Фоллаут Эквестрия: Апокалипсис после нас

Старый автомобильный тоннель, построенный еще в первые десятилетия великой научно-технической революции, протяжённостью два километра под землей, проходивший под Кантерлотом и разветвлявшийся в нескольких направлениях: Мэйнхеттен, Филлидельфия, Балтимэр, Кристальная Империя. Путь по нему должен занять пару часов вместо пары дней обхода всего горного массива. Когда Эквестрия встала на путь модернизации производства и быстрых темпов роста промышленности, вопрос перевозки сырья и готовой продукции встал особенно остро. Так и появилось это чудо, служившее пони даже через десятки лет после смерти его строителей. Штуковина на копыте Дасти загорелась огнем, что-то в ней щелкнуло. Кобыла воскликнула «Оно заработало!» и поднесла устройство к глазам и что-то прочитала, едва шевеля губами, после чего вновь покрутила что-то на панели и пошла за мной дальше. Редко кто заходил в этот тоннель, вероятно опасаясь Розового Облака или гулей, обитавших в городе. А кто-то, кто всё же отваживался в составе какой-нибудь небольшой группы или каравана пройти этим тоннелем вместо того, чтобы ходить более безопасными, но длинными тропами, говорил о душах умерших, навсегда застрявших в этом месте. Брехня, конечно. Но без фонарика в тоннеле было действительно невозможно находиться — темно, хоть оба глаза выколи. Примерно через сотню метров тьма становилась настолько плотной, что, потеряв источник света, ты рисковал навсегда потеряться в этом лабиринте из ржавых машин и костей восьмидесятилетней давности. Но ты скорее околеешь от холода, чем сдохнешь от голода или жажды, если потеряешься, или тоннели, наконец-таки, обвалятся, на радость всепожирающему воздействию Пустоши. Интересно, почему в этом тоннеле воздух даже свежее чем на улице? — А куда ведёт этот тоннель? — спросила Дасти. — Он же должен куда-то вести, верно? — В крупнейшие города этой давно мёртвой страны, — коротко ответил я. Стены тоннеля не потрескались и выглядели вполне целыми, будто бы и не подвергались бомбардировке сотнями ракет. Да, раньше всё строили на века. Единственное, что, пожалуй, не выдержало проверку временем это лампы и асфальт, который местами промялся и обвалился в ниже находящиеся пещеры или в другие магистрали, залегавшие на большей глубине, чем этот. Многоуровневая система развязок — вершина транспортного гения прошлых времён. Иногда даже жаль видеть всё это в таком упадке: обшарпанные стены, выгоревшие плакаты, разбитые стекла, кости и черепа, временами простирающиеся до самого горизонта. Особенно жалко смотреть на это тем, кто помнит, как это было раньше, кто помнит мир до войны и голубое, светлое небо. — Слушай, а откуда ты знаешь все эти заклинания? — спросила она, смотря на белый магический шарик, освещавший холодным, ровным светом путь перед нами. Я, конечно, слышал жалобы от многих единорогов на то, что они не знают ничего кроме телекинеза, но… я думал, они так шутят. А дело, видимо, серьёзное. — Эй, чего молчишь? Я что-то не то спросила? — Да нет, все нормально. Просто знаешь, у меня было много времени, чтобы изучать и познавать новое. Какие-то заклинания у меня получалось освоить, какие-то нет, но тренировки определённо не прошли даром. Да и время позволяли скоротать. Например, щит и телепортацию я не могу освоить. Мудреные они… — А меня научишь? Телекинез это конечно весело, но… — Смотря, чему ты хочешь обучиться. Заклинания поджога достаточно сложны для новичка, я уже не говорю про телепортацию. Да и телекинез порой бывает сложен в обучении, ведь он не ограничивается поднятием кружки или планшета с расчётами. Селестия умела поднимать Солнце, Луна — Луну. Хотя, порой мне кажется, что эти тела двигались сами по себе… — Для начала было бы не плохо самой