Одиночество в Толпе

      Наша троица настолько не хотела разъединяться, что не заметила, как стрелки городских часов пробили десять часов и взывали всех подростков младше восемнадцати домой. Стоя в прочном, нерушимом подобии треугольника, через который мы не позволим пройти кому-то постороннему, Марк уже отчаянно зевал, Макс был всё так же навеселе, а для меня сон был намного худшей затеей, чем общение с друзьями двадцать четыре часа в день и семь дней в неделю. Мы ни на секунду не смели замолчать, и наши языки уже болели от переизбытка слов, даже разумы начали корчиться от огромнейшей армии мыслей, её разом атаковавшей. Мы даже не успевали продумывать то, что говорили — быстро переходили с одной темы на другую, как будто прежней не было, и под конец уже сдавшись я думала лишь о том, что со стороны мы смотримся как три бабушки, сплетничавших на лавочке.       Пока мы обсуждали вкус великолепной и ароматной шарлотки, вышедшей прямиком из духовки признанного шеф-повара — папы Марка, которая так и манит своим ароматом и разносит его вокруг, в моём кармане джинсов завибрировал телефон и стал больно удалять по бедру. Шёпотом чертыхнувшись, я подняла указательный палец, призывая к тишине, и ответила на звонок. Беспокоила меня мама:       — Пол одиннадцатого, Мира, ты где? — волнительным голосом затребовала мама.       — Я на площади, рядом, не бойся ты, — стала её успокаивать я и нервно топать ногами. Марк и Макс замерли в немом молчании и как будто прислушивались к нашему разговору, как шпионы, крадущие записи телефонных звонков.       — А я всё-таки боюсь! Давай, тебя уже проводят, мне страшно за тебя, — приказывала мать.       — Ну-у… — просила, как собачка косточку я. Мне реально не хотелось уходить, ведь тема о шарлотке не была ещё исчерпана. — Мы ещё не договорили…       — Домой! — низко и угрожающе крикнула мама и отключила звонок.       Я огорчённо положила трубку, засунула телефон в тот же самый карман джинсов и готова была говорить ребятам, что ухожу, но они даже не дали намёка на то, что они ничего не подслушивали. Марк сделал огромный шаг вперёд, почти вплотную подходя ко мне.       — Мы герои, мы тебя проводим! — отдал честь он. — И ни один маньяк не прикоснётся к вам, — в то же самое время Макс опять завёл свою песню и скорчился в припадке. — А что не так? — заметив его реакцию, обернулся Марк.       — Мы сами маньяки, подслушивающие чужие разговоры, не понял? — улыбался Макс. — Не удалось нам подшутить, ты опять всё испортил, — Марк обиженно сложил руки. — Но всё же, я тоже хочу побыть полицаем, — и захихикал как выходец из психиатрической больницы, да так, что аж дурно стало.       Я повернулась и панически взглянула на него, на что он ответил лишь улыбкой сумасшедшего. Махнув рукой и цокнув, явно не ожидая от этого дуэта чего-либо нормального, я начала быстро отходить, схватила телефон и включила фонарик, будто пытаясь кого-то обогнать по быстроте этого действия. Идя домой и смотря лишь вперёд, стараясь не заблудиться среди тёмных закоулков, я даже не заметила, что мои друзья, а также телохранители на время, потеряли меня из виду и сейчас панически ищут. В ушах шумел лишь холодный ветер и слышалось собственное прерывистое дыхание, словно оно было чужим и совсем не родным. Ноги топали и топали вперёд, где-то заворачивали, но никогда не останавливались. Меня несло даже самим ветром в тёплый дом, где совсем нестрашно, где темнота не окутает с головы до ног и заставит утонуть в ней навсегда, и может быть, даже и не выплыть.       