Gewinner

'Cause if we don’t leave this town We might never make it out

У Томаса рваные на коленях джинсы и слишком свободная, словно снятая с чужого плеча футболка, в вырезе которой видны ключицы. Непослушные, торчащие во все стороны волосы, широченная улыбка и глаза, в которых вечное лето цветет буйным цветом. Красивые такие глаза. Он потягивается, сидя на переднем пассажирском, совершенно невероятно выламываясь в пояснице и задевая коленями неплотно закрывающуюся крышку бардачка. Потом тянется лениво, выкручивает ручку окна до максимума и откидывается назад, абсолютно довольный собой, подставляя лицо под врывающийся в автомобиль ветер, который тотчас ерошит его шевелюру, рвет на груди ткань футболки и сносит с заднего сидения какие-то бумаги. Томас как будто только того и добивался — хохочет весело, как ребенок. Роберт вздыхает и старается держать глаза на дороге. Над автобаном, стрелой проходящим сквозь пышную августовскую зелень и утренний туман, едва-едва, на самой периферии загорается рассвет. Их первый рассвет, думает Роберт, мимолетно глядя на розоватые облака, затянувшие горизонт. Машина летит по идеальному полотну дороги мягко, нежно, как будто и вовсе не касаясь асфальта. Скорость и чуткость, с которыми автомобиль слушается водителя, расслабляют и одновременно держат остальные мысли в стороне, не дают задуматься о чем-то еще. Например, о том, куда они едут. О том, что осталось позади, с тех пор как они выехали из города. И о красивых Томасовых глазах, шальных и теплых. Впрочем, с мыслями о последних у Роберта все перманентно и безнадежно. С первого взгляда и навсегда. — Здесь нет ограничения скорости, — вдруг нарушая молчание, подсказывает Томас, касаясь пальцами его локтя, да так там и оставляя. — Намек понял, — усмехается Роберт, утопая в его прикосновении, как автомагистраль утопает в рассветном солнце, и вдавливает педаль в пол. Следующий город они объезжают кругом, трасса начинает забирать влево. Солнце уже уверенно стоит над дорогой и облаками, разогревает землю, готовит к знойному дню. Впрочем, август в этом году переменчивый вышел — к вечеру небо вполне может грянуть такой грозой, что их смоет с автобана. Томас — больше от делать нечего — переключается между радиоволнами, ловя то тяжелый рок, то нечто лирическое, то нудное бормотание Евроньюс и комментирует каждую. Роберт сам не из болтливых, а за рулем особенно, к тому же ему нравится слушать этот бестолковый треп, так что он и не думает лишать человека развлечения. По-хорошему, надо бы поговорить. О том, куда они направляются, например. Трасса, на которую они выехали не так давно, а по ощущениям уже в прошлой жизни, очень скоро приведет их прямиком в Берлин, шумный, серый и ни одному из них не нужный. Не нужный ведь? Когда Томас положил голову ему на плечо и пробормотал «хочу уехать с тобой», он не уточнял куда, да Роберт и не спрашивал. Даже в голову не пришло спросить. Он просто смотрел на русую, лохматую макушку, и этого хватило, чтобы принять решение. Через час они уже были на автомагистрали. Томас в конце концов останавливает выбор на попсовом и ненавязчивом мотивчике, и, напевая, перегибается между сидениями, шаря руками на заднем в поисках чего-то. Футболка задирается, оголяя незагорелую полоску кожи ровно над ремнем джинсов, и Роберт, не удержавшись, тянется свободной рукой, чтобы коснуться ладонью теплого бока. — Смотри на дорогу! — весело фыркает Томас, оглядываясь с хитрой ухмылкой. Потом, наконец, находит, что искал, и плюхается обратно, снова стукаясь коленями о бардачок. В руках у него сложенная дорожная карта. Когда только успел купить? — У меня навигатор вообще-то, — почти обиженно напоминает ему Роберт. Стиснутую на руле ладонь жжет от прикосновения. — Отстань, так веселее, — Томас даже бровью не ведет: отмахивается и разворачивает карту, на мгновение отгораживаясь от Роберта бумажной стеной, изрисованной сетью дорог, борется пару секунд с загибающимися от ветра из приоткрытого окна углами и в конце концов опускает