Доктор с Монтегю-стрит

Спустя три недели после смерти Шерлока Холмса, когда этот невозможный человек вдруг бросился с крыши (почему? почему он так поступил?) доктор Джон Уотсон сменяет адрес, переехав на Монтегю-стрит. Дом совсем небольшой; если встать в парадных дверях, открыв двери черного хода, то пуля пролетит в переулок и ударится в стену, брызнув крошевом старых стенных кирпичей. Вещам Джона едва достаточно места, не говоря уж о чем-то, что Шерлок оставил ему (всё; потому что так было сказано в завещании: кроме немногих вещей, представляющих семейную ценность, о чем будет сказано ниже, – доктору Джону Уотсону. Я оставляю тебе всё, что имею. ВСЁ. Позаботься о моем городе, Джон.). Он разбирает имущество Шерлока и берет с собой несколько самых дорогих для него вещиц, самых памятных, а еще – его книги и оставленный им архив, прежде чем в последний раз запереть за собой эту дверь и открыть новую. Джон Уотсон, поселившийся на Монтегю-стрит, больше походит на ветерана войны, чем тот, что когда-то жил с Шерлоком, на старой квартире. Он ходит опять в своих старых армейских ботинках, разношенных и удобных; они были частью его униформы в Афгане. Хоть, по правде сказать, это лишь потому, что одна его пара ботинок – в крови Шерлока, а на другую стошнило Гарри. Но хотя он вычистил те, что испортила Гарри, и выбросил те, что промокли от крови, он всё еще носит свои, армейские. Они заставляют его держаться прямее.

________________________________________ ________________________________________

Медпункт, где он начинает работать, находится неподалеку от Британского музея, в достаточно скучной части Лондона. [1] И в полном упадке. Врач, которого он заменяет, продержался только два месяца, прежде чем сбежать от обилия пьяниц, жертв уличных драк и собачьих укусов, с которыми чаще всего приходится сталкиваться, – словом, от реалий жестокого мира. А оставшийся врач, под началом которого он формально числился, должен вскоре уйти на пенсию, и почти всё время вполпьяна – с налитыми кровью глазами, красным носом и бутылкой бренди, припрятанной сбоку, в ящике его стола. Это место уж точно позволит твердо встать на ноги. «Позаботься о моем городе», — сказал Шерлок. Он начнет отсюда. Первое, самое первое, что он делает, – потому что он чертовски хороший доктор, – это тратит три дня, разбираясь с записями приема пациентов. Велись они кое-как, но зато в электронном виде, и, к счастью, все загружены на главный сервер Национальной службы здравоохранения, что означает, что он может работать с ними прямо из своего нового дома. Он использует ноутбук Шерлока. Он всегда предпочитал «макинтоши», это то, что они использовали в медицинской школе, и, в любом случае, ноут Шерлока побыстрее, и там намного лучше аккумулятор. То, что он видит, заставляет его поежиться, представляя, чем ему предстоит заниматься. Всё в порядке. Ему нужно настоящее дело. Что-то, что, пока он бодрствует, вытесняло бы из сознания всё остальное. Пациентов много – ведь это единственная приемная врача, помимо больниц, до любой из которых еще нужно добраться, да они, в любом случае, и не для общей практики. Он составляет список больных, которых ему необходимо увидеть немедленно, основываясь на том, что написал или не написал доктор Фрейзер, и нескольких сомнительных случаях, когда мог быть неверно поставлен диагноз или выписано не то лекарство, и отдает всё это в регистратуру. Регистратор – молодая женщина по имени Мира, дочь афганских иммигрантов, мать которой звонит каждый день в 1:30, в обед, чтоб проверить ее. Мира говорит на дари [2] свободно, и Джон, к ее удивлению, начинает говорить на ее языке, поначалу не очень гладко, вспоминая и подбирая слова, но потом между ними начинается живая беседа – о стране, из которой пришел язык. И Джона на воскресенье приглашают к ним, отобедать с семьей, проживающей над магазином Londis, на углу. И он соглашается. За остаток недели он говорит со всеми людьми, с которыми запланировал, беря некоторых под особый контроль и меняя в нескольких случаях предписания. Одного пациента он отправляет в больницу, потому что у того пневмония. В воскресенье он в первый раз за четыре недели говорит на дари и пушту. [3] Они с Шерлоком делали это, когда скучали, и Джон тогда говорил на дари или пушту, хотя, в основном, это было причудливой смесью того и другого, которую он запомнил, а Шерлок переходил на язык, в котором хотел попрактиковаться, пока было не важно, кто на каком языке говорит. Ведь они настолько знали друг друга, что слова становились уже не нужны. Они к этому так привыкли, что подобное стало естественным в их квартире, когда им хотелось сказать друг другу, что двери их дома, кажется, не закрываются. А несколько раз такое случалось и за пределами их квартиры, пока Лестрейд не спросил: «Что ты говоришь?» – стоя сзади них, в переулке, где они склонились над трупом водителя грузовика. И они, стоя с двух сторон тела, ухмыльнулись, посмотрев друг на друга, – и продолжили разговор по-английски. И теперь Джону кажется утешительным говорить на том языке, что напоминает ему лучшие дни его жизни.

________________________________________ ________________________________________

Три недели его новой жизни на Монтегю-стрит, три недели, как он оглядывается через плечо, ища там оставленного позади; бессонные ночи и кофеин, очень много кофеина; и внезапная ненависть к музыке, которую играет не Шерлок, – и он прекращает войну, что ведут две враждующие группировки подростков. Это вышло непреднамеренно. Он хотел лишь, чтоб они прекратили драку, вспыхнувшую в одиннадцатом часу ночи почти у его порога. Так что он их остановил. А две ночи спустя был признан здешним Хранителем мира. Их всего человек пятнадцать, мальчишки, постепенно образующие толпу. Они не знают, что он живет в этом доме, и он сомневается, что их это заботило бы, даже если бы они знали. Он наблюдает, как они хорохорятся, оскорбляя друг друга и распаляясь, крича: «Это наш квартал!» и «Ублюдки! Мы были здесь первыми!..» А в начале одиннадцатого их разборка начинается по-настоящему. Он вздыхает, вновь натягивает ботинки, думает о своем оружии, незаконном и хранящемся на дне сундука, в безопасном несгораемом ящике, но не достает его, чтоб засунуть за ремень за спиной, а берет свою сумку. Он держится в тени и изучает ситуацию. В схватке двое, у обоих ножи. Они уже зацепили друг друга – рука порезана у одного, щека – у другого, и хорошо еще, что глаз не задет. У одного, очевидно, ушиблены ребра, а, возможно, и у обоих, судя по тому, как движутся спорщики. Мысленно он считает до трех, прежде чем ринуться в драку, разоружая обоих в течение четырех секунд. И вступает в беседу – лучшим голосом капитана Уотсона, тем, при звуках которого Майкрофт и его порученцы, и даже его прежний командующий вздрагивали и слушали, что он должен был им сказать. Потому что Джон Уотсон обычно прав. — Прекратите немедленно, — говорит он, очень четко и раздельно произнося слова. Все замирают. И таращатся на него. Джона это не удивляет. Он знает, что невысок, и рубашка его не заправлена, а свободно висит, а рукава закатаны, потому что он мыл посуду; но при этом поза и выражение говорят совершенно ясно, кто сейчас главный здесь. Он использует всё, что когда-либо изучил, чтоб стать самым значимым из собравшихся. Всё это прекрасно работает. — Сели все. — Большинство подчиняется; медлят трое, это меньше, чем он ожидал. Одного он узнал – тот к нему приходил пару дней назад, погибая от аллергии. — Сядь, Энди Мак-Интош. — Энди Мак-Интош садится. — Хорошо. Вижу, антигистамины работают, — добавляет Джон «между делом», зная, что это собьет их с толку. Потом смотрит на двух драчунов и рассаживает их подальше, игнорируя сердитые взгляды, которые те друг на друга бросают, пока он осторожно снимает с одного из дравшихся куртку. Быстро – давящую повязку на поврежденную руку, а другому – обработать порез на щеке: к счастью, тот неглубокий, даже швы не понадобятся, только гель нанести, чтобы склеить края, и заклеить пластырем. То, что здесь только уличный свет, – не помеха. Он работал и при свете луны или звезд – и без света вообще. — Хорошо, у кого тут есть аэрозольная краска, пусть выберет самый яркий цвет и проведет линию через дорогу в тридцати ярдах отсюда в обоих направлениях, а потом возвращается. — Мальчик, не больше тринадцати, Крист, подчиняется, и бежит, чтобы провести обе линии. Джон краем глаза видит это; в основном же, его внимание сосредоточено на молодом человеке с резаной раной трицепса. — Имя? — рявкает Джон, аккуратно скользя ножницами по рукаву рубашки. — Джордан, — говорит неохотно боец. — И моя рубашка… — Меня не волнует рубашка, — отвечает Джон, дезинфицируя кожу вокруг раны и выжидая немного, пока начнет действовать местная анестезия. Он не жесток. — А вот то, что рукой ты не сможешь владеть, если рану сейчас не зашить должным образом, меня очень волнует. Хорошо, — говорит он снова, проверяя чувствительность после введенного обезболивания. Когда Джордан не реагирует, он начинает шить, используя пинцет, чтобы протаскивать иглу. — Вы все видите те линии; они означают, что между ними не должно быть никаких столкновений. Меня не заботит, как. Никакой конфронтации, никаких драк. — Он завязывает нить и начинает