Миг Надежды. Глава 3.
1 мая 2018 г., 11:50
…и милая сцена у лестницы
Я никогда не знал, как выглядит комната моей души. Вообще не знал, не задумывался и не сидел над этими думами часами так же, как сижу за блокнотом, рисуя метафорами и эпитетами лицо своей новоиспечённой девушки. Даже ни одной секунды я не просиживал у себя за партой, обрисовывая милыми лисятами, которых она так любит, подаренную ею же тетрадь. Всё, о чем я мог тогда думать — это то, насколько криво я нарисовал ухо уже пятидесятому лисёнку, и какая же искривленная улыбка, скрывающая отвращение, будет на ней, когда я отдам ей тетрадь обратно, и как медленно в этот момент, раскрыв и пробуя пальцем каждый листок, она будет добираться до него. Мысли о том, в какой же цвет я покрашу стены душевной комнаты, и из чего — сосны или дуба — будут мои комоды, наполненные всяким барахлом, были старательно скрыты, нет, совсем не доступны для границ моего, казалось бы, бесконечного понимания. Мне было совсем не важно, что же такое я, и каким будет это «я» через 10 лет, через день, каким всемирно важным делом я буду заниматься через час. Да даже о том, что же я смогу сделать через минуту, и как я переверну этим очередную человеческую судьбу, я ни разу не ломал голову. Я жил одним днём, и мне было до такой степени комфортно, что мой мозг падал порой наземь и отказывался работать: руки и ноги в реальном мире схватывала такая судорога, что Марку приходилось носить специально для меня термос с лимонным чаем в итак наполненном донельзя книгами рюкзаке. Я выпивал всё до последней капли, грубо вытирал влажный рот тыльной стороной ладони, хватал за руку Марка и быстрее гепарда бежал к новым свершениям, пока он докрикивался до меня, что я сбил уже пятого человека на своем пути за этот день. Но, честно говоря, было всё равно. Упорно. Даже не хотелось думать, размышлять, вообще не хотелось жить в своей реальности и строить свой дом мыслей, где все они, даже самые ворчливые и вражески настроенные, попивают чай за огромным столом. Хотелось жить в этой реальности, целую вечность переживать момент, когда хватаю крепко за руку Марка и в очередной раз слышу его до мерзости женский визг от боли. Бежать и бежать, прыгать и скакать, кричать на Марка, пока сталкиваешься в коридоре с Мирой и на её укоризненный взгляд сжимаешь губы в ответ от стыда. Это же так легко — не задумываться и не заботиться ни о каких тяготах к жизни, пока сама она не схватит за шиворот и не поднесёт прямо к адскому котлу, заставляя твою пятую точку чувствовать всю угнетенность твоего положения. Весь холод той металлической стены, которая внезапно встала перед тобой, и не очень уж желает пропускать тебя дальше. Иногда ты долбишься об неё время от времени, чувствуя мучительные боли, а иногда отдыхаешь, а под твоим значением отдыха в эти моменты может быть только плач, и медленно съезжаешь по этой стене спиной, чувствуя то, как же жизнь любит над тобой подтрунивать, пропуская через стену ток. Но ты не становишься жертвой этих издевательств, ты закаливаешься и показываешь своему жестокому учителю язык, бьёшь изо всей силы, в ту же самую секунду выламываешь стену и бежишь к следующей, пока твоя жизнь смеётся смехом злого учёного. Чем быстрее бежишь, тем быстрее натыкаешься на стену. Я на удивление невероятно быстро бегаю. Впервые я подумал об этом, когда солнце начинало только-только просыпаться, а я один-одинёшенек бродил по пустой школе и наблюдал за тем, как солнце нежно и без предупреждения посещает школьные владения. Вслед за мной прыгали солнечные зайчата и радовались солнечному дню, когда я закатывал глаза вниз, чтобы лицезреть свои ужасные мешки под глазами (их естественно может так увидеть чёртов троечник по биологии). Прихожу на лестничную площадку, чтобы полюбоваться на панорамное окно и на то, как облака решили попрощаться со мной и наконец открыть голубое небо, всегда ласкающим меня как своего домашнего питомца, греющего мою душу своей синевой, как мой будущий дорогущий камин. В ту же секунду, когда я выныриваю из пучины мыслей, мой свитер цепляется за выглядывающий над деревянным перилом гвоздик. Фыркаю, кручусь и ещё больше расплетаю пряжу на свитере и рву на нём нитки. Только через секунд пять бесцельных хороводов с самим собой соображаю: я что-то делаю не так. Ловлю взгляд Миры, взошедшей на лестницу, и пристально наблюдаю за её невероятно медленно взлетающей бровью. Улыбаюсь своей голливудской улыбкой. Нитка не удерживает меня, и я-таки отрываюсь от гвоздика и очень грубо отшиваю его. Не принимаю его любовь и видеть больше в глаза не хочу. Лечу к Мире и сбиваю её с ног. Шестой человек за день. Быстро хватаю за руку Миру, и она поддается мне. Мы встаем. — Ты какими судьбами проснулся ни свет, ни заря? — брови продолжали танцевать на её лице, прыгая вверх-вниз. Она оттряхнула свой школьной сарафан и швырнула портфель к груди и начала открывать маленькие карманчики. — Случайно завёл будильник раньше, — я пожал своими плечами и покрутил сзади ниточку от свитера, выражая всеми актерскими лицами неловкость и стеснительность. — Стало дома скучно, и пришёл сюда. Никогда в пустую школу за десять лет не попадал. Мира улыбнулась мне такой улыбкой, какой никогда не улыбалась. Казалось, что глаза мои ослепли на секунду от настолько большого количества света, попавшего в глаза, я аж протёр их хорошенько, прежде чем снова взглянуть на неё, уже закрывающую рюкзак и сжимающую в руках влажные салфетки. Даже не знаю, чего мне хотелось в тот момент: заплакать от того, насколько много боли причинил мне этот свет, печального осознания того, с какой я слягу мигренью сегодня вечером от такого мощного солнечного удара, или попытаться улыбнуться так же, чтобы тоже ослепить её и заставить пораженно протирать глаза, как их протирал миг назад я. Даже не знаю, чего я хотел, но одно знал точно: в конечном итоге я всё равно буду горько плакать, пальцами перебирая косточки на своём лице, пытаясь впечатать в них свои внезапно проснувшиеся вулканы слёз. Потому что такой улыбки я в жизни не повторю. Какой бы голливудской и белозубой она у меня не была. Мира удивленно посмотрела на меня, когда увидела, каким градом текут у меня слёзы и немножко приоткрыла рот, чтобы вдохнуть побольше воздуху. Наверное, к лёгким был перекрыт путь для неё, но кто знает-кто знает. Может, она просто застыла в немом шоке, не зная, что сказать такой тряпке и плаксе, как я, или на самом деