Апокалипсис после нас

Я устала. Каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту, чувствуя, как болят и ноют мышцы из-за сломанных пружин в кровати. Конечно, я могла бы попросить кого-нибудь перетащить из любой свободной комнаты целую кровать, но… Я просто не хочу. Сухой прохладный воздух из вентиляции надо мной обдувает мою шерстку, заставляя меня еще сильнее съеживаться в и без того холодном помещении. Бетонные стены этого места давят на меня тем больше, чем быстрее они пустеют. Раньше в этой части блока жило около полусотни. Теперь осталась только я, да эхо, раздающееся тут каждую ночь, в одно и то же время, когда я иду в дамскую уборную. Мало где в блоке работали лампы освещения. Приходилось заменять перегоревшие лампы чем попало: старыми лампочками Грибова еще сталлионградского производства. Они были крупными и светили весьма ярко. А еще очень неплохо заменяли отопительные батареи. Я же решила пойти другим путем, благо, никто не обращал внимания на то, что тут делает одинокая кобыла. Лампы в своей жилой части я заменила на мерцающие гирлянды. Светили они слабо, зато красиво. В полутьме я нащупала холодный металл вентиля. Их было два, но разницы от этого не было никакой: крути что тот, что другой, из обоих текла ледяная чистая вода. Я не знаю, почему водопровод в этом месте работал до сих пор. Может быть, они просто забыли перенаправить воду в нужное русло, или, может быть, им просто не хотелось лишний раз встречаться с нами. Кто знает? Меня же радовало, что вода была и в кафетерий все еще приносили свежевыращенную еду. А еще мне нравилось, что никто не заходил ко мне. Хоть я и не любила одиночество, но сейчас оно было гораздо лучше всего. Я взяла полупустую бутылку с медицинским спиртом, стоявшую под раковиной, и вылила немного на старый, запачканный носовой платок, который я использовала как тряпку для протирки зеркала. Зеркало всегда было чистым. Но, лишь проведя тряпкой по гладкой поверхности, я чувствовала себя спокойнее. Может быть, я схожу с ума. Или уже утратила рассудок за прошедший год. Не знаю. Покончив с зеркалом, я вернула все на место: пластмассовую бутыль положила под раковину, а тряпку кинула на край — чтобы следующей ночью повторить всё сначала. Когда я подставила свое копыто под ледяную воду, я почему-то почувствовала лишь сильную усталость, моментально нахлынувшую на меня. Правда, стоит мне опять вернуться в кровать, как от усталости не останется и следа. Закончив с умыванием, я наспех вытерла мордашку куском бархатной занавески, когда-то висевшей в кинозале и приспособленной мной под всякое разное, и направилась в мастерскую, которая как раз и была раньше тем самым кинозалом. И меня не покидало ощущение, что я тут не одна этой ночью.

***

В кафетерии сегодня было меньше народу, чем вчера. Не хватало двух или трех пони. Я не знала тех, кто ушел, но я могла примерно прикинуть, сколько вообще пони оставалось в блоке. Нас было около одиннадцати из пятисот. Исключая тех, кто ушел, теперь нас восемь или девять. Себя я не считала — по сути, меня не существует официально. Мало кто помнит обо мне тут. Может быть, в другом блоке, но… Какая разница? Сегодня раздавали то же, что и вчера. Вчера — то же, что и позавчера. Позавчера… Безвкусная шангайская капуста, тягучая, как резина, и пахнущая, как старые носки. Ням-ням. За последним длинным столом, который отсюда еще не вынесли и не приспособили на нужды общества, обедали оставшиеся тут пони. Во время обеда, завтрака и ужина никогда не было слышно разговоров или хотя бы чавканья. Гробовая тишина, не прерываемая даже скрежетом ложковилок о керамические миски, повисла тут, как и в каждом уголке трехэтажного блока. Каждый из сидящих тут старался съесть свою порцию побыстрее и спрятаться в своем тихом уголке, подальше от остальных. Кто-то царапал на стенах странные философские монологи о смысле жизни, кто-то пытался мастерить что-нибудь полезное для хозяйства, вроде бойлера, дабы хоть из одного крана текла теплая вода. Иначе ее постоянно приходилось нагревать, а нужное для этого напряжение подавалось в строго определенные дни, обычно в три или четыре часа ночи. Можно, конечно, было мыться и холодной, но, согласитесь, это совершенно неприятно. Тут всегда было нечего делать. У меня раньше был один знакомый, приносивший книги. Целую кучу книг. Но это было так давно… Правда, он был не единственным, кто что-то мне приносил. Каждый раз, когда нам приносили продукты, возле дальней стены появлялись банки с краской, кисти или что-то тому подобное. Самое главное тут было убедиться в их наличии как бы невзначай, чтобы лишний раз не привлекать ничьего внимания, хоть всем и было совершенно все равно. Обычно я оставляла записку, где указывала, что мне нужно. И обычно мне это приносили. Полупустые банки, где на донышке оставалась краска, ссохшиеся кисти, которые приходилось долго отмачивать в растворителе, различная ткань, временами очень недурственная и даже не прогрызенная насквозь молью, и тому подобное. Все это мне было нужно. Я ведь уже говорила, что тут жутко скучно?