создавать источник света и тепла, — единорожка поёжилась, — тут как-то холодно. Даже слишком холодно… — Магический свет значит… — я слегка замедлил шаг, вспоминая тот буклет, который нам выдавали в лагере. «Заклинания: памятка для солдата» так он вроде назывался. Там очень много рассказывалось о том, как обезвредить мину или растяжку одним лишь телекинезом в кромешной тьме, зная примерное ее местоположение, или о том, как разжечь костёр, когда нет спичек или зажигалки. Когда ты используешь магию машинально, сложно обучить кого-то другого, особенно когда вся теория забыта, а практика без теории, как кобылка без крупа. — Ладно, слушай — я выжимал из своей памяти максимум, — сконцентрируйся и просто… представь себе свет. Свет посреди ничего. Представила? Теперь попробуй создать его с помощью магии. Вылепи маленький шарик света в этом царстве тьмы… — Вместо магии света получился огненный шар, пролетевший куда-то вперёд, обжигая своим светом все плакаты и кости, освещая тоннель на сотни метров вокруг. — Это было не плохо, но не совсем то, что нужно. Давай продолжим наши тренировки уже снаружи, а то спалишь что-нибудь. — Ах, ну из-з-вините! Я и так пыталась соз-з-дать свет, а не огон-нь! — сказала она стучащими от холода зубами. Неужели тут так холодно? — Закрыли тему, — сказал я ей. А вот теперь холод начал чувствовать и я. И чем дальше мы шли, тем сильнее он становился… Тьма сгущалась. Теперь моя магия освещала лишь пару метров перед нами, ровно столько, сколько нужно, чтобы не врезаться в машину или не провалится вниз. Но тишина… эта тишина была абсолютно мёртвой, гнетущей. Если на въезде в тоннель было слышно шуршание мелких грызунов, завывание ветра где-то в глубине, то сейчас… сейчас не было ничего. Настолько ничего, что я даже слышал сердцебиение. Слегка учащённое, будто бы этот пони боится чего-то… Дасти. Но чего она боится? — Ты тоже слышишь это? Тоже слышишь, как они зовут и плачут? — она смотрела на меня широкими от ужаса глазами. В них блеснуло что-то розоватое. Нет, она смотрела сквозь меня, будто бы за мной что-то было. Я повернул голову в ту сторону, но не увидел ничего кроме… кроме стены. И горстки трупов рядом с ней. Но не это, видимо, было важно. Надпись «Простите нас», выведенная кровью красовалась на бетонной стене. — Нет, не надо! Я буду хорошей! Дасти помчалась куда-то вперёд, сквозь тьму. Я постоял с секунду, пытаясь понять, что сейчас произошло, но потом сразу же помчался за ней, перепрыгивая через остовы машин и ямы. Чем дальше, тем больше становились провалы в нижние железнодорожные тоннели, порой эти провалы увлекали за собой машины и опоры, державшие потолок. И чем дальше, чем ближе к середине, тем глубже становились эти провалы. Свет был тусклым, но он позволял оглядеть края этих дыр и то, что было ниже, под ними. И тоннели были явно не копытотворными. Но и не естественными. Я двигался по похожим друг на друга местам, временами даже казалось, что я топчусь на месте, перепрыгиваю одни и те же ямы, скелеты… и я бы и дальше так думал, если бы не музыка, заигравшая где-то вдали. «Может быть, ты вспоминаешь обо мне, Когда ты в полном одиночестве, Может быть, та единственная, кто ждёт тебя, Окажется неверной, тогда с кем ты будешь?». Пела кобылка под достаточно профессиональную игру гитариста. Перелив каждой ноты, каждого аккорда, высекаемого им, наводил тоску и печаль, а слова песни лишь хорошо дополняли общее настроение этой музыки. А я ведь помнил эту песню, тот фурор, который она произвела во время своего появления. Самое начало войны, тысячи добровольцев на фронт… я был молод тогда. Очень молод. Я помнил своего отца, ушедшего на фронт в офицерский состав. Он улыбался, говорил нам, что скоро война закончится и всё будет, как прежде… а