обертывать руку бинтом. — Джордан, явишься через пять дней в медцентр, чтоб снять швы. А тем временем, мы собираемся разобраться в этом, как я делал это в Северной Ирландии. Вы все, — он смотрит на группу, где в одежде у каждого присутствует что-то зеленое, — принесете несколько пакетов куриной грудки в общественный центр в четверг, в пять часов. Их можно купить за десятку три штуки. Вы все, ребята. Ваша группа, — Джон смотрит на тех, кто одет в черно-белое, и внезапно чувствует себя опустошенным. Он не привык к этому. — Принесите любые овощи, что, по вашему мнению, подходят для карри. [4] Ожидается, что все вы придете, или не получите права голоса в обозначении границ. Мы собираемся сесть и поесть, как цивилизованные люди, а не пещерные дикари, которыми вы, кажется, себя считаете. — Он многому научился, лишь наблюдая, как Шерлок разговаривает с полицией, и презрение показать умеет. И использует всё это, чтоб выразить, что он думает об этих спорщиках. — Док, — обращается к нему Энди, и это напоминает ему, что он был капитаном Уотсоном, и люди кричали ему: «Док, нужна ваша помощь!». — А как это – как в Северной Ирландии?.. — В четверг, — это всё, что он говорит, и ждет, пока все разойдутся, прежде чем он методично собирает свою медицинскую сумку и уходит домой.

________________________________________ ________________________________________

Четверг наступает быстро. Шерлок оставил ему небольшое состояние, потому теперь можно не беспокоиться о хлебе насущном, и он делает крупный заказ индийских лепешек в заведении, что торгует едой на вынос, находящемся через две улицы. Они появляются неуверенно и не сразу; сначала приходят те, кто приносит ингредиенты, и остаются на кухне, помогая готовить, добавляя, по его указанию, в большой горшок травы и специи. Рецепт из Афгана, так что всё должно получиться, только он заменяет козье мясо куриным. Уже почти шесть, когда всё готово и подано, пластиковые тарелки расставлены на шатких откидных столиках, и все рассаживаются, приступая к трапезе. Пришло больше народу, чем те пятнадцать, что были вначале, и, кажется, они расслабляются за едой. Когда все тарелки пустеют, и весь мусор собран и помещен в мешки, Джон встает, помещая на стол большой план улиц формата A3. Собравшиеся глядят на него в замешательстве, но некоторые, кажется, начинают понимать. — Я хочу, чтобы каждая сторона выбрала по два человека, которым вы доверяете, представлять и отстаивать интересы группы. — Четверо выходят вперед. — Назовите себя, — говорит Джон. Они представляются; три мальчика и девочка, пальцы которой в пятнах автомобильной смазки. (Джордан, залатанный на славу, и его оппонент Френки; Доусон – здоровенный парень с тихим голосом, и девочка, представляющаяся просто как Шу-гА //англ. Sugar - «сахар»//), «потому что я даю двигателю самую сладкую мелодию». Джон пожимает всем руки, и они отвечают с большей благосклонностью, чем он ожидал. Он дает Доусону зеленый карандаш, а Френки – черный, и заставляет их отметить на карте их нынешние границы – они пересекаются. Спорная территория простирается от развлекательного центра до его дома. Тогда он берет желтый карандаш, того же цвета, что и смайлики, и линии аэрозольной краски, проведенные на дороге. — Я отмечаю эти зоны как нейтральные, — говорит он. — Мне всё равно, с кем вы столкнулись. Там, где на карте есть желтый цвет, это не имеет значения. — Он раскрашивает область вокруг своего дома, приемной врача, школ и парков и развлекательных центров. — Желтый цвет – мой, — говорит он, игнорируя факт, что всё распространяющиеся граффити («Я ВЕРЮ В ШЕРЛОКА ХОЛМСА») просто кричат на прохожих тем же ярким цветом. Он знает, кто за это ответственен: лишь одному человеку известно было значение этого цвета. Джон ждет, что в любой день тот появится на его пороге. Но, утверждая желтый, как собственный, он чувствует, что становится немного похожим на Шерлока. Им требуются три часа, чтоб провести границы, с которыми соглашаются все. Джон оставляет последнюю аккуратную копию и ставит на ней дату. Впредь с любыми спорами должны будут приходить сначала к нему, а потом уже выяснять отношения с кулаками.