***

“...о, вот исход Многожеланный! Умереть, уснуть; Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот оно!”. Дверь скрипнула со стороны зрительного зала, заставив меня отпрыгнуть назад по направлению к гримерке. В этот момент, прежде чем я успела разглядеть в темноте пони, похожего по виду на жеребца, я была рада, что не смазывала здешние двери. Прежде, чем незнакомец, невесть откуда взявшийся тут глубокой ночью, успел что-то крикнуть мне, я уже вовсю баррикадировалась в гримерке, попутно срывая с себя домотканое платье, сшитое мною из разных тканей: что-то из бархатных занавесок кинозала, который по совместительству был театром, что-то из синтетики, когда-то бывшей джинсами. Все это либо пропахло машинным маслом и бензином, либо чуть-чуть отдавало запахом клопов. Если это был один из тех, о ком я думала, то эта баррикада из старой защелки на двери надолго его не задержит. Да мне и не нужно надолго — лишь бы переодеться во что-нибудь поприличнее… Ночной гость, как ни странно, не стал сходу выламывать тяжелую железную дверь, а трижды громко постучал. — Я не хотел вас прерывать! — крикнул он. — Просто… — Что вы вообще забыли тут в два часа ночи?! — платье теперь представляло собой жалкое зрелище: все изорванное, измятое. Я потратила на него целую неделю, чтобы хоть как-то соответствовать персонажу, но теперь… Я даже, кажется, прорычала от злости на пришедшего сюда пони. Но он, конечно, этого не услышал. — Ну, я мог бы задать тот же вопрос и вам!.. — Пять шагов от двери! — крикнула ему я и слегка приоткрыла дверь. Незнакомец действительно отошел и, кажется, даже дальше пяти шагов. Освещалось помещение лишь свечами, расположенными на сцене, и керосиновой лампадкой, стоявшей внутри гримерной, которая сейчас находилась за моей спиной и не давала мне разглядеть морду пришедшего, а ему — мою. — И ради богинь, не орите. Вы тут что, новенький? — Извиняюсь, мисс, честное слово!- теперь он перешел на полушепот. — Я просто наблюдал за вами некоторое время… — Так вы еще и шпионили! — прошипела я, на что незнакомец начал оправдываться. — Нет, нет, что вы! Просто, ну, я живу тут неподалеку, буквально через пару комнат и… — Это пока что ничего не меняет! И вообще, с вас новое платье! — Да, да, кстати, о платье! — пони тут же подхватил новую тему. — Оно просто изумительно! Ну, в том плане, что сшить из таких материалов сценическое платье, чтобы оно было примерно похоже на то, которое носил… Вот же подхалим. Ну ладно, пусть продолжает. В конце концов, нет ведь ничего плохого, что я стою тут, в темном зале, ночью, и слушаю похвалы от совершенно незнакомого пони, да? — Да и ваша актерская игра весьма неплоха. — Неплоха? — почему-то я почувствовала себя обиженной. Очень обиженной! — Ну, понимаете, для этой роли все-таки не хватает харизмы. Вы все-таки кобыла, а играть должен жеребец. Но я вам говорю, для кобылы вы играли очень неплохо эту роль! Даже грим подходящий! — Сколько же вы там стояли? — я подтащила к себе лампаду и медленно начала обходить пони, стараясь держать его в поле своего зрения. Незнакомец же старался держаться в тени, видимо, боясь что-то показать. — Час? Два? Знаете, это весьма неприлично, стоять и глазеть на беззащитную одинокую кобылу, которая в столь поздний час пытается разыграть один из монологов, ставший Великой и Вечной классикой? — Каюсь, но… — он сделал шаг вперед, так, что свет от лампады теперь позволял разглядеть лишь контуры его тела, — я не мог позволить себе прервать нечто столь милое. — Милое? — выход теперь был за моей спиной. Мой ночной гость это понимал и старался задержать меня подольше, прежде чем я бы растворилась во мгле. Не знаю, почему он решил общаться именно со мной, и, признаться честно, не хотела знать. Теперь, благодаря нему, мне придется искать какое-то новое место, что меня ничуть не радовало. — Редко когда увидишь, чтобы кто-то делал что-либо с такой самоотдачей... Ох, ну что за подлец! Какая лесть, какая ужасная, жуткая, омерзительно раздутая, всеобъемлющая, поистине вселенских масштабов, лесть! Каким же бесчестным, низким и ужасным пони надо быть, чтобы в общении с кобылой, полгода жившей без этого самого общения, использовать лесть! Он ведь буквально заставляет меня остановиться и слушать его! Ненавижу! — Послушайте, я