карту на колени. Роберт наблюдает краем глаза, как он ведет пальцем по их проделанному маршруту и дальше, до Берлина. — Съедем под Лейпцигом, — говорит он, уверенно тыкая в какую-то развязку. Роберт не сводит глаз с дороги и пожимает плечами. — Ладно. Съезжают с трассы они, конечно, гораздо раньше. Маленький городок в отдалении от дороги Томас находит на своей карте, и Роберт послушно выкручивает руль на развязке. Бессонная ночь дает о себе знать, и он особо не вмешивается, пока Томас ругается с навигатором. Городок, маленький, тихий, встречает их доброжелательно и немного любопытно. — Здесь направо! Сворачивай, — весело командует Томас, у которого есть очевидно какое-то представление о том, куда они едут. У Роберта такого представления нет, но он и не хочет знать. Единственное, что смутно тревожит в ситуации, в которой они оказались — Роберт понятия не имеет, кто они друг другу. Случайная встреча — и Роберт увяз намертво в вечном лете Томасовых глаз, пропал с концами, пишите письма. А там осторожные жаркие касания на грани приличий, дурной смех, вроде веселый, но контрастирующий с дикой, пугающей тоской во вскинутом взгляде. У Роберта в голове жаркий, переменчивый август и целый ворох мыслей о Томасе, а что в голове у самого Томаса, вряд ли знает хоть кто-нибудь, даже он сам. Роберт бы спросил, но не уверен, что хочет знать. Поэтому он просто идет следом. Они исследуют небольшой городок с дотошностью интуристов. Заходят в маленькие музеи, изучают улочки, обедают в небольшом кафе. Томас говорит непрерывно, тыкает пальцем куда-то в небо, и в крыши, и в голубей, касается ладонью плеча. Роберт смеется и не может вспомнить, когда он чувствовал себя лучше. — Найдем гостиницу или поедем дальше? — спрашивает он в какой-то момент, присаживаясь на бортик фонтана. Если честно, на вторые сутки его уже клонит в сон — долго за рулем он не пробудет, и хотя он знает, что Томас умеет водить, он так и не спросил, есть ли у него с собой права. Кажется, все что у Томаса есть, это потрепанный бумажник, карта немецких автомагистралей и собственное обаяние. В целом этого вполне достаточно. Они находят небольшую гостиницу и, кажется, получают номер только потому, что Томас очаровывает девушку на ресепшене. Стоит им войти в номер, Томас, как был, падает на покрывало на одну из кроватей поперек, совершенно не заботясь тем, чтобы стянуть обувь. Он словно кукла, у которой села батарейка и вот он лежит и не может пошевелиться, как марионетка без веревочек. — Нужно в душ, — говорит Роберт чтобы сказать хоть что-то. По ребрам наждачкой царапает внезапно охватившая неуверенность. Томас не реагирует, будто бы даже не моргает. Роберт ждет еще несколько секунд и решает не давить. Теплая вода смывает пыль, запах бензина и усталость. Последние пару лет, закрывая глаза, Роберт видел только темноту и столбцы диаграмм, сейчас, закрывая глаза и позволяя воде обрушиться на него, заливая лицо, Роберт видит уходящую вперед дорогу и чужие глаза. Он выходит, бездумно стряхивая капли с волос на пол и шлепая пятками по теплому полу, только чтобы найти Томаса в том же положении, в котором он его оставил — раскинувшимся на своей кровати на спине и изучающим взглядом потолок. Он не переоделся, не скинул обувь, его футболка, которая, Роберт уверен, велика ему размера на три, сбилась набок. Роберт опускает взгляд в пол и, быстро пройдя к своей кровати, сдергивает покрывало и ложится поверх одеяла, позволяя усталости, наконец, охватить тело. Он лежит, закрыв глаза — сон не идет, но двигаться тоже не хочется — и слушает, как Томас вздыхает, бормочет что-то неразборчиво, как он ходит по номеру, хлопает дверью душевой. Отдаленный звук льющейся воды усыпляет и поэтому Роберт пропускает момент, когда он заканчивается и внезапно на плечо ложится острожное прикосновение. Он считает до трех и только после этого разворачивается осторожно — кровать не предназначена на двоих, и он не хочет ни свалить Томаса на пол, ни загреметь туда вдвоем — пока не оказывается с