________________________________________ ________________________________________

В течение месяца он фактически управляет медпунктом. Две его медсестры хороши, компетентны и сострадательны, и постепенно они сокращают часы работы доктора Фрейзера, намекая о будущей пенсии. Пока, похоже, это работает. Тот приходит менее пьяным и подумывает об уходе на Новый год. Джон видит, как граффити распространяются по городу, и потихоньку вносит свой вклад, дав Энди и Разу (которые, наконец, проявились однажды) по десять фунтов и прося их купить еще желтой краски. Они понимают, и две ночи спустя желтые сообщения покрывают всю улицу. Но, в основном, он просто не вмешивается, предоставив другим защищать имя Шерлока. Пусть другие (Майкрофт) занимаются этим. Джон лишь продолжает Работу, зная, что для Шерлока было бы более важно. Он начинает готовить к обеду больше еды, чем это необходимо (специи карри успокаивают, добавляя немного необходимой энергии в его жизни), и приглашает любого, кто хотел бы присоединиться к нему. Часть Бездомной Сети, кажется, приняла его в качестве нового человека, с которым они могли бы поговорить, поэтому они приходят по нескольку раз, как и местные семьи (порой бедность здесь ненамного лучше, чем на Ближнем Востоке). Все приносят фунт-другой или что-то съестное, что послужит компонентом для блюда. Он не возражает против того, чтоб они вносили свой вклад, но оплата – это уже явно лишнее; у него теперь более чем достаточно денег. Он вообще не против компании, с людьми как-то легче, наслаждается беседой и поощряет гостей говорить на всех языках, какие они только знают. Таким образом, у них за обедом звучит дари, и английский, и пенджабский [5], французский и испанский, а также гэльский и польский. Миссис Хадсон однажды приходит с визитом, и вскоре уже появляется у них регулярно, раз в неделю. Его жизнь снова входит в колею. Он всё еще скучает по Шерлоку (господи, как он по нему скучает!), но это похоже на жизнь без правой руки. Он всё еще может функционировать, и, если упорно трудиться, он может функционировать хорошо.

