Gewinner

Чистая постель гостиничной кровати почти хрустит, сминаясь. Томас ногами отбрасывает одеяло подальше, не заботясь о том, что оно тут же с шорохом соскальзывает на пол. Стоит ему это сделать, чужие руки уверенно утягивают его обратно на подушку. — Сдалось оно тебе, — фыркает Роберт расслабленно, когда Мюллер падает обратно, вновь пытаясь умоститься в кольце чужих рук, больно пихаясь локтями. Левандовски тут же пресекает его ерзания: бесцеремонно притаскивает его ближе, собственнически сжимая ладони на боках и утыкаясь подбородком в плечо — собственно говоря, ровно как они лежали, прежде чем Томас начал возиться, словно его кто-то укусил за одно место. Вот же неугомонный… У них не так часто выдается такая возможность — спокойно полежать в объятиях друг друга. Никуда не бежать, никуда не спешить. Не сдирать друг с друга одежду впопыхах, в кои-то веки оставшись наедине. (Когда Роберт тонет в шальной зелени глаз, его руки крепко стискивают бледные бока.) Не зажиматься быстро, тайком в углу душевой. (Когда Томас вжимается в стену так, что лопатки болят: тянется руками, открывается навстречу и лихорадочно ловит губами на подбородке Роберта капли воды из оставленного включенным душа.) Просто лежать: скользить руками по чужому телу, изучать друг друга, целоваться лениво и расслабленно… — Да надоело. Потом липнуть будет, — сообщает Томас чересчур радостно, и Роберт реагирует на его интонации почти сразу. Его смешок щекочет Томасу шею. — А я тебе не надоел? Или тоже рискую оказаться на полу? — Жарко станет — спихну на пол, — тут же заявляет Мюллер и бессовестно хохочет, когда Роберт легко шлепает его по руке. Разумеется, это не действует, и Левандовски, наконец, поднимает голову, чтобы посмотреть на него. В его голубых, обычно серьезных глазах плещется веселье. — Вообще-то это моя кровать, — ехидно напоминает он, — И мой номер. И… У Томаса, кажется, условный рефлекс на близость его губ. Он быстро облизывается, и Левандовски мгновенно ловит это движение: медленно тянется, прерываясь на полуслове, и властно накрывает его рот собственным. Его губы горячие, а язык уверенно проникает внутрь. От ленивых, глубоких поцелуев у Томаса кружит голову, как на карусели, пока чужие руки уверенно блуждают по телу, распаляя прикосновениями, и возбуждение накатывает приятной, теплой волной. Он целует в ответ яростно, целует, пока хватает воздуха, открывая рот и позволяя Роберту вести, раз уж он это так хорошо умеет. А он это умеет очень хорошо. Леви отстраняется, напоследок оставляя поцелуй где-то в уголке его рта, и какое-то время они лежат так, настолько тесно сплетенными, что, наверное, сами не скажут, где проходит граница между их телами. — И я твой, — заканчивает Томас непослушными губами и расплывается в широкой улыбке.