через год мы уже хоронили его. Тогда захворала мать. А ещё через пять лет я потерял свою любовь. Последнее, что удерживало меня вне фронта. «Может быть, ты будешь сидеть и вздыхать, Представляя, что я рядом с тобой, Тогда, может быть, ты попросишь меня вернуться, И, может быть, я отвечу: "Может быть"». По земле стелилась тонкая белая дымка. В воздухе запахло чем-то древним. Я остановился, ибо начал понимать, что там, куда я иду, этого тумана все больше. Он был такой густой, холодный и мерцающий. Дымка была вязкой, как вода. С каждым движением вперед я как будто плыл по чудесному морю из молока. Вокруг вырисовывались белокаменные стены грандиозных храмов, уходящих своими высокими, величиной в пятьсот копыт, шпилями куда-то ввысь. Необычными были и дома в этом городе. Каждый из них был не похож на предыдущий, сделанный по своему собственному, неповторимому проекту. Какие-то дома были просторными, двухэтажными, огороженными от остального мира невысокими стенами, сделанными из халцедона. Каждый из домов располагался посреди своего небольшого садика, с благоухающими мандариновыми деревьями, акациями или высокими пальмами, с сочными зелеными листьями. Были и небольшие домики, в один этаж высотой и настолько маленькие, что не походили на своих пестрых братьев-великанов. Но к благу города, даже эти дома были сделаны так хорошо, красиво и приятно, что не посрамляли общего величия архитектурного ансамбля. Маленькие дома были сделаны из красного мангрового дерева, с различной резьбой, с двускатной крышей, облицованной кирпичной черепицей из лучших пород белой глины. В окнах красовались прозрачные, легкие стекла Улицы белого города были вымощены ониксом, а в тех местах, где шагали копыта, проезжали повозки, танки или автомобили все было вымощено гранитом. В центре всего этого сверкающего великолепия стоял громадный дворец, с высокими башнями, на шпилях которых красовались знаки, символизирующие солнце. Где-то на высоте этих символов пролетали чайки, пушистые облачка еле касались золотых граней. Небо было бледно-голубым, вместо призрачно-белого, каким оно было ранее. В воздухе пахло морем.       Идемте, дети! И вам не грозит ничего! — весело сказал я, следовавшим за мной тридцати зебрятам. те весело закивали, улыбнулись, глядя на меня. И хотя, даже если бы меня тут не было, им бы все равно не грозила никакая опасность — город был уже давно занят солдатами Эквестрии. А как всем известно, эквестрийский солдат — лучший друг жеребенка! И даже зебренка! Так мы и шагали, всей гурьбой по вымощенным гранитом и ониксом дорогам, глядя на то как по этим широким улицам спокойно разъезжаются два громоздких тяжелых танка, видимо, доставленных сюда уже с последней волной высадки. Кругом нам махали солдаты, улыбались освобожденные из-под диктатуры зебры. Мне надо было довести жеребят до дворца, где расположился штаб фронта и прочие государственные учреждения. Надо было оформить маленьких зебр, чтобы их доставили в Эквестрию, где бы о них заботились, защищали, кормили… От аллеи перед дворцом, меня отделяла широкая проезжая часть. Тут было почему-то пусто — ни солдат, ни техники. Зебрята остановились, видимо ожидая, пока я перейду на ту сторону. Я уверенно шагнул вперед… … Из-под копыта, чуть было не провалившегося куда-то в пропасть, полетели маленькие, острые камешки, крупицы бетона и асфальта. В воздухе пахло сыростью и гниением. Я стоял перед глубокой расселиной, которая почти напополам изрезала тоннель. Трещины от образовавшегося разлома жирной полосой шли по всем потолкам, огромной паутинкой разделяясь, создавая угрозу полного обрушения. Я бросил повторный взгляд куда-то в белую, слегка розоватую глубину расселины. Где-то там, на дне, лежали кости, вплавленные в неровные шероховатости