знаю, у вас нет причин слушать меня и говорить со мной, но… быть может, я как-то могу заслужить ваше доверие? — Зачем вам мое доверие? Мы встретились один раз и больше, к нашему общему счастью, не встретимся, — надо держать себя в копытах и не поддаваться на этот дешевый прием. А то, что будет дальше? Начнем общаться, ходить друг к другу в гости, дружить… б-р-р! — Доверие, дружба. Разве вам тоже не хочется поделиться с кем-нибудь своими секретами? — Нет. Не хочется, — я пыталась говорить как можно более убедительно. — Не верю, — он сделал ещё шаг вперед, а я так и осталась на месте. По ощущениям, это был земной пони, примерно в полтора раза крупнее меня. Но клянусь, свет не позволял увидеть ничего, кроме дискордовых очертаний и контуров. Я просто общалась с тенью. Быть может, я все-таки сошла с ума? — Если бы не желали общения хоть с кем-либо, стали бы вы говорить со мной? Вы уже пять минут как могли уйти в свои апартаменты… — Ладно, сдаюсь. Убедили, — какая-то странная усталость навалилась мне на плечи, как только я призналась, что мне нужно общение. Нет, я и раньше это признавала, когда во время бессонной ночи читала и перечитывала старые книги по инженерной механике и термодинамике, но всё же тогда я могла убедить себя, что проживу и без этого. А тут… странно. Это сравнимо с чувством поражения после долгой, упорной, но всё же бессмысленной борьбы. Ни злости, ни ярости, просто усталость. Вот надо же было этому дискорду приходить сюда?! — Я знаю, что вы не примете мою дружбу просто так. Да и с моей стороны это было бы нечестно. В конце концов, я шпионил за вами, напугал вас и… Что я могу сделать для вас, чтобы вы начали хоть чуть-чуть мне доверять? Поймите, мне, действительно, хотелось бы дружить с вами. — Сделать? — он озадачил меня этим вопросом, да так, что я, поставив лампаду, присела на пол в глубоких раздумьях. — Что вы можете сделать?.. — Не обещаю, что добуду вам звезду с неба или сверну горы, — пошутил он. — Но если, конечно, постараться… — Давайте без шуток. Вы мешаете мне сосредоточиться. — Разве у такой разносторонней пони, как вы, нет каких-то проблем, которые мог бы решить такой пони, как я? — И без лести. — Ладно, молчу, — с тенью обиды в голосе ответил он. У меня, конечно, много чего не было. Горячей воды, номера «люкс» в каком-нибудь пятизвездочном отеле в Мэйнхеттене, всеобщего признания, особенной пони, которая по совместительству еще и диджей на радио, и много чего еще, что я постоянно видела у главных героинь всяких глупых кобыльих романов. Да, не лучшая пища для ума, но выбора особо не было: либо это, либо порнография (откуда она тут вообще?!), либо прикладная физика. — Знаете что? Мне кажется, я знаю, что вы можете для меня сделать. Это, конечно, за гранью фантастики, но вы ведь сами сказали, что я могу требовать что угодно. — Не томите, — интересно, почему он говорил как-то, литературно? Я знаю только одну причину, почему пони так говорят, но не думаю, что он до того, как начать за мной слежку, несколько недель без отрыва читал великих драматургов и поэтов. — Что вы хотите? Счастье для всех, и пусть никто не уйдет обиженным? Чтобы все закончилось солнцем и радугами? Увидеть второе пришествие Селестии? — Я же просила не острить! — прикрикнула на жеребца я. — Нет, я прошу кое-что действительно необычное. То, что вы назвали — это так, мелочи, любая малолетняя кобылка из подземелья справится с этим месяца за два, а у меня действительно есть важное и опасное задание, полное приключений, опасностей, несбыточных мечт и… Мне показалось, он улыбнулся. Я этого не видела, но клянусь, я чувствовала! — А вы тоже любите пошутить? — Профессиональное… — так, он снова уводит разговор. Вот ведь прохвост! — Итак, вернемся к делу. — Я весь внимание, — неожиданно серьезно ответил он. — Мне нужны струны. Повисла гробовая тишина, прерываемая легким гудением кондиционера. — Серьезно? — кажется, он тихо ржал про себя. — Заводские. Соль и ля, но по-хорошему, конечно, было бы неплохо заменить весь комплект. Этой электрогитаре уже очень много лет… — Хорошо. Завтра, в это же время, я приду к вам и отдам струны. Весь комплект. — А если не вернетесь? — Ну, тогда считайте меня лжецом и подлецом и презирайте. По копытам? — он протянул мне свою мускулистую ногу. — По копытам.