________________________________________ ________________________________________

В конце июля забираются в его дом, когда он работает в утренней смене. Забирают его телевизор, DVD приставку и жестяную банку из-под печенья, которую он оставил вчера на кофейном столике, ощутив вдруг потребность оживить минувшие воспоминания, прикоснуться к ним. Эта банка – причина того, что на ланч он идет домой. Там – всё, что имеет ценность, и он должен был бы убрать ее перед сном. Комната в беспорядке теперь, дверь осталась открытой, но единственное, что отсутствует, – это банка и телевизор. Техника его не волнует. Он прибирается и повсюду ищет коробку. К концу обеда он должен признать поражение. Джон не идет в полицию. Местные жители – симпатичные люди, а в полицейском участке работает Мэри Морстен, которой он нравится. Она уже дважды приглашала его куда-нибудь выйти, и он каждый раз отклонял это. Так что он возвращается на работу и говорит Мире, которая тут же пишет семье, а уж те всем рассказывают о случившемся. Через три часа вора, словно лягушку, волокут к нему Энди (несущий ответственность за многие желтые надписи, наводнившие всю округу) и Тоби – молодой толковый автомеханик, работающий в гараже. Помогающая ему Шу-гА держится немного поодаль, с интересом поглядывая на него. — Телек я уже продал, — бормочет мальчик. (Господи, он действительно мальчик, не больше шестнадцати). — Но у меня осталась ваша коробка. — Я так и думал, — отвечает Джон. — Тебе было бы сложно продать ее. То, что в ней находится, либо бесценно, либо ничего не стоит вообще, — добавляет он сухо, забирая банку у мальчика, неловко стоящего между Энди и Тоби. Он ставит ее на стол Миры, чтоб проверить, всё ли на месте. Все его медицинские свидетельства там, он кладет их возле коробки вместе с его наградными листами и документами на медали. Шерлок говорил, что он до смешного увешан ими, и Джон склонен с ним согласиться. Однако, он проверяет свой Крест Георга [6] / George Cross/ – за тот день, когда он и половина его патруля оказались в ловушке в надворной постройке – вместе со взволнованным отцом и находящейся в родах женщиной, и он пошел к дверям, останавливая стрельбу и крича: «Прекратить огонь! Я пытаюсь принять ребенка!» – и затем родилась здоровая девочка, которой счастливая мать дала имя Хана – в честь Ханны, матери Джона… и других безумных медицинских чудес, которые он сумел сотворить среди пыльной, опаленной солнцем земли… а, может и за ту полевую клинику, которую он устроил неподалеку от лагеря, или за историю с… нет, это, конечно, должно было оставаться в тайне. Это было его работой – спасать жизни и сердца, что стучали, надеялись, жили и встречались ему в его странствиях, когда он объехал полсвета. Он проверяет Военный Крест – за то, что он был единственным офицером, чтобы организовать защиту и действительно защищаться, а также заботиться о раненых в течение двенадцатичасовой осады. Практически, все выжили. Есть еще несколько не столь значимых наград, к которым прилагаются наградные ленты, и приказы, в которых он упоминается, за стойкость и мужество под огнем, за энергию, профессионализм и находчивость в исключительных обстоятельствах. И медали, которыми награждали всех ветеранов этих компаний, наряду с благодарственными письмами от многих и многих, чьи жизни он спас. И память о тех, кого спасти он не смог. — Это – всё вы, да? — спрашивает мальчик, и Джон снова думает, что тому шестнадцать, и он действительно должен быть в школе. — Нет, — говорит он, аккуратно заворачивая Крест в его упаковку. — Это был Крест Георга, так ведь? — говорит мистер Диллхью; ему семьдесят шесть, у него диабет, но он всё еще достаточно крепок. — И одна из этих – «За выдающуюся отвагу» / Conspicuous Gallantry /. Те, кто их получил, – храбрецы, честь им и хвала. Джон, прикусив губу, прячет улыбку, и внезапно чувствует благодарность, что судьба забросила его в этот неспокойный район Столицы. — Они – мои, — признает он тихо. — Прежде, чем я по ранению вышел в отставку и попал сюда, я был в армии. Они – с моей воинской службы. Это – довольно приемлемое объяснение, исключающее те два года, которые он провел, носясь со своим сумасшедшим по