитывая желание капризного принца, то теперь их нужно было немедленно доставить в столицу, лично в лапы короля.        Осталась лишь одна душа…        Санс слегка скрипнул зубами, явно разозлённый.        — Пойдём-ка быстрее, — говорит он, сразу после слов ускоряя шаг. — Не слушай их. Мы что-нибудь придумаем, ладно? — Ты ещё не успеваешь ничего ответить, когда скелет останавливается, как вкопанный, и поворачивается к тебе. — А пока ответь-ка на пару вопросов.        Ты в привычном жесте удивлённо склоняешь голову, ожидая их.        Один вопрос ты уже знаешь.        Другой — лишь можешь подозревать.        — Что ты имела в виду, когда сказала про Чару?        — Первого ребёнка, — спокойно отвечаешь ты. — Я видела её. Я обязательно расскажу тебе об этом позже, но… не сейчас.        Санс какое-то время молчит, а потом спрашивает внезапно похолодевшим голосом:        — И что же она говорила?        Ты нежно улыбаешься.        — Скажу лишь одно — она сказала, что я умру, поглощённая цветами.        — Чушь, — мгновенно отвечает Санс, зло усмехнувшись. — Мы что-нибудь придумаем.        — Уже не придумаем, — всё так же нежно возражаешь ты ему, и скелет раздражённо вздыхает, не отвечая. Он давно с тобой не спорит, смирившись с тем, что если ты что-нибудь решила сделать, то ты доведёшь это до конца, и тебя ничего не остановит. Так что Санс просто игнорирует твою фразу и делает глубокий вдох.        Что ж, ты ждала этого вопроса.        — Что ты собираешься делать?        Все слова неожиданно теряются.        В самый последний момент.        Ты не знаешь, как объяснить ему, что ты будешь делать.        — Я… — Ты запинаешься и виновато прячешь взгляд. А потом думаешь, почему же ты должна бояться сказать это? Лишь секунда робости — и весь план рухнет, так тщательно продуманный за всё это время. Ты не можешь сфальшивить на последних нотах песни. Так что ты рывком поднимаешь голову, и, решительно вскинув подбородок, чётко и ясно говоришь: — Я собираюсь свергнуть короля Азгора, забрать его корону и править Подземельем всё оставшееся мне время. Я сделаю тут всё гораздо лучше, чем сделал этот король, а когда я умру, мою душу используют для того, чтобы окончательно сломать Барьер, ведь у монстров уже есть шесть душ, верно? Вот я и послужу на благое дело.        Санс на последних словах неожиданно задыхается, и тебе приходит на память смутное, старое-старое воспоминание, уже покрытое чёрно-белым слоем: Флауи на твоём плече, с ненавистью шипящий на скелета, сам скелет, стоящий напротив тебя, и его издевательские слова: «ничего-ничего, умрешь — не страшно, пойдешь на благое дело».        Кажется, ваша первая встреча.        Тебе кажется, что Санс вот-вот разразится сердитой тирадой о том, что нельзя принимать такие необдуманные решения (хотя ты уже всё обдумала), о том, что у тебя ничего не получится, и надо просто найти какой-то другой выход…        Но он молчит.        Когда наконец слышен его голос, он какой-то обречённый, глухой и невыразительный.        Всё как-то «вдруг», «неожиданно», «безнадёжно» да «горько».        И хотя ты знала об этом с самого начала, лишь сейчас, глядя в чёрные глазницы друга, понимаешь это.        — Зачем?        Ты молчишь.        Ты не знаешь ответа.        — Зачем, милая? Мы могли бы тебя вылечить…        — Это невозможно, — мягко говоришь ты.        — Фриск, зачем?! — Он срывается на крик, и ты даже не знаешь, смотрит ли он на тебя. Дыхание у Санса тяжёлое, прерывистое, и он даже не пытается его успокоить.        Не пытается.        Ты всё молчишь-молчишь-молчишь.        — Я лишь хочу, чтобы всё было хорошо, — наконец тихо отвечаешь ты. — И всё.        — Да нахуя, блядь! Просто ответь на этот вопрос! — Ты вздрагиваешь от мата, который Санс давно не использовал по отношению к тебе, и прикрываешь глаза. И не отвечаешь. — Фриск, помни о нашей сделке!        Ты молчишь.        Видимо, вот и пришёл конец твоего путешествия.        Как жаль, что всё закончится именно здесь, в шаге от цели, к которой ты так стремилась.        — Я не знаю, — равнодушно говоришь ты (пожалуйстапожалуйстапожалуйста, пойми меня, я лишь хочу помочь тебе, Санс, прошу). — Теперь можешь убить меня. Я не вернусь. Я сдержу своё слово.        Санс глухо смеётся, а в руке у него материализуется кость. Ты не знаешь, что он сейчас чувствует. Он даже опустил голову, и ты не видишь выражение его лица.        Вот и всё.        Ты закрываешь глаза, не желая видеть того, как (вас) тебя убивают.        Тишина тянется слишком долго, и ты всё ещё жива. Ты знаешь — ты давно должна была умереть, ещё тогда, в Руинах… Или, наверное, сейчас. Или через пару секунд. Или же… когда-нибудь сейчас.        Пожалуйста, не убивай меня.        Ты не слышишь ни звука.        И наконец открываешь глаза, чтобы посмотреть, что происходит.        По белоснежным скулам Санса проложили дорожки светло-красные слёзы, и глаза ярко сверкают в глубине глазниц. Руки у скелета безжизненно опущены, и в тонких пальцах ни намёка на магию.        — Я не могу, милая, — сипло произносит Санс. — Уже не могу. Оказывается, это я нарушил договор, хех?..        Ты улыбаешься ему в ответ — немного грустно, потому что-то, что между вами, не должно было быть. Ему нет здесь места…        …но оно здесь.        — Я тоже полюбила тебя, Санс, — едва слышно шепчешь ты. Слова повисают в воздухе неестественной дымкой. Их не надо было говорить раньше, лишь сейчас, и звуки продолжают витать слабым шёпотом, словно эхо. — Я тоже.        Санс глухо смеётся и притягивает тебя к себе. Ты чувствуешь, что в который раз начинаешь плакать — слёзы обжигают ледяную кожу, и скелет всё стирает тебе их фалангой большого пальца.        — Как же это глупо, говорить такое именно сейчас, — говорит он. В голосе у него — слепое отчаяние. — Когда нам осталось так мало.        А тебе и всё равно.        — Мы всё равно будем вместе, Санс, слышишь? — бормочешь ты, прижимаясь к такому уютному и мягкому свитеру скелета. — Мы нужны друг другу.        Две красные души.        Одна — едва не ставшая серой, едва не утратившая свою решительность.        И другая, нашедшая её в первой.        Две половинки одного целого, того самого, что не может существовать друг без друга.        — И я тебя люблю, цветочек.        Жаль, что вы не встретились немного раньше и где-нибудь в другом месте.