***

В чем разница между обычным мелом и побелкой для стен и потолков? Правильно, ни в чем! Ну, разве что, мелом удобнее работать. Конечно, любой нормальный пони бы делал чертежи не на стене, а на бумаге, используя для этого не побелку или детские восковые мелки, а остро заточенные карандаши на пару с ластиком и транспортиром, но мы ведь не ищем легких путей! Тот пони так и не пришел к назначенному времени. Значит, теперь я имела полное право считать его лжецом, подлецом, и что он там еще говорил? Ах, да, презирать! Конечно, я была этому не удивлена. Многие обычно заявляют о куда большем, чем могут сделать, такова уж их природа. Лучше казаться, чем быть — таков их лозунг по жизни. А потом они запирают обычных пони тут, чтобы они делали для них всякие чертежи или иную умственную работу, или как они говорят, «отрабатывали потраченный на вас обществом ресурс». Я работала над многими проектами. Этот, чертеж которого сейчас находился на старой бетонной стене, повидавшей не одно поколение, был самым амбициозным в новой истории. Дискорд, да если это действительно будет работать, меня можно признать хорошим инженером и конструктором, потому что о таком не мечтали даже великие того времени. Дело было просто. У вас есть избыток ресурсов, а у кого-то этих ресурсов недостает. И вы берете свои излишки и продаете. Обычная торговля, понятная самому глупому жеребенку на свете. Вот только мало кто понимает, что торговля, в реальности, не спасение и не выход. В реальности это средство порабощения. О, я была когда-то не согласна с этим выводом. Но тогда речь шла про торговлю товарами вроде телевизоров. А если речь о воде или еде? И тот, кому вы их продаете, недостаточно силен, чтобы отнять это у вас силой, но достаточно слаб, чтобы отдать все, что у него есть, ради хотя бы глотка воды или одного листика салата? То-то же. Иногда я чувствовала себя ужасно из-за того, чем занималась. Ведь я, по сути, являюсь помощником поработителей. Ведь я тоже несу ответственность… Кто-то громко постучал в металлическую дверь. Неужели он все-таки пришел? — Сейчас, одну секунду, я… Я одеваюсь! — я начала бегать по комнате, ища старую драпировку, чтобы укрыть чертежи от посторонних глаз. Они еще не готовы, и вообще, никому, кроме меня и его, не следует их видеть. Наконец, накрыв стену материей и набросив на себя газовую шаль, невесть откуда добытую одним из моих «знакомцев», я подошла к двери. — Вот, держи. Как и обещал, — стоило мне до половины поднять дверь, как жеребец подхватил ее одним копытом и одним рывком поднял до упора, попутно протягивая мне другую ногу, на которой лежали — вот чудеса! — струны. Они находились в закрытой картонной коробочке со всякими стертыми рисунками и марками качества. Так как в здравом и не здравом уме никто бы не стал наклеивать и рисовать на старой коробке, то я тут же поверила, что это заводские струны. И, как показало вскрытие, я не ошиблась. — Слушай, а зачем они тебе? — Идем! — я потянула жеребца за собой, не в силах сдержать радость внутри. Сегодня она заиграет! Я так долго представляла в своем воображении, как мой личный оркестр инструментов сыграет написанную мной музыку, а я, с горем пополам, спою сочиненную мной песню. — Давай, чего ты ждешь?! — Вот так просто? — слегка смутился жеребец, еле поспевая за мной по пути в кинозал. В кинозале горел свет сразу от трех лампад. На самом деле, где-то в глубине души я надеялась, что он придет, и заранее подготовилась. Лампадки все равно светили достаточно долго, так что их было не особо жалко. — Ты ждала меня! — кажется, он был рад. — Верила, значит… Я очень хорошо подготовилась. Я даже починила проводку, из-за чего в кинозале вновь работали розетки. Ламп тут конечно не было уже давно, но мне не нужен был свет — мне нужно было напряжение для инструментов! — И что ты хочешь сыграть? — беспокойно спросил он меня, пока я быстро вставляла новые струны, попутно настраивая гитару и все остальное. — Джаз? Рок-н-ролл? — Честно, я не знаю, — улыбнувшись ответила я, включая комбик. — Ни то, ни другое. Что-то своё. — Мне можно послушать? — спросил он, смотря на меня. Я не видела глаз, но мне казалось, что они смотрели прямо в мои. — Можешь даже подпевать, если хочешь, — я проверила, как звучит гитара, и звучала она просто божественно. Конечно, мне могло так казаться, как кажется безупречным исполнение любой мечты для страждущего, но тогда, на той сцене, для меня это был идеал. Высший предел мечтаний. Микрофон звучал, конечно, хуже, но ведь главным тут был не мой голос — главной тут была гитара. — И как ты назовешь эту песню? — с неподдельным интересом спросил он, присев на место в первом ряду, прямо напротив меня. — У неё нет названия. Просто слушай!