ним носом к носу, удобно переплетая их ноги. У Томаса мокрые волосы, вьющиеся кольцами у висков и сна ни в одном глазу. Зато там спокойная теплота и та же пугающая тоска, которую Роберт заметил в их первую встречу на шумной вечеринке, на которой ни одному из них не было места. Роберт протягивает руку, нерешительно касаясь пальцами чужого лица, ведет вдоль виска, заправляет за ухо непослушную влажную прядь. — Куда мы едем? — спрашивает он так тихо, что едва слышит сам себя. Томас даже не думает с ответом. — На север. — А что на севере? Уголков широкого болтливого рта касается улыбка. — Море. Учил бы ты географию. — И почему мы едем на море? — не дает себя сбить Роберт, успокаивающе выводя пальцами круги на его плече. Почему-то кажется, что это сейчас именно то, что нужно. За окном проезжает машина. Свет фар скачет по потолку и занавеске. Томас прикрывает на миг свои сумасшедшие и очень, очень грустные глаза. — Потому что жизнь коротка. Это не ответ, лишь его часть, лишь короткий взгляд за тяжелый занавес, но Роберту достаточно и этого. Каким-то внутренним чутьем он понимает, что Томас ждет следующих вопросов, есть в нем какое-то подсознательное напряжение, готовность к тому, что будет больно. Но Роберт не любитель лезть пальцами в чужие раны, тревожа едва образовавшуюся корку. Не сейчас, всему свое время. Поэтому он спрашивает другое — то, что беспокоило его самого. — Почему я? Почему ты выбрал меня? Почему из всех — я? Томас улыбается, на этот раз шире, блестит кончиками острых клыков, прежде чем тянется и опускает ладонь Роберту на грудь, туда, где под футболкой бьется взволнованно сердце. — Потому что ты был готов уехать, — добавляет, подумав, — Потому что тебе тоже это было нужно. — Мне нужен ты, — шепчет Роберт, накрывая его ладонь своей и припечатывая ее к своей груди, сжимает слегка. Это правда. То, как оно есть, и то, что уже не изменится. — А мне — ты, Роберт, — просто отзывается Томас, будто это самая естественная вещь на земле, будто не вынимает одной этой фразой весь кислород у Роберта из легких, — А теперь давай спать. Роберт послушно закрывает глаза и, уже проваливаясь в сон, чувствует в уголке рта прикосновение чужих губ. Утро начинается с кофе, тостов и ползущего по краю белоснежной скатерти солнца. Нет, не так, начинается оно с Томаса. Когда Роберт спускается к завтраку — еще сонный и не до конца соображающий, пытающийся понять, приснился ли ему их тихий ночной разговор, Томас уже ждет его на первом этаже и перегнувшись через стойку ресепшена вовсю болтает с симпатичной девушкой из персонала. Его улыбка такая широкая, словно ее привязали к ушам за веревочки, глаза смеются, он весь смеется, всем своим существом. Девушка тоже смеется. Роберт замирает у перил и просто смотрит на них. При свете дня его вновь окутывают сомнения. Он идиот, что ли? Насколько безрассудным нужно быть, чтобы пойти на вечеринку к друзьям после работы — с головой, забитой цифрами, и отчетами, и графиками и всем таким важным и нужным — а там влюбиться в чужие глаза и бросить ради этого все. Роберт уверен что, если бы его телефон был включен, он бы разрывался от звонков — гневных, требовательных, раздражающе нудных, чем была полна его жизнь. Но вчера на пути к машине, видя перед собой только худые плечи и русую макушку, он выкинул телефон в траву. Томас был прав: Роберт был готов уехать. С ним — куда угодно. Было ли ему это нужно? — Доброе утро! — радостный голос выдергивает его из задумчивости и, прежде чем он может сообразить что к чему, Томас отталкивается от стойки ресепшена и, вмиг пересекая расстояние до лестницы, впечатывает поцелуй ему в губы. Уверенно так, привычно, словно каждое утро их начинается с поцелуев и кофе. Его губы мягкие, теплые. Роберт успевает уловить вкус зубной пасты, почувствовать запах лосьона после бритья, прежде чем Томас отстраняется и улыбается ему все с тем же искренним теплом. — Пошли завтракать? Так действительно ли ему это было нужно? Да, думает Роберт, улыбаясь в ответ, определенно да.