породы. Но гнилью пахло не от них… Отойдя от края пропасти, я огляделся вокруг. Ржавые автомобили, белый, с примесью розоватого туман… Откуда он взялся, это туман? Розовый… Белый… что-то тут не так… Посмотрев вокруг себя, я понял, откуда идет запах: возле потрескавшейся бетонной стены лежал труп брамина, вместе с парой караванщиков на нем. Судя по окровавленному ножу, зажатому в зубах одного из пони, и тому, что сам он был со вспоротым брюхом, либо они сами убили друг друга, либо… Трупам было чуть больше недели. Белые, жирные личинки ползали по изъеденным копытам мертвецов и зарывались куда-то вглубь их мертвенно-белых глаз. Из почерневших ран и ртов на пол капал гной. Странно, а где же мухи? Сзади послышался странный шорох. Только сейчас до меня дошло, что вокруг была в сущности мертвая тишина, давящая на голову и разум. Я оглянулся, но сзади ничего не было. Но все равно было чувство, что вокруг меня сгущаются тени. Холодный воздух на моем затылке. Вначале я подумал, что это ветер, но звук чьего-то дыхания ни с чем не спутаешь. Надо обернуться, пока моя шея совсем не заледенела. Передо мной стояла кобылка, с ужасной раной от уха до уха. Из ее обугленного рта лилась кровь. Брюхо жеребенка было вспорото, а вокруг ее горла обвились кишки. Да… Как же она дергалась, когда я душил её её же кишками. Как вздымалась ее грудь, пытавшаяся поймать хотя бы капельку живительного воздуха… И как же сильно от нее пахло маслом для лампы!       Плохой пони! — эхом раздалось ото всюду. Она потянула ко мне свои обожженные копытца, обхватив ими горло. В ее глазах, задернутых белых пеленой, я увидел лишь что-то, похожее на глубокое отвращение.       Я плохой пони?! — крикнул я ей, достав нож. Да как она смеет! Как она смеет обвинять меня в чем-то? Эта непослушная девчонка не могла сделать самого простого — улыбнуться! Но теперь… Теперь же ее улыбка была великолепна! Делила ее лицо по неровной, рваной дуге от одного уха до другого. Такая неотразимая, такая великолепная улыбка! Так бы и смотрел на нее всю жизнь. Из-под отрезанных губ виднелись остовы выбитых зубов. Что ж, теперь ее улыбка была безупречна. Нужно было придумывать что-то новое… Глаза! Они были… такими… Бледными. Не те голубые, заплаканные, такие красивые… нет! Нужно убрать эти бледные пародии на глаза, и заменить их чем-нибудь другим. Она сжимала мое горло достаточно сильно для маленькой кобылки. Нужно торопиться, пока она действительно не удушила меня так же, как я ее кишками. Надо лишь правильно рассчитать удар… Я же вонзил ей нож прямо в правое око! Почему же… Клинок торчал из моего правого глаза, в то время как я отводил чуть онемевшие копыта, намертво сжавшиеся на моей глотке. Вокруг не было ничего кроме непроглядной, густой тьмы. Кое-как разведя в стороны свои закостеневшие копыта, я продолжил лежать на холодном, разбитом асфальте. Нужно вытащить нож из глазницы… Облачко магии окутало рукоять. Теперь надо аккуратно потянуть на себя… Дискорд! До чего же это больно! Из поврежденного глазного яблока и век струилась кровь и еще что-то студенистое. Все это струилось по лицу и про противогазу, заставляя отплевываться. Миллиметр за миллиметром ужасной боли, прожигающей голову. Мне казалось, что второй глаз сейчас попросту лопнет от напряжения. Но в конце концов, я достал кровавый, холодный кинжал, который был на определенную часть окроплен темно-красной жидкостью, испускавшей тускловатое свечение. Закостеневшие копыта начали потихоньку отходить. Дыхание становилось более ровным, и я решил подняться на ноги, чтобы окончательно не захлебнуться в жидкости, которая почему-то имела яркий привкус железа и пороха. Я чувствовал где-то в отдалении живое существо. Наверное, это была Дасти. Дискорд, надо сваливать отсюда, при