***

В груди не хватало воздуха от возбуждения. Меня пробивала мелкая дрожь, голова кружилась и, кажется, я покраснела. Я оттерла пот со лба и облизала пересохшие губы, потратив на это, наверное, все оставшиеся у меня силы. Наверное, я слишком переусердствовала, но результат того стоил. Мой ночной гость, который все еще не потрудился сказать мне свое имя, смотрел на меня, не моргая, пребывая в полном оцепенении. По-видимому, ему тоже очень понравилось произошедшее. Я положила гитару на пол, пытаясь восстановить дыхание. Сыграть на всех нужных инструментах одной было весьма сложной задачей, требующей огромных усилий, но мне очень хотелось верить, что я справилась. Жеребец по-прежнему сидел, замерев на одном месте и смотря куда-то вдаль. Поначалу мне казалось, что он смотрел на меня, но потом я поняла, что он увидел нечто за мной. Интересно, что? У меня внутри все похолодело, когда я поняла, что он увидел. — Ого… — наконец еле слышно промямлил он. — Не смотрите. Пожалуйста, — я рухнула на пол, взглянув на свой ночной кошмар, воплощенный на старом экране кинозала. — Почему? — жеребец в одно мгновение оказался рядом со мной на сцене. — Это же… Я никогда ничего такого не видел! Как? Как вы это сделали? — Это долгая история, которую я не рассказываю первым встречным. — Мы ведь договаривались. Я даю струны, и больше никаких секретов… — Мы договаривались о дружбе! — возмутилась я. — А у друзей разве есть секреты друг от друга? — Безусловно. Иначе дружбы бы не было, разве не так? — Вот вы, вроде, умная пони, а говорите такие глупости, — он улыбнулся и присел рядом со мной. — Слушайте, я еще никогда не видел, чтобы кто-то в наше время мог нарисовать город, глядя на который с разных ракурсов ты бы видел совершенно разные очертания. Создать на полотне город с неевклидовой архитектурой невозможно, но тебе это удалось! Это же… Это же прорыв для всей культуры цивилизации пони! Ты хоть понимаешь, что ты сотворила?! Он продолжал нахваливать меня, говорить, насколько великолепно то, что я изобразила, но он даже не представлял, насколько я ненавижу это...

***

Я с трудом разомкнула тяжелые веки. Я увидела все тот же черный потолок своей комнаты. Наверное, кошмары продолжают ухудшаться. Получается, что все это мне приснилось? Что я смогла сыграть на гитаре? Что я смогла нарисовать эту ужасную картину? Что я наконец-то нашла хоть кого-то, с кем можно поговорить в этом месте? Кажется, у меня потекли слезы. Я, конечно, попыталась сдержать эту минутную слабость, но потом… потом я просто сдалась. Я жалкая неудачница, никому не нужная и забытая тут. Все, что у меня есть — мечта выбраться отсюда, музыкальные инструменты, на которых я играю сама для себя, и навыки по кройке и шитью. А еще немного желания играть в театре. Я занималась всем этим с раннего детства просто потому, что могла и хотела. Когда сидишь взаперти, среди множества родительских вещей, вроде отцовской гитары, книг или принадлежностей для рисования, никогда не задаешься вопросом, откуда у них все это, а просто пользуешься этими вещами: все равно они слишком заняты, так чего добру пропадать? Потом я подросла и приобщилась к всеобщей работе, попутно осваивая различные науки. Нам, как говорил мой папа, всегда не хватало толковых инженеров. И он делал все возможное, чтобы я стала этим самым «толковым инженером». Ну, вот и скажи мне, отец… Ты гордишься мной теперь? Не думаю… Кто-то дернул меня за плечо. — Чего ты плачешь? - он вытер слезы на моих щеках сухим чистым платком. — Что-то болит? Скажи мне что-нибудь! — Я в полном порядке… — Если пони в полном порядке, то он не теряет сознание и не валяется три дня с жаром, в бреду бормоча про себя о каком-то кошмарном городе… — Мне уже лучше, правда, — я попыталась приподняться с кровати, но мой собеседник тут же меня остановил. Да у меня бы все равно не получилось — попросту не было сил. — Ну, может быть, еще пару часиков отдохну… — Ты не ела три дня. Лекари сказали, что у тебя сильное истощение. — Они пытались вводить мне что-нибудь? — Ну, да. Ты буквально горела, и они давали что-то от этого. Извини, плохо разбираюсь в медицине… — Из-за чего истощение? — Недосып. И, честно говоря, по тебе было заметно. Так, и чему ты удивлена? — кажется, он заметил, как изменилось выражение моей мордочки. — Честно, я не думала, что они будут помогать кому-то из нашего блока. Ну, там, дадут таблетку аспирина или активированный уголь. Но чтобы прямо медицинский персонал… — Ну, когда ты там в обморок грохнулась, я тебя себе на спину взвалил и сразу побежал к выходу. Так что, может быть, так и было бы, но они, как тебя увидали, сразу переполошились все… Слушай, я понимаю, это, наверное, не мое дело, но… кто ты? В смысле… Почему ты так важна? — Нет, дружище, — у меня были подозрения, что он не местный. Это наречие, манеры… он