лондонским улицам, но всё еще достаточно точное. Он извлекает последний предмет, что хранится в коробке, игнорируя перешептывания, вокруг. Для него, несомненно, это самая драгоценная вещь (кроме Страдивари Шерлока, спрятанного глубоко в шкафу), и хранит он ее по чисто сентиментальным причинам. Разбитые карманные часы из латуни, с инициалами S.H. на передней крышке. Они принадлежали еще прадеду Джона, а затем – его деду, сначала – Соломону Хартфорду, а затем – Сэмьюелу Хартфорду, который руками в старческих пятнах осторожно передал их своему пытливому внуку. Джон хранил и берег их, а, узнав день рождения Шерлока, добавил цепочку, и на задней крышке часов выгравировал слова, что однажды Гарри сказала о Шерлоке и что заставило всех рассмеяться, а Шерлок подарил ему одну из своих редких застенчивых улыбок. «Моему партнеру в преступлении. Дж.» — гласила надпись. Он отдал часы Шерлоку в том январе, и с тех пор детектив никуда не выходил без этих часов. Их нашли при нем, когда он умер, в лаборатории Бартса, со спрятанной внутри них запиской. «Я любил тебя, как только мог». И на обороте, почти запоздалая мысль: «Нет никакой трагедии» . Это было смешно, потому что мысль о том, что Шерлок писал это после того, как Джон в сердцах выбежал из лаборатории, была одной из самых трагических, о которых он только мог думать. — Итак, кто заплатил тебе? — спрашивает Джон легко, убирая все вещи и закрывая крышку с металлическим щелчком. — И могу поздравить тебя с профессиональной работой: дверь ты вскрыл очень ловко, едва заметно. Куда лучше, чем смог бы я. — Он печально улыбается, забирает коробку и прикидывает, что делать дальше. — Ладно, вот что. Завтра вечером, вместе с семьей, жду тебя на ужин, скажем, к семи. А сейчас ответь мне на два вопроса – «да» или «нет». У человека, который заплатил тебе, был зонтик? Мальчик качает головой. — Тогда это потрясающе красивая женщина? Она вечно шлет сообщения по телефону; у нее шикарный автомобиль и страшный водитель? Мальчик кивает. — Хорошо. Спасибо, что вернул мне всё. Это было разумное решение. — Что-то в тоне доктора дает понять, что, в противном случае, у мальчика были бы большие проблемы – такие, каких тот и представить не мог. — Теперь можешь идти. Парень тут же смывается. — Спасибо, что привели его, мальчики, — говорит он, потирая ладонью лицо и рассматривая варианты. — Теперь несколько странных вопросов. Мистер Диллхью, не одолжите мне зонтик? И покажите, пожалуйста, где ближайшая камера видеонаблюдения. Старик вручает его запрашиваемый предмет, а Джон отдает ему свою коробку, которую тот обещает беречь как зеницу ока. — Они появились примерно через неделю после того, как вы поселились здесь, — говорит Энди, который знает, конечно, расположение каждой камеры в этом районе из-за своего стремления рисовать на улицах. — Разумеется, — Джон умолкает, и любой человек из Нового Скотланд-Ярда знает, что это – опасная тишина: такая же, как была, когда Джон в одиночку скрутил двух подозреваемых во время погони или готов взорваться и отругать за мелочность Андерсона и Донован. — Проводи-ка меня туда. Они приходят; Джон минуты две изучает камеру, и та поворачивается к нему. — Это… жутко, — ворчит Тоби и подозрительно смотрит на него. — Не столь жутко, как человек, управляющий этим, уверяю тебя, — говорит Джон. — Вы знаете Большого Брата? — Тоби недоверчиво глядит на него, и Джон морщится и тихо смеется. — Да, к сожалению. Джон держит зонтик так же, как это делает «Большой Брат», и начинает выстукивать им по земле. -. . -/-..../-.....-..../-..-/-..-./-.-/...-..-. Вытащите из моего дома жучков, — передает он букву за буквой. — -.-..-/....-...-./..-.-...-../../-..-/-....-.-.-.-, которых вы насажали туда. Сейчас же, пока меня нет. — Он делает паузу, а потом начинает более длинное предложение. И с огромным удовольствием сообщает: — .-./-..-.-../-.-/-.-.. / - ….-/-…./-..-./../-..-/-….-.-.-.-/.-..-...-../-.-..-/-..-/.-...-.-.... …./......-..-..-.-.-.-/.-...-.-/-./. …-..-.-.-...-.-./../-.-..-./-.-.-.-./.-/-..-.-.-./.-.-.-.-.-.-.-../-/-.-..-/.-.. - …./…-..-.-.-/.-....-.-.../...-...-.-.-.