том быстрее. Тут явно творится что-то что я не могу объяснить, хотя я вообще мало что могу объяснить в этом мире. А ведь просто же хотел скоротать время, пройти самым коротким путем, место того чтобы пару дней огибать эту гору, с мертвым городом на ней. Не врали караванщики, рассказывающие о странностях, происходящих тут — все оказалось правдой. Вопрос лишь в том, что так влияет на мозг, что вызывает такие галлюцинации? Я не ловил никаких видений от наркотиков — я даже привыкания не получал. Единственное, что я действительно получал от наркотиков в долгосрочной перспективе — негодование по поводу их цены. Я не часто встречал караванщиков, шедших с севера на юг, или с востока на запад, которые вообще рисковали пройти более чем на километр ближе к этому городу. Не нравился он никому. Мародерам — потому что ты умрешь там быстрее, чем найдешь что-либо ценное. Караванщикам — потому что местность сама по себе пустынна. На кой-ляд переться через сотни километров по почти безжизненным местам, где нельзя немного передохнуть, купить припасов или еще чего-то, что нужно пони, которые долго путешествуют почти в одиночестве. Из рассказов тех караванщиков, что ходили в этих тоннелях, я понял, что все же действительно стоило связать друг друга веревкой. И никогда, никогда не гасить свет… Пространство вокруг вновь начало белеть. С противогаза капала кровь, оставляя за мной череду темно-красных клякс на холодном бетоне и асфальте. Видеть одним глазом было действительно неудобно. Я закрыл поврежденные остатки глаза веком, которое все было расцарапано осколками стекла, но это доставляло лишь больше жгучей боли… Вновь эти тридцать маленьких зебрят передо мной. Но теперь они не выглядели веселыми… Я не помнил их. Я помнил многие вещи, но их… Что-то всплывало в голове — они стояли в большом зале с куполообразным потолком. Посреди стояло что-то, похожее на постамент, с большим гроссбухом в черном переплете, лежащем на нем. Само помещение было выполнено в стиле амфитеатра. нет сомнений — это был храм. Разноцветные витражи, с символами солнца, стихий и круговорота жизни и смерти на стеклах, фрески и росписи по всему куполу. Они, кажется, изображали какое-то очередное древнее пророчество, связанное со звездами. Четыре звезды — белая, красная, темно-голубая, цветом схожая с чернотой вечности и бледная, тусклая, пролетали над миром, оставляя за собой разрушение, голод, пожары и смерть. В конце, за четырьмя звездами следовал серый вихрь, превращавший все в сплошной пустырь. Там, в том месте прятались тридцать зебрят, одетых в серые балахоны, и с ними была старая зебра, одетая в черную рясу, с золотыми кольцами на шее, серьгами из жемчуга, заткнутых в уши. Не помню, что было с этими жеребятами. Мы нашли их там, они укрывались от войны, пришедшей к ним в дом. Но война достала и их… Тридцать маленьких, полосатых зебр, одетых в изодранные, подпаленные и окровавленные рясы, потерявшие чистый, серый цвет, запачканные кровью. Не помню, кто из нас открыл по ним огонь. Был ли это я, или… Но, судя по тому, как качественно были изрыты их тела пулями пять целых, пятьдесят шесть сотых миллиметра, стреляли из копытного пулемета. А я был одним из немногих, кто носил на себе пулемет этого калибра…       Почему ты не спас нас? — эхом раздалось отовсюду. Полосатые начали выступать из белого тумана ко мне на встречу. Казалось, что они двигались медленно, словно тоже плыли в этом тумане. Но приближалась белая дымка быстро. А вместе с ней, быстро двигались и они. Револьвер не подходил — слишком мало патронов, слишком медленная скорость стрельбы. На винтовке должно было оставаться еще один-два магазина. Я отцепил лямку, за которую винтовка была прикреплена к седельным сумкам, снял оружие с предохранителя. Пусть