откуда-то с юга, причем очень далеко отсюда. Класко? Может быть… — Ты знаешь обо мне гораздо больше, чем я о тебе. А так не годится. — Я знаю лишь твое имя… — А я твое — нет. Рассказывай, давай, как там на юге. — Вот как ты догадалась, что я с юга?! — Считай это женской интуицией. Колись, давай! Как раньше жил, как сюда попал? Сюда добровольно не приходят… — Не ожидай, что это будет долгая история, — он откинулся на спинку стула и продолжил как-то уже с грустью в голосе. — Я родился в Бензоколонке, в семье автомеханика. Вернее как: папаша то был механиком, а вот матушка была его рабыней. До меня рождались в основном уроды, да кобылы, а отец очень хотел наследника, чтобы было кому передать секрет Возгорания. — Возгорания? — мне удавалось пару раз пообщаться с местными, или, как их называли мои бывшие друзья, дикарями и варварами, попусту тратящими бесценные ресурсы поверхности. — Когда я был таким же как они, я поклонялся Восьми Цилиндрам и Ангелу Полного Бака. Наша… Их религия основывалась на паре клочков бумаги из древней книги по автомеханике. А секрет Возгорания — не более чем умение чинить и ставить двигатели на новые колесницы, которое в нашей семье передавалось из поколения в поколение… — Ты водил когда-нибудь автомобиль? — О да, у меня была своя собственная боевая колесница, а сам я в молодости сменил десятки, когда еще служил в армии Непробиваемого. — В молодости? Ты, вроде бы, не старше меня… — Жеребенок превращается в жеребца на трехтысячный день от своего рождения. Тогда же он обязуется сражаться во всех войнах Непробиваемого. — И как же жеребенка превращают в жеребца? — Обыкновенно. Тебя выпускают в одну клетку с детенышем муравьиного льва и заставляют биться, пока кто-то из вас не умрет. После этого ты удостаиваешься чести провести время с кобылой. Обычно её выводят прямо к тебе, израненному и истекающему кровью. Старшие должны увидеть чего ты стоишь, ведь если ты слаб телом хоть в чем-то, то тебя убивают и съедают… — Забавно, — я решила слегка увести разговор от этой темы. — И как выглядели сражения? — Я был кадзе. Прыгал со своей теловозки на колесницу врага и вгрызался зубами в горло погонщику. Со временем меня повысили до бахпунщика, а потом и до водителя. Однажды я даже водил боевую фуру! — И каково это… убивать? — Ну… э… — он был серьезно озадачен этим вопросом. — Я не придавал этому значения. — Ну, ведь о чем-то ты думаешь, когда убиваешь, верно? Зачем, за что, разве нет? — Я делал это, чтобы попасть в Автопарк и колесить по нему на хромированной боевой колеснице, у которой всегда полный бак бензака, вместе с Непробиваемым! — воскликнул он, но тут же осекся. — По крайней мере, до того, как свет истины открылся мне… — Что же за свет всем вам открывает глаза? — он был далеко не первый, кто говорил про то, что ему открыли глаза на правду. До него я встречала еще много таких пони. Четыре или пять тысяч. — Однажды я стал достаточно богат и уважаем, чтобы купить себе рабыню. Ее привезли откуда-то с севера… — А в чем вообще смысл работорговли? — прервала я его. — Многие на пустошах и так готовы трудиться в рабских условиях за еду и воду. — Работорговцы торгуют необычным товаром. Редкие мутации или наоборот, их полное отсутствие. Пони с какими-то особенными навыками или внешностью. Вот такой товар востребован. Не перебивай меня, хорошо? — Ладно. Рассказывай дальше. Ты купил себе рабыню с севера и… — У нее с собой всегда была какая-то книга. Азбука, — он произнес последнее по слогам. — Никогда с ней не расставалась. — Она научила тебя читать? — Я сам научился. Не сразу, но со временем… В общем, через год или два я уже мог прочитать, что было написано на тех клочках бумаги. — И что же там было написано? — Что эта древняя книга — пособие для моделирования. Кажется, я заржала во весь голос. — Когда я им сказал, что это на самом деле такое, меня изгнали. Я скитался по пустошам, прибивался к караванам. Автомеханики все-таки нужны. — А сюда-то ты как попал? — Караваны везли к вам бензак, а вывозили воду. Я натолкнулся на один такой, застрявший в пустыне. Их механик погиб от ночной лихорадки, водителя сожрали муравьиные львы, и в живых осталось всего двое пони-стрелков. Мы договорились, что я помогу им починить двигатель и довезу туда, куда надо, благо там была карта маршрута. Так я приехал сюда… — И что, они убили тех двоих, а тебя решили оставить, чтобы ты чинил автомобили для его личной армии? — Не совсем. Я сам попросил принять меня. Вы ведь не такие, как большая часть жителей пустошей. У вас есть знания. Книги. Технологии. Он сказал, что я должен буду пересидеть в блоке Б, пока он не решит, где меня лучше всего использовать… Ну, а потом я встретил тебя. — Ну, добро пожаловать в блок. Я тут уже полгода. — Ты же родилась в этом поселении. Почему ты не с остальными? — Когда-то