Одиночество в Толпе

      Казалось бы, в выписках из больниц нет ничего особенного. Да, забрал ты все немногие вещи из своей палаты, оставил её безликой и уже не носящей твоё клеймо, бросил на произвол судьбы и сердечно отдал следующему загремевшему в изолятор пациенту. Даже не подумал попрощаться с адски нелюбимой больничной койкой, на которой провёл все эти дни, прошедшие зря, состоящие лишь из бушующих волн резкой боли, вязких каш на завтрак и обедов быстрого приготовления с фруктами вприкуску на остальную часть дня, ежедневных визитов друзей и семьи, по лицам которых понимаешь, что им без тебя скучно, и они непременно ждут дня, когда тебя выпишут, что было единственной радостью за все двадцать четыре часа, мыслей, увеличивающихся с каждой секундой как нарастающий снежный ком и уничтожающих позитивные мнения о друзьях, которым, как ни было печально, влом ездить сюда через весь город. И что с этого?       Всё время в больнице моя голова ломалась, а бедро ему помогало, всё тело поддерживало бурными овациями, а мысли делали финальный щелчок и разрушали в пух и прах всё моё сознание и какую-либо власть над телом. По утрам было трудно подняться с койки и дотянуться до каши, я чувствовала себя настоящей коротышкой с маленькими ручками, которая и может дотянуться лишь до ежедневно пополняемой корзинки с фруктами, которая стояла в пяти сантиметрах от меня.       С каждым днём это тупое чувство боли при спортивном сгибании за порцией каши всё сильнее уходило и щадило меня. Становилось всё легче и легче, неведомый груз с бёдер начинал убираться по одному кирпичику, и уже, в последнее адское утро воскресенья выписки, я окончательно перестала чувствовать боль в бедре. Оно почувствовало такую свободу, что позволило своему хозяину бегать по всей палате полчаса и издавать непонятные животные крики, как будто за неделю без него он стал крушившим всё орангутангом.       Со скоростью гепарда сделав все дела, наслаждаясь долгожданной ходьбой, и попутно ужаснувшись собственному отражению в зеркале, я выбежала из палаты, несмотря на два рюкзака с одеждой и книжками, висевшими за спиной. Собирая её ещё в палате, я удивилась маминой заботе, идущей немного не в то русло. Куча книг, которые я за месяц даже не прочитаю и куча одежды, которая хватает мне на полгода в обычной жизни, лежали огромными стопками у кровати целыми днями, а то, с какой тяжестью их вносил сюда доктор, я запомню навсегда.       Папа попал немного ближе и понял мою истинную страсть. Тот сладкий подарок парней совершенно не шёл рядом с отбивными и картошечкой в контейнерах, пачками лапши быстрого приготовления и бутылок молочка на пару с непроливайками, наполненных сгущенкой и детскими пюре. Увидев всё это, мне ничего не осталось, как открыть рот от удивления и впихнуть туда огромный кусок отбивной.       Но всё же: тяжёлая корзинка с фруктами в руках давала о себе знать и заставлять наклоняться в сторону только зажившего бедра и вызывать там толчки боли. Проклиная огромную ношу, я бегала по всей больнице в поиске приёмной, где меня должны были ждать родители с Максом и Марком, и наконец встретив хоть одну живую душу в белом халате в отделе хирургии, я с грохотом взвалилась на колени к нему под ноги, и он, даже не поняв, откуда я, с сочувствием посмотрел на меня и перехватил уже рвавшийся рюкзак с книгами и корзину для грибников.       — Какой вы добрый человек! — пискнула я, тяжело дыша и разминая затёкшую руку.       — Это заблудших пациентов слишком много, — фыркнул врач. Я смутилась и отвела взгляд, мне стало очень стыдно. — Не смущайся так, тут и врачи с двадцатилетним стажем путаются, — и засмеялся над моей удивлённой моськой.       Пару раз, доказав истинность своих слов остановками и осматриванием по сторонам, а иногда и возвратом назад, он-таки сумел довести меня до приёмной. Только увидев замученную меня, кто-то навис на мне как мёртвая рыбка. Немного ощупав этого человека, я поняла по длинным волосам, что это моя мама, которая успела намочить воротник моей лёгкой рубашки.       — Живая! — пищала она. — Здоровая! — отстранилась и оттерла снова потёкшие слёзы, а затем опять повисла на моих плечах, как будто это она была больна и не умела ходить. Я поддакивала шёпотом и почувствовала подступавшие слёзы у глаз и в глубине души понимала, что дни выписки из больницы на самом деле не такие уж и обычные, а наполненные радостью, слезами и обнимающимися пациентами с друзьями и родителями, которых они не видели, казалось бы, всю жизнь.       