только попробуют подойти…       Ты обещал, что с нами ничего не будет! — они подходили. Они были слишком близки! Испещренные отверстиями от пуль тела, с рваными ранами, пробитыми головами. У многих изо рта лилась кровь, как символ того, что пули попали в легкие. У кого-то все волосы были заляпаны густой алой кровью. Глаза многих были темны и безобразны. Их рты открылись в последнем крике, вознесенном куда-то явно выше, чем к смертным… — Ты — обманщик! Плохой пони! Они подходили все ближе. Я открыл по ним огонь. Сквозь вспышки выстрелов мелькали темные своды тоннеля, остовы ржавых машин, засохшая кровь на стенах, сколы и отметины от пуль. Половина магазина ушла на то, чтобы растворить призрачное море. Исчезли фантомы. Нужно бежать. Я слышу, как они зовут меня. Как просят остаться с ними. Как говорят, что я плохой. Как обещают исправить меня, обещают сделать меня лучше и чище. Как они сделали это с остальными, кто остался. Они показывали мне, как они это делали. «Смотри, — говорил хор голосов в моей голове. — Они тоже были плохими!». Пятеро пони, одетых в легкую одежду. Они выглядели измученными, плевались кровью. На спине у самого взрослого жеребца этой семьи был изношенный чемодан, доверху набитый чем-то лишним. Они сидели возле костра, грея на почти потухшем костре последнюю банку консервированной кукурузы. Мать обнимала старшего жеребенка, которого все время рвало кровью. Еще один жеребенок, немного помладше, спал возле другой машины. Они выживали. В первые дни после того, как ракеты прочертили в небесах дугу, и сотни новых солнц осветили Эквестрию, мало кто знал что делать. Все верили, что ничего не кончилось. Оптимизм многим помешал выжить в первый, самый страшный год. Но я не видел пятого пони. Он исчез куда-то. Появился лишь на секунду, и вновь исчез… » Их отец делал стреляющие палки на заводе. Мама — лечила больных и раненых этими палками». Вот он — пятый жеребенок. Самый маленький. У него даже не было кьютимарки. Он шел к своему спящему брату… «Они делали войну. Они — плохие пони!». В зубах жеребенка что-то блеснуло. Холодный, неяркий свет. Один кивок — жеребенок вспорол брюхо спящему. Еще пара движений — и вот, мертвая мать утешает мертвого сына. Отец единственный, кто успел все понять. Но он мог ничего сделать своему сыну. Маленький убийца стоял один. Не было больше у него матери, братьев отца. Но не увидел я ни тени сочувствия. Глаза его были полны белого и розового. Он прыгнул в огонь. Он покончил с собой. «Мы сказали ему, что он должен сделать. Мы сказали ему, как стать хорошим пони!». Они говорили так громко. Они говорили такие правильные вещи. Я не хотел сомневаться в том, что они были не правы. Они звали меня к себе. Они предлагали стать хорошим. Всего-лишь вырезать свое сердце. Написать кровью на стенах мольбы о прощении. Но нет… у меня был долг. У меня был контракт! И сказав им это, я стал ускоряться. Нужно было быстрее уходить отсюда. А еще лучше — взорвать тут все. По ощущениям, Дасти была где-то недалеко. И судя по ощущениям — живая. Пока живая. «Смотри сюда! — они вновь заговорили со мной. Безликие, монотонные голоса. Они пробирали до самых костей своим холодом, от них несло смрадом гнили и разложения. — «Эти пони пришли сюда недавно!». Вновь они показали мне свои дела. Два брамина, пара караванщиков. Они проходили мимо скелетов мертвой семьи и о чем-то разговаривали. Их слова звучали как-то медленно и тягуче. Но вот, один из пони отстал. Его глаза, с рубинового сменились цветом на розово-белый. По полу струилась розоватая дымка. Она опутывала их всех. Вначале, отставший кивал головой, бился о стены, пытался избавиться от настойчивых видений. Я видел то, что было рядом с ним. Молодая кобылка, одетая в домотканую, засаленную