Начиная уже бежать, я со страхом оглядывалась назад, надеясь увидеть за спиной двое мужских подростковых тел: одно бледное и выделяющееся среди ночи и другое, которое является самой ночью. Я надеялась увидеть две пары сияющих среди темноты глаз, нечеловечески освещающих путь, родные голоса, шёпотом говорящие слова успокоения, будто убаюкивая, и отлично справляясь с этой непосильной задачей. Но не темноту и пустоту, уже накрывшей меня приблизительно по горло. Спасал меня лишь слабый свет фонарика разряжавшегося телефона, и этого было катастрофически мало. Лёгкие сжались и как будто исчезли, а голосовые связки вовсе отказывались работать. Я остановилась и согнулась, кладя ладони на колени, громко и с трудностью дыша. Коленки начинала пробирать жуткая дрожь, которая переходила от рук ко всему телу. Вскоре меня стало трясти всю, отчего из не унимающейся руки выскользнул телефон с таким важным фонарём. Устройство с грохотом упало на асфальт, и теперь во тьме нельзя было увидеть ничего — осталась лишь я и она, мы наедине, никто больше не мог нам помешать.       Слух отказывался работать и слышать дикие рыки гнева и крики, разносящиеся по всему переулку, гласящие моё имя. Это были явно Марк и Макс, но тогда я упорно не хотела их слышать, хоть это и было бы моим единственным спасением. Я даже не заметила, как поволокла прямо с тротуара на пустующую трассу, надеясь найти тут побольше воздуха для сжатых лёгких, хоть и разницы было ровно никакой. Бессильно упав прямо на дорогу, я вскинула голову и взглянула на беззвёздное небо, приговаривая жалобные шептания об отсутствии такой важной россыпи звёзд, освещавшей эту проклятую темноту. Не было ни одной, которой спасла бы меня. Лишь луна проглядывала сквозь ночные тучи и упорно не хотела что-то освещать, ей надо было следить за моими жалкими попытками вернуться домой, боря в душе врождённый страх ночи и темени.       Начал капать дождь и придавать моему бездарному слуху хоть какие-то звуки, которые он должен воспроизвести. Они и стали мне слышны, отчего мой слух начал исправляться. Опустив голову и смотря в никуда, я чувствовала, как крупные капли беспощадно, били по голому лицу и рукам, покрасневшим от пронизывающего холода. Волосы висели на мне как ошмётки, лохматились и лезли в рот, но мне было всё равно. Благодаря дождю, я начинала потихоньку оживать и выбираться из оков глубокой темноты, медленно выплывать из пучины ночи, судорожно ища свет наверху.       Я ощупала полностью промокший телефон и, вытерев рукавом куртки, попыталась включить. Он никак не поддавался моему настойчивому пальцу, давящему до боли по кнопке блокировки, явно покрасневшему и огрубевшему. Крикнув в душе, но найдя в себе силы лишь хрипнуть в реальном мире, я швырнула телефон в неведомые края. Он больше был не нужен мне.       Покачиваясь, я поддавалась танцу дождя и начинала медленно подниматься, слышать чьи-то прерывистые чертыхания, крики: «Она здесь, она здесь!», и даже улавливать окликание моего имени шёпотом. Приближалось что-то светлое, медленно. Оно приносило с собой спасение, я точно это знала. Я улыбнулась во все тридцать два, хоть и со стороны это мало было похоже на улыбку, скорее, какой-то оскал, я посмотрела вниз и поняла всю глупость своего положения. Я стояла прямо на трассе, и в любой момент могла проехать машина.       Пытаясь как можно быстрее достигнуть тротуара, я шла по направлению к маленькому спасателю-фонарику. Звуки вернулись с оглушающей скоростью и резко ударяли по ушам, отчего я время от времени их потирала.       — Макс! Марк! Макс!.. Марк… — шептала я, пробираясь к тротуару, и даже не заметив, как сзади меня проносился совершенно другой свет: опасный, быстрый и не щадящий таких жалких людей, как я.       Ехав на бешеной скорости, ко мне вмиг приблизилась машина. Почувствовав резкий и ошеломляюще быстрый толчок во все тело, я боком полетела, поддаваясь инерции, всё ещё не уходя из транса, хрипя имена своих первых друзей, как будто они могли спасти меня.       