нас было мало. В два раза меньше, чем сейчас. Это было около трех лет назад. Я была одной из первых, кто вышел наружу, и знаешь, кого мы нашли? Местных. Ну, я их так называла. Я всегда считала, что это они местные, а пришлые тут мы и… В общем, дело могло дойти до кровопролития, но я сделала все, что могла, чтобы этого избежать. Я обучила их медицине, простейшим навыкам механики, пока наши сидели под землей, готовясь отвоевывать место под солнцем… За три месяца эти пони, те, что были над нами, стали частью нас. — Вот так вот просто? — Мои соратники считали, что выиграть можно было только кровью. Я же верила, что если сделать местных равными нам, а не заставить их склониться перед нами, то можно жить лучше. А насилие… оно решает проблемы, но надолго ли? Эти пони болели, пили грязную воду и поклонялись той радиовышке снаружи. Не буду врать, учить их было тяжело, они даже с трудом понимали мою речь, но я старалась! За три месяца они уже могли сделать себе простейшую перевязку, очищать воду и наконец-то перестали кланяться этой дискордовой вышке, позволив нашим занять её и использовать для своих нужд. А теперь они часть нас. Ты не отличишь, кто из них еще недавно был дикарем, а кто всю жизнь прожил под землей. Хотя, может быть, как раз ты и отличишь. Ты ведь сам такой. — Но ведь всегда найдутся те, кто захочет отнять что-то силой. Не вы, так у вас. Тебе, может быть, всего лишь повезло… — Как давно ты научился читать? — Год назад… — Скорее всего, та рабыня была из наших. У нас с работорговцами хорошие отношения. В конце концов, это именно мы обучили их, как надо ухаживать за рабами, чтобы те жили дольше. Да, я не поддерживаю рабство, но это был один из способов нести свет знаний дальше. Через рабов, торговцев, караванщиков… Еще год, два, и на юге уже будет больше умеющих читать и писать. Через десять лет, если все будет идти также медленно, как и сейчас, вы станете, как мы. Я это придумала. До того, как попасть сюда. — Я не понимаю… Ты же, вроде, инженер? Откуда тогда познания в медицине, умение играть на бренчалке и все это… — Я много кем тут была. Архивариус, медсестра, играла раньше в спектаклях, до того, как мы вышли на поверхность. Единственное, наверное, чем я раньше не занималась так усердно, это игра на гитаре и остальных инструментах… Эй, не смотри на меня так. Под землей не так много занятий, я просто старалась делать что-нибудь, чтобы не сойти с ума от скуки! — Почему ты здесь? — прошептал он. — За что? — Год назад тут была революция. Он отнял власть у моего отца, а я… я повела тех, кто был верен мне и моей семье против него. — Тогда почему ты сейчас не их вожак? Я не верю, что ты могла проиграть! — Я проиграла, — это были неприятные воспоминания. — Когда брат моего отца при поддержке наших солдат захватил власть… Я подняла всех, кого могла, и пошла к нему. Просто поговорить. Он вывел против меня и сотни пони за мной горстку солдат, среди которых была моя сестра со своим мужем… Они ждали приказа стрелять. Не знаю, как долго мы стояли друг напротив друга, ожидая, когда прольется кровь, но, когда у одного из них щелкнул предохранитель, я не выдержала. Я сказал им расходиться, а сама сдалась. На следующий день меня ждала виселица. — Зачем ты сделала это? — недоумевал он. — Потому что я не могла дать им умереть! Никому! Дискорд меня раздери, власть не стоит крови! — закричала я. — Я умоляла его казнить меня, лишь бы он не трогал их. Он решил меня повесить на той самой вышке так, чтобы я была еще жива, пока воронье будет клевать меня. Когда я услышала приговор, я промолчала. Я могла еще попросить, чтобы те, кто верит в меня, растерзали его, но я не стала. Власть не стоит никакой крови. Насилие рождает лишь насилие. Может быть, тогда я поступила глупо, но смогла бы я жить, зная, что на моих копытах есть чужая кровь? Мне снятся кошмары уже просто потому, что я подвела тех, кто верил в меня, а так я бы, наверное, и сама удавилась. Повисло молчание. Я не спрашивала у него, где мы, потому что мы были явно не у меня в комнате, как показалось мне раньше. Мы были на поверхности, просто сейчас была ночь. Безлунная, темная, пустынная ночь. Я поняла это, когда сухой холодный ветер принес немного песка в открытое окно. Мой друг встал со стула и пошел к выходу. — Постой. А почему они оставили тебя со мной? — остановила я его, когда он уже открыл дверь, за которой был виден кусок ярко освещенного электрическим светом коридора. — Нужен был кто-то, кто бы дежурил тут сутками. Они боялись, что у тебя остановится сердце или легкие откажут. Но теперь, когда ты проснулась… Думаю, мне надо рассказать об этом и возвращаться в блок. — Зачем? Оставайся тут. Выспись. А завтра утром делай, что должен. — Правда? — Конечно, друг. Когда я сказала «друг», как мне показалось, он слегка… расстроился?