Создавалось такое впечатление, что, выйдя из больницы, я стала новым человеком, откинувшим старую шкуру, словно змея, менявшая собственную кожу. Как будто я родилась заново, и все родные мне люди встречают своего новобранца, заменившего ту, погибшую прошлую Миру. Оглядываясь по сторонам и не веря своим глазам, я медленно пошагала по чистейшей белой плитке, цвет которой уже начинал резать глаза от жуткого переизбытка, смотрела на мимо проходящих врачей, куда-то торопящихся и кидавших лишь малейшие намёки на такой торжественный момент для меня — легко поднимали уголки губ или попросту оглядывались и шли дальше ещё быстрее.       Это естественно, ведь это им совсем не в новинку. Я заинтересовалась: сколько же появлений новых этапов жизней увидели эти люди, сколько их спасали, даже когда они висели на тончайшем волоске от чёрной смерти. Так и недалеко стать бессердечным самому, когда видишь, как меняются судьбы людей днём за днём, пациентом за пациентом.       Кто-то с болезнью, кто-то с внезапной травмой: неважно, ведь их присутствие в мире зависит лишь от них. Необходимо каких-то тридцать ответственных минут, чтобы спасти человека от смерти посредством сложной и страшной операции, но, если человека заперли в четырёх стенах, например, из-за отравления скислым молоком, над ним надо трепетно и ответственно ухаживать целую неделю, иначе он тоже окажется на грани. Жизнь пациентов зависит от таких же людей, которые лишь и видят смысл своего пребывания в этом. Какими же жалкими спустя много лет работы кажутся обычные люди, как же одинаково выглядят эти встречи выздоровевших и шокированных клиентов с родными, как же колесо вращается быстро и однообразно.       Врачи — нечто большее, чем хомячки в колесе, делающие одну и ту же работу. Необычные хомячки, которые не сломаются несмотря ни на что и продолжат глядеть на слёзы своего больного как на сигнал к спасению, каждую просьбу выполнят как приказ президента, а каждую улыбку поймают и ответят взаимностью, ведь это всего лишь их работа, за которую они едят и платят счета. Какая же ирония: получать деньги за то, что спасаешь жизни людей и заставляешь миллионы рек судьбы не перекрываться, а течь дальше — в следующее русло. И всё-таки, это прекрасные люди — кидавшие мимолётный взгляд на счастье пациента, и идущие дальше, не задерживающиеся — ведь ещё столько жизней нужно спасти…       Кидая улыбки в ответ, я остановилась ровно в середине зала и завороженно смотрела на Марка и Макса, которые мигом перехватили мои рюкзаки и снова стояли как ни в чём не бывало. Корзинка с фруктами стояла рядом с ними, и одна из мандаринок медленно покатилась с вершины по склону зелёных яблок. Упав прямо под ноги двум парням, она так и подзывала к себе: «Съешь меня!». Макс поднял фрукт, смешно сдвинув рюкзак в сторону, когда гнулся за ним. Он протер его рукавом рубашки в тёмно-красную клетку, и спрятал в карман.       — Моё, — улыбнулся он. — Пока не отпразднуем как следует — моё.       — Идём, Мира, — протянул руку Марк. — Мы больше не потеряем тебя, — продолжил Макс и позаимствовал жест друга. — Обещаем.

***

      С трудностью проснувшись, но всё же, радуясь тому, что хотя бы умею ходить, я в спешке поела приготовленной собственной персоной пшеничной кашкой, как следует прибодрилась под душем и наконец-таки надела свежую и чистую школьную форму. Пребывая в больнице и большинство дней валяя баклуши, да выпивая таблетки от боли, я соскучилась по всей суете и трудностям, которые приносила мне школа. Впервые в жизни я так рвалась прямо к ней в руки, хоть и понимала, что просто так потом она меня не отпустит. Было важно, что я хочу этих трудностей с иксами и игреками, катодами и анодами, и прочей ерундой, только сейчас. И не раньше, и не позже.       Прыгая по пути в школу и окуная ноги в активно таявший под зимним солнцем снег, я морщилась, но не сбавляла темпа. Ребята смотрели на моё лицо, а-ля «немного с той планеты» настороженно, но ходили так, как будто привыкли к такой мне. Даже жутко стало от этих непринужденных выражений лица и привычных смешках, когда я перехватывала разговор чаще и рассказывала вдвойне больше историй.       — Рассказывай нам больше, — улыбался Марк. — Ты очень хороший рассказчик, в отличие от нас с Максом.       Учитывая то, что это он пишет книгу, а не я.       — Я рисую, как бы! — отмахивалась я. — Просто сегодня у меня хорошее настроение!       — Знаю я ваше хорошее настроение, — фыркнул Макс и отвёл взгляд. — Появляется без причины, как и плохое, — и закрыл рот от подступавшего смеха.       — Обидно! — надула губы я. — Не буду тогда вам ничего рассказывать! Рассказывайте вы, что стоите, молчите, уши греете?       — Я же сказал, — глубоко вздохнул Макс.       На этой фразе мы вошли в класс, и чей-то звук каблука в их многочисленном стуке заставил меня повернуть голову назад, на пройденный путь. Чувствовалась острая тревога в толпе, она явно шаталась туда-сюда, как будто какой-то глупый человек идёт сквозь неё и толкает каждого человека не на своё место, а на место соседей. «Бывает», — пожала плечами я и отвернулась обратно к парням.       — Тогда… Я пошла, — крикнула я. Макс и Марк взглянули на вход в класс и помахали рукой.        — Встретимся у балкона.       Слившись с толпой, я направилась к соседнему кабинету, где у нашего класса был урок химии. С трудностью находя место для следующего шага, панически извиняясь перед всеми подряд и задевая плечи как раз-таки всех подряд, я-таки почти достигла цели, если бы не яблочный сок в пакетной упаковке. Мимо меня шёл ещё более глупый человек, чем ворошитель толпы и чуть ли не бежал, с мастерством шагая в свободные ячейки. Смотря лишь в низ, он не заметил меня, проходящей поперёк толпы к классу, и столкнулся с несколькими людьми сразу, разливая свой святой чёртов и почти полный пакет со сладким соком. Как только несколько капель осели на рубашку, первой моей мыслью было: «Только вчера постирала…». Кто-то, как и я, не растерялись, и сразу же завернули в другой угол, направляясь к туалету, смывать следы от сока, но таких людей было совсем немного. Общая толпа стояла и покрывала всевозможными нецензурными словами того неуклюжего паренька, у которого аж ноги косились от неожиданности.       Неустанно двигаясь к туалету, я всё же сумела открыть в него дверь и войти, вздохнув свободой и… запахом, собственно туалета. Не забывая о своей причине пребывания здесь, я подбежала к раковине и пыталась отмыть светло-жёлтые яблочные пятна простой водой, но безуспешно — маленькие крапинки сока остались на ней. Спустя множество злобных вздохов и криков, я в последний раз уныло намочила промокшую до нитки рубашки и направилась к выходу.       Уже сжимая в ладони дверную ручку, мне послышалось то, как кто-то скрёб по полу, что-то волоча и всхлипывал в различных тональностях: задыхался и наоборот часто дышал, хрипел, а через секунду молчал как рыба. Осторожно завернув в более большое по площади помещение, я увидела в углу пару испуганных голубых глаз, прячущихся в коленках и белокурых волосах. Медленно поднимая взгляд, девушка показала свои текущие слёзы и с шоком осматривала меня, начиная всхлипывать всё сильнее и сильнее с каждой секундой и на конец панически закричав высоким голоском.       — Ты… что-то случилось? — чувствуя собственную беспомощность, подошла я, и села перед ней на корточки, схватывая за плечи и слабо трясся.       Девушка даже не обращала внимание на мои никчёмные способы привлечь её внимание, сама того не понимая рыла для моей самооценки могилу, и ясно давала понять, что упорно не желает видеть кого-то перед собой, пытающегося привести её в чувства. Она не переставала плакать, вытирать промокшими от слёз руками снова подступавшие слёзы, образовывающие целый водопад Виктория — не унимающийся ни на секунду и рвущийся ещё быстрее вырваться на свободу, но пытаясь проговаривать, кажется, моё имя. Мысленно ликуя и поймав себя на том, что внутренний голос сейчас буквально заслонил какие-либо разумные мысли и просто орёт, заставляет тело содрогаться от его звуковых волн. Тем временем, она всё удачнее и удачнее продвигалась к осознанию, что с ней рядом находится человек: она указывала на меня пальцем и начинала учащенно после этого дышать, будто я какой-то монстр, испугавший её до предела и заставивший забиться в угол с крокодиловыми слезами. Понимая этот немой вопрос немного по-другому, я сдвинула брови к переносице.       — Не бойся меня, — упрашивала я её. — Меня Мира зовут, я такая же школьница как ты, я ничего тебе не сделаю, — глупейшие слова на свете так и лезли к горлу и освобождались из оков гланд, а я совсем не поспевала за их бешеной скоростью и рвением.       — Да-да-да… — неустанно махала головой она, и прятала от меня свой взгляд.       Снова боится? Как же можно бояться меня? Слёзы девушки ещё сильнее разлились водопадом, как и моя самооценка по соседству начала опускаться ниже уровня моря. Нервно кусая губы, я прикидывала в голове, что же можно сказать в такой ситуации, и провела следующую напряжённую минуту зря, в молчании, прерывающимся тихими всхлипами и скрёбкой ногтей по плитке.       — Тебе плохо? Что-то болит? — вспомнив свои те же всхлипывания при резких болях в бедре, я догадалась-таки задать этот вопрос.       — Нет, другое… — обнимала коленки она и ещё больше играла в прятки со мной. Немногие шарики моего терпения начали лопаться с катастрофической скоростью один за другим, прямо по очереди — от большего к меньшему — совсем белому калению.       — Так что? Кто-то тебя обидел? — тревожно спрашивала я. — Тебе помочь? — схватила её руку и грела её.       — Ты же… — остановилась она и снова всхлипнула, не в силах продолжать фразу.       — Я же-кто? Не бойся.       — П-подруга… — она тряслась как ветки ивы в пасмурный осенний день во время ураганного ветра. — М-макса? — с трудностью проговаривая каждую из букв, закончила она и тонко пискнула от собственной жалости.       Макс? Это имя всплывало в моём мозге и не давало покоя. Улыбка и слёзы этого парня могли сразить наповал чужое сердце, как и выпады паники этой неизвестной девушки. Медленно прикидывая то, насколько вся ситуация сложна, и то, что моя самооценка играет тут далеко не второстепенную роль, а роль намного ниже.       Что-то кричало внутри меня и скручивало живот. Это и было причиной непонятной тревоги и тряски, боязни и паники, совершенно непонятных мыслей и криков в голове, заслонявших разум? Коричневый чертёнок, заставивший невинную девушку плакать и пугаться её подруги как внезапной молнии, не мог просто так заставить её заплакать. Да и не мог он быть чертёнком, который преднамеренно заставляет маленьких школьниц прогуливать уроки лишь ради собственного всплеска чувств.       — Да, — протянула я. — Тебя что-то в нём интересует? — нежно наклонила голову я.       Она долго ломалась передо мной и сужалась в клубок всё больше, напоминая мне о том дне, когда Макс отказывался рассказывать историю о своём позорном дне рождения. Понимая, насколько эти двое становятся похожими, я сделала некое предположение, возродившееся мигом в моей голове:       — Хочешь познакомиться с ним поближе? — улыбнулась я.       Девушка, выдохнув с явным облегчением, быстро закивала и впервые за нашу встречу улыбнулась. Не в силах что-то выговорить, она приоткрыла свой клубок, а затем и вовсе освободила ноги от собственных рук.       Вспоминая грустное лицо Макса, у которого почти не осталось друзей и видя девушку, с которым она, несмотря на всё это, хотела с жаждой общаться, который нравился ей настолько, что не могла больше удерживать собственные чувства взаперти, где-то в задворках души поселилась надежда на дальнейшие естественные улыбки Макса и исчезновение его тёмных кругов под глазами, делавших его похожим на страшную изможденную панду. Привстав и поднимая за собой девушку, я повела её за плечи к раковине, а её лицо, испачканное растёкшейся тушью, нервно двигалось из стороны в стороны.       — Умойся только, а то он испугается и убежит, — отпустила её я и открыла кран. — Он очень пугливый мальчик, знаешь ли.       Она больше не боялась меня. Медленно стукнув ногой по паркету, что было мало похоже на обыденную ходьбу, девушка привыкала к классическому людскому делу — ходьбе, знание которого она совсем позабыла лишь из-за черноты без просвета, накрывшей тело изнутри, ломающей и сжимающей. Девушка, дойдя три метра до раковины, потратив на это огромное количество моих нервов с временем, вместо того, чтобы начать умывать лицо, набросилась с объятиями и пыталась удушить. Эта девушка чуть не убила меня морально, выдавая свою необычную страшную реакцию на меня, будто к ней пришёл посланник апокалипсиса, так ещё и в физическом плане она решила преуспеть и окончательно выжать из меня последние силы мыслить как человек разумный.       Коварный белобрысый чертёнок… Хорошо бы тебе встретиться с таким же каштановым чертёнком, тебе непременно понравится быть с ним в компании, ведь вы сможете сами организовать огромный людской апокалипсис и превратить Землю в планету для чертёнков с самым различным стажем и зарплатой.       Фантазируя, а в реальности удивившись тому, что в туалете повесили настенные часы, я увидела действительно жуткое время для прилежной ученицы: уже пятнадцать минут как шёл урок. Казалось, что никаких пятнадцати минут не было — целая жизнь проносилась перед глазами и оставляла после себя лишь воспоминания, от которых мимолётно впадаешь в ступор. Я уж думала, что все уроки подавно закончились, и мальчишеский дуэт снова не удосужился меня найти, а лишь потерять уже во второй раз.        — Мне надо уходить, — быстро сказала я. — Умойся хорошо. На большой перемене жду тебя у подоконника на третьем этаже, — и закинув портфель за спину, прошмыгнула в двери, заставляя незнакомку недоуменно оглядываться и не понимать, что только что произошло.