-/ — Если, когда я вернусь, они всё еще будут, вспомните, что Шерлок оставил мне всё. И мне будет совсем не сложно раздражать вас. И на этом заканчивает. Звонит его телефон. Команда для демонтажа отправлена. М.Х. Джон вновь обращается к камере. — -.-.-./…..-.-../-..-.-/.-..-.-.-.-/-…./-..-.-./-....-.-../-.. – Удостоверьтесь, что они закроют за собой дверь. Он отворачивается, вращая зонтик так же, как это делал Майкрофт при их первой встрече. Он знает, что намек будет понят, и его сообщение примут к сведению. Оставьте меня в покое. Разобравшись с Большим Братом, он возвращается к послеобеденному приему в своем медпункте, занимаясь несложными, небольшими вопросами, не влекущими риска международных инцидентов. Хотя, думает он, ощущая, как снова ноет нога, и используя правую руку, чтоб закрыть дверь тем вечером, в этом-то, может быть, и проблема. КОММЕНТАРИИ [1] Спутниковая карта местности, где отмечена Монтегю-стрит: https://hostingkartinok.com/show-image.php?id=8e7527fbe1143e7571c882be35536b22 [2] Дари́ دری — язык таджиков Афганистана, распространен, главным образом, в его северных и центральных провинциях, в Кабуле, а также в северном Пакистане, и в восточном Иране. Является языком межэтнического общения в Афганистане. Общее число говорящих – более 17 миллионов человек (2017, оценка). Носители дари в качестве родного языка, составляют в Афганистане около 50 % населения. ВИКИ. Звучание: английское «Я иду» - I am going (Ай эм гоуин) – в Афганистане звучит как «ман дер хал-и рафтон хастам». https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B0%D1%80%D0%B8 [3] Пушту́ – один из восточно-иранских языков. Является официальным языком Афганистана (вместе с дари) и некоторых регионов Пакистана. Распространён по всему южному и юго-восточному Афганистану и северо-западному Пакистану, а также в пуштунской диаспоре. Выдержка из Калама Рахмана Бабы: زه رحمان په خپله ګرم يم چې مين يمه چې دا نور ټوپن مې بولي ګرم په څه Zə Rahmɑn pə xpəla gram jam t͡ʃe majan jama t͡ʃe d̪ɑ nor ʈopan me boli gram pə t͡sə «Я, Рахман, виню себя в том, что я влюблён, Для чего же меня в этом винит остальной мир?» Пословица (маталь): اوبه په ډانګ نه بېليږي Obə pə ḍāng na belegī «Воду не оградишь забором» (то, что по естественным причинам должно быть вместе, не может быть разделено). И дари, и пушту относятся к иранской группе индоевропейской языковой семьи. Вики. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%83%D1%88%D1%82%D1%83 [4] Ка́рри — название разнообразных распространенных на юге Индии пряных густых жидких блюд из тушеных овощей, бобовых и/или мяса. Карри обычно приправляются пряной смесью приправ и, как правило, подаются с рисом. Смесь приправ для карри именуется так же. Вики. [5] Пенджа́б — северо-восточная провинция Пакистана, а также штат на северо-западе Индии. Пенджабский язык (или пенджаби) относится к индоарийским языкам индоевропейской языковой семьи. [6] Георгиевский крест или крест Георга (GC) — высшая гражданская награда в Великобритании и Британском Содружестве. Является гражданским аналогом военного креста Виктории. Дается гражданским, а также военным лицам, за храбрые и мужественные поступки, совершенные не на поле боя, либо не подпадающие под статуты военных наград. Учрежден 24 сентября 1940 года королем Георгом VI – тем самым, которого сыграл Колин Фёрт в оскароносном фильме «Король говорит!» Награда представляет собой серебряный прямой равноконечный крест. В центральном медальоне креста рельефное изображение Святого Георгия Победоносца, поражающего мечом змея. По окружности медальона девиз: «FOR GALLANTRY». Между сторонами креста расположены небольшие монограммы короля Георга VI (без корон). Задняя сторона креста гладкая; на ней гравируется имя награжденного и дата награждения. Размер креста 48х46 мм. Крест через прямоугольную рамку крепится к ленте темно-синего цвета. Рамка украшена изображением лавровых ветвей. Для повседневного ношения предусмотрена розетка или планка из ленты тёмно-синего цвета, поверх которой крепится миниатюрное изображение креста. http://webarchive.nationalarchives.gov.uk/+/http://www.operations.mod.uk/honours/images/gc_obv.jpg https://assets.publishing.service.gov.uk/government/uploads/system/uploads/image_data/file/57625/George_Cross_copy.jpg