Упав и проехавшись по земле всем телом, а перед этим ещё и напоровшись на острый, как конец иглы, штык около обочины, я изо всех сил пыталась поднять собственную руку, но моя слабость и бешеная боль, лившаяся по всему телу, не позволяла. Глаза снова заволокла темнота, побеждая тот свет от фонаря, громкие голоса, орущие несуразные слова и топот двух пар ног, бежавших к месту происшествия. Снова отключив в себе всё, я начала чувствовать лишь проникающий во все клетки тела холод и тепло с непонятной влажностью, разливающееся в районе бедра. Даже не понимая, что это кровь, я бессильно опустила руку — свою последнюю надежду на выживание и перестала видеть своих спасителей и своих убийц. Но палач был тут как тут — снова окутывал своим колючим одеялом и пытал как опаснейшего вора, хоть я и ничего ему не делала. Тепло почувствовалось и в районе виска.       Почувствовав один поглощающий холод и не услышав ничего, я порвала тонкую ниточку, связывающую меня с миром, и медленно закрыла глаза, поддаваясь коварной темноте, мигом схватившей меня в свои прохладные объятия. ***       Слыша, будто со стороны, своё глубокое дыхание, слабые стоны и кряхтения, чувствуя, как лёгкие возвращаются к своей работе, а все чувства начали снова проявляться во всю силу, я разлепила глаза, которые кто-то явно склеил, пока я была в обмороке.       Несколько раз проморгав, убирая восвояси этот клей, я попыталась шевельнуться, но в бедро кто-то ударил кулаком и заставил лежать неподвижно, на своём законном месте. В голос застонав, я поднесла ладонь к правому бедру, откуда издавались крики боли, и почувствовала шершавую ткань медицинского бинта, и мимолётом вспомнила об ежедневной аптечке Марка. Блаженно улыбнувшись я откинулась назад и поняла, что все события ночи, неизвестно когда прошедшей, давно позади, и скоро всё будет хорошо. Со мной всё обошлось, а это сейчас самое главное.       А, собственно, когда эта ночь была?       С досадой схватившись за голову, я резко и слишком быстро осознала, что даже не знаю, сколько времени лежала без сознания, и какие вообще сейчас число и день недели. Посмотрев на окно, в которое пытались бессильно ворваться солнечные лучи-лилипуты, освещавшие совсем свежий снежок, наконец-то спавший на наш город и дающий хотя бы намёк на зиму, я облегченно вздохнула, поняв, что хотя бы она не подошла к концу. Какая же ирония, подумала я, тот, кто больше всего хотел застать спадающий на волосы снег, холодивший кожу красных кистей, так его и не увидел во всей красе, а наслаждался его последствиями.       Колоть в бедре почти перестало, я могла приподняться на локтях и осмотреть обстановку. Я лежала в светлом и тихом изоляторе, была укрыта миллионами одеял и пледов, жарилась на сковородке во время зимы, а сбоку меня на чисто-белой тумбе лежала огромная деревянная, явно собственноручная, корзинка, в которую грибники кладут свою долгожданную добычу.       Но вот вместо ароматных, свежесобранных грибов там лежала целая двуглавая гора фруктов: мандаринов, слив, нектарина, яблок и груш. В этой разноцветной куче явно лидировал по количеству оранжевый цвет, отчего я усмехнулась и натянула на себя скорее улыбку злюки, чем простейший радостный улыбон. Между верхними мандарином и яблоком был стиснут помятый конвертик, на котором небрежным почерком было торопливо начёркано «Миранда. Седьмая палата». Я поймала её кончиком пальца, потому что по-другому было бы невозможно, раскрыла конверт и достала ещё более мятый лист, на котором была начеркана целая поэма, которую я начала читать с явной трудностью, щуря глаза и приглядываясь:       «Наслаждайся и загорай под одеялами, царица мандаринов.       