одежду. Судя по выпуклому животу — беременная. Она шептала ему о вечной любви, о счастье где-то вдали. Она просила его, умоляла вновь стать хорошим пони. Говорила, что если он очистится, телом и душой то сможет стать хорошим пони. «Они тоже торговали войной. Перевозили плохие, железные палки, делающие большой грохот и много-много огня и дыма. А еще — маленькие, блестящие штучки, похожие на яблоки. А яблоки эти попадают в руки плохим пони, и делают большой бум, и много огня и смерти. Поэтому эти пони — плохие! Они перевозили войну!». Отставший караванщик сделал пару выстрелов по своим товарищам. Случайным выстрелом он убил одного брамина. Пони стрелял достаточно точно и хладнокровно. Глаза его были розовыми и белыми. Как и у всех остальных. Один брамин побежал вперед, испугавшись выстрелов. Караванщик зубами выхватил нож и бросился на своего товарища. Они сошлись в последней схватке, из которой никто не вышел живым. «И ты тоже плохой пони!». Они танцевали вокруг меня хоровод, напевая песни, которыми приветствуют мертвецов. Выколотые глаза, изуродованные полосатые тела. Я видел перед собой Дасти. Я был так близок! Но я не смог…       Прими наш дар! Мы сделаем тебя хорошим… — один маленький зебренок подошел ко мне. Винтовку заклинило… нож. У меня все еще был нож! Нож прочертил дугу, и воткнулся мне в копыто по самую рукоять. Я провернул его пару раз. Теперь, лежа на асфальте, смотря туда, откуда слабо брезжил серый свет, как бы манящий, говоривший: «Ты так близок… Всего пару шагов… Иди же…» — но я осознавал свое поражение. Пляски усиливались. Вокруг разгуливался ветер, поднимавший с земли обрывки бумаг, лоскутки обгоревших тканей и прах. Дасти была так близка. Свобода была так близка! Встань. Встань и иди! Зебрята исчезли. Ветер исчез. Шипя от боли в правом копыте я ступал к распластавшемуся телу песчаной кобылки. Она лежала с открытыми глазами, полными розового и белого, бормоча что-то себе под нос. Лежала возле капота грузовика. Если мне повезет. Хотя бы раз в жизни! Удача! Не покинь! Судя по виду, двигатель должен был быть в рабочем состоянии. Надо было лишь отсоединить теплоотводные контуры. Это должно вызвать перегрев и тогда… Тогда это место будет погребено. Я сделал это. Нужна лишь искра магии, чтобы запустить двигатель. Искра магии и очень, очень быстрый бег. Кажется, мне удалось завести двигатель. Удача… Если ты правда способна слышать. Спасибо. Пускай ты будешь первой, кому я скажу это искренне. На моем пути вновь возник жеребенок. Он стоял возле единорожки, держа в зубах нож. Только сейчас я понял, что ножа у меня нет. Я получил глубокий удар ножом в грудь. Еще один. И еще. Но это не помешало мне закинуть беснующуюся кобылку на спину. Она продолжала протыкать меня ножом, метя в спину. Если бы на мне не было бронежилета, от такого количества ударов я бы уже давно умер. Но не было времени у меня унять пони, с розовато-то белыми глазами. Я несся вперед, к свободе. Туда, где пасмурное небо. Туда, где нет солнца и луны. Но туда, где есть жизнь. Нож пронзил меня в грудь. Она использовала телекинез.       Плохой пони, плохой пони! — кричала она. А я бежал. Когда сзади раздался хлопок и послышалось, как что-то большое сыплется вниз я понял, что пора тормозить. По ногам текла кровь. Я плевался кровью. Кровоточило все. Я собирался было остановится, скинуть с себя обезумевшую кобылку, но запнулся о какой-то сухой корешок и кубарем полетел вперед, роя носом землю, ударяясь о маленькие камешки и осколки битого стекла. Кобыла слетела с моей спины и больше не била меня. Мой полет закончился ударом о столб. Кровь струилась по моей груди. Холодная и липкая. Она заливала мое лицо. Но сил отплевываться уже не было. Единственное, что интересовало меня… Плохой ли я пони?