***

Вот и все. Они дали мне полчаса на сборы. Горячий душ, плотный завтрак и новая одежда. Не верила, что когда-нибудь этот день настанет, но они смогли найти кого-то настолько сумасшедшего, что он готов взяться за эту работу. Даже как-то не верится. Надев на себя водолазку, плотно обтягивающую верхнюю часть тела, и панталоны на нижнюю, я достала из шкафчика свой старый, серый и помятый медицинский халат. Хоть я и была инженером, как сказал мне тест на определение специальности (хотя, если бы нам выдавали работу по кьютимаркам, быть бы мне специалистом по влажной уборке), я больше любила медицину. Все науки помогают пони, но эта — больше всех. Да и к тому же, кто станет стрелять по врачам? Они на дороге не валяются, а с работорговцами у нас давний уговор. Еще они выдали мне пип-бак. Как сказал он, на нем был установлен аварийный маячок, так что в случае чего они бы смогли отследить мое местоположение. К их несчастью, я кое-что знала об этих накопытных компьютерах. И, в конце концов, пистолет с кобурой. Никогда не любила оружие. Оно тяжелое, громоздкое, да и стрелять я особо не умела. Впрочем, за этим мне и искали сопровождение. Видите ли, по информации разведчиков, возвращавшихся из Эквестрии, бензина там нет, да и вряд ли автомобиль смог бы преодолеть горные цепи. И все же. Почти год они не могли найти такого идиота, который бы согласился сделать это. А тут… Теперь я готова к путешествию. У меня есть пистолет, пип-бак, одежда и запасы: консервы и «бездонная» фляга. Армейская фляжка, в которой используется маленький водный талисман. Вода в такой закончится, только если сломать артефакт. На самом деле у меня были свои планы на счет этого путешествия. Попробую сбежать, раствориться в каком-нибудь крупном поселении и ищи-свищи! Натянув на голову свою газовую шаль, чтобы прикрыться от полуденного солнцепека, я пошла к внешним воротам. На внешних обычно всегда было мало солдат, вот и сейчас там был всего один. Я всегда говорила, что нужно укреплять весь периметр, а не только внутренние стены, но ему, моему дяде, видите ли, не хотелось раскрывать все карты. Я поздоровалась с одним из солдат снаружи. Я видела, как ему было неприятно со мной разговаривать. Может быть, он отлично помнил, как с моей сестрой целился в меня, а, может быть, все еще жалел, что меня не повесили. Не знаю. Я же, покидая это место, жалела лишь о том, что не могу остаться и помогать им. За внешним периметром, в тени камня, сидел пони, одетый в старую и потрепанную кожаную куртку с полицейским бронежилетом. Его морду закрывал такой же потрепанный противогаз, а занимался он тем, что затачивал свой нож, проверяя его остроту на собственном теле. Нож он держал в копытах, хотя был таким же единорогом, как и я. Но то, как он резал себя… И вправду, он псих. Я знала, что он слышал, как я говорила с тем солдатом. Хоть он и старался всем своим видом передать безразличие к окружающему миру, но его уши очень четко старались уловить каждый звук. — Как тебя зовут? — спросила я у него. Хоть мне и было, в общем-то, все равно, но с этим пони мне предстояло пропутешествовать какое-то время. Не заводить, конечно, дружбу, но все-таки. — Зови, как хочешь, — его голос больно резал уши. Сиплый, низкий, неразборчивый. Дискорд, надеюсь, этот пони не слишком разговорчивый. — Буду звать тебя… — а как мне его называть? Мистер мазхосит? Кожанка? Сиплый? Хотя, если подумать… — Противогаз. Ну так… мы идем?