Уже второй день ты лежишь без сознания. Мы волнуемся, так что давай выходи наружу к нам. Когда очнёшься — проверь ощущения в бедре. Оно у тебя потрепалось больше всего, ты сильно порезалась и к тому же умудрилась его вывихнуть. Врачи говорят, ты скоро поправишься, и у нас никогда не угаснет надежда на это. Твоя мама привозит тебе шоколадки, но мы храним их в своём холодильнике для тебя. Надеюсь, Макс их не съест (да, я их не съем!). Тот, кто тебя сбил, заплатил за твоё лечение, так что не волнуйся — это было полной случайностью. Извини, что мы не защитили тебя тогда. Мы придём в два часа дня, и всё кардинально тебе объясним. Твои М и М»       Посмотрев на циферблат висевших прямо передо мной настенных часов, я поняла, что могу ещё немного поспать, так как они должны прийти примерно через три часа. Потирая глаза, я прикидывала, с каким же грохотом они заносили эту корзину и как же я мирно в это время спала. А я всегда была чуткая во сне… Со временем всё меняется: даже то, что ты перестаешь чувствовать что-то, что было для тебя родным.       Философствуя шёпотом, думая о своём непонятном страхе темноты, ругая себя за невероятную глупость, ударяя себя по щекам оттого, что я подставила обычных людей, с которыми судьбы даже не должны были переплетаться, но жуя десятую мандаринку и лежа на койке как царь кроваток, я время от времени потирала больное бедро, брала телефон, по непонятным причинам выжившим той ночью, проверяла сообщения в социальных сетях, ради прикола делала фоточки в больнице, какие делают модные девочки-подростки, когда их запрут с подозрениями на аппендицит или попросту от отравления чипсами с газировкой.       Я просто доверяла самой себе и смеялась в голос, чувствовала жалобные болевые вибрации, издающиеся от всего тела.        И всё-таки, я здорово провела каникулы: вторую половину умудрилась пролежать в больнице и чуть не погибнуть. Впервые в жизни у меня появились реальные приключения, реальные ощущения боли и радости, страха и уныния, я начала чувствовать этот мир полностью.       Может, эта травма и вела меня по лучшей дороге? Она стала первым всплеском моих чувств, проявлением собственной человечности, чувства жизни и чувства смерти в одно и то же мгновение? По щекам полились слёзы от непонимания того, радуюсь ли я этому происшествию или огорчаюсь.       Может, нормальные люди и огорчались, сходили с ума от шока, чувствовали невероятную боль, но для меня, ненормальной девочки, только и занимавшейся наблюдением за чувствами другими, это было чем-то прекрасным, потому что наконец-то и мои чувства с мыслями освободились из душевной тюрьмы, мой страх познал полное наслаждение, а душа страдала и в муках и искала светлячков в глубине себя. Но всё же, она начала чувствовать хоть что-то отрицательное, непривычное для её мировоззрения. Только привыкнув к чувству любви и дружбы, ей далась вторая задача: привыкать к тяготам этого мира, и мне нравилось, бешено нравилось то, что я так быстро осваиваю эти ощущения.       Вздохнув в полную грудь, вытирая слёзы с глаз и больно тыкая пальцы прямо в них, я улыбалась как полный безумец, смеясь над собственным тупым чувством боли, застывшей во всём теле и не хотящей уходить. Будто в шоке от моей реакции, она начинала медленно угасать, а я злорадно потирала ручки и сочла себя гением, наконец-то нашедшем способ бороться с болью — просто в припадке смеяться над ней, искренне смеяться, трясти ногами и двигая головой вперёд-назад как рокер, включивший тяжелый трек на максимальную громкость.       Включив любимую музыку на полную громкость и послав куда подальше всех своих соседей, я лёжа танцевала и действительно представляла себя танцующей ночью на дискотеке. Подпевая словам самых разных певцов, я действительно отрывалась. Весело проведя так все три часа, я аж открыла рот от удивления, когда в дверь постучали впервые. Кто-то, шаркая ногами, ожидал того, что я так с лёгкостью подойду и открою дверь в палату. «Действительно…» — думала я, пока солидный мужчина в белом халате открывал дверь и запускал двух подростков, нетерпеливо вбегавших в помещение и панически ища глазами человека внутри.       — Я здесь, — подняла руку я и поманила их пальцами, а затем засмеялась одновременно со своими друзьями.       — Очнулась! — подбежал ко мне Марк и схватил за шею, обнимая, стараясь не поднимать до точки того, как бедро начинало болеть.       — Дура, почему ты не могла очнуться раньше? — стоял и рассуждал сзади Макс. — Мы чуть не съехали с катушек, пока волновались за тебя! Марк и то не спал! — радость в его голосе все поднималась и поднималась с каждой сказанной громкой фразой. — Дура, дура, дура, дура, как же я не умер от передоза тревоги? Дура, дура, как же я люблю тебя-я! — протягивал все слова он, коварно протягивал, и обнимал так, как не обнимал никогда в жизни: крепко и совершенно без намерений когда-либо отпустить. Хотя, в жизни один раз у нас такое приключалось, и я мимолётом вспомнила этот момент на дне рождении Макса, когда мы так же не хотели отпускать друг друга.       — Я не дура! — всхлипнула я, бешено радуясь той возможности наконец-то увидеть своих дорогих единственных друзей. — Я просто… извините… — и не найдя в себе силы говорить, я нашла в себе неведомую силу и присела, всё так же сжимая шею Макса с талией Марка. Мы втроём плакали и даже не знали причину нашего расстройства. Хотелось быть рядом и согревать себя в эту зиму собственными горячими сердцами, рвущимся прямо наружу.       Успокоившись и всхлипнув по последнему разу, мальчики принесли стулья и присели на них:       — Рассказывай, когда очнулась, что делала? Ела наши фрукты? — с надеждой лепетал Марк и подхватывал некоторые слова Макс.       — Очнулась недавно совсем, но фрукты успела попробовать, — смущенно улыбнулась я. — Очень вкусные, спасибо большое, — утирала очередную слезу я.       — Извини, мы виноваты во всём этом… Не уследили, не нашли, не сообразили сразу забрать… — сочувственно протягивали по очереди они. — Хотелось сделать тебе хотя бы пребывание в больнице приятным.       — Что вы, это я полная идиотка, полезла на дорогу непонятно для чего, — пожимала плечами я. — Или вы думаете, что должны были, как истинные герои, попасть под машину ради меня? — парни подозрительно переглянулись. — Придурки, я же вас не простила бы после этого!       — Почему мы не догадались? — потирал подбородок Марк.       Покрывая их всякими оскорблениями, я не могла унять себя, а в душе мне казалось, что они лишь льстят мне. Отбросив всякие мысли в сторону, я смотрела на их полные радости мордашки и не могла оттянуть точно такую же мордашку из-под своей личины. Три идиота смотрели друг на друга и прикусывали мандаринками, рассказывая разные истории: мальчики рассказывали о событиях этих двух дней, а я толковала свои сны и гадала, как они повлияют на реальные события и судьбу. Не зря я в детстве от нечего делать как-то раз выучила маленький томик сонника для пятилетних детишек. Смеясь, будто и не было какой-то трагедии, я постепенно стала забывать о том, что со мной приключилось.       После фразы Макса: «А ты последние два дня каникул пропустила, знаешь?» я и вовсе начала лишь думать о том, как бы побыстрее подготовиться к трудному второму полугодию и экзаменам.       И снова, очередное событие добавилось в копилку быстро набиравшихся приключений. Чувство страха, подслащённое чувством апатии и боли, а затем, восхищение этим чувством, очередное ощущение тепла в груди и тепла чужих тел, смех и завороженность моментами, настолько перемешавшихся в один коктейль и дававших поистине божественный вкус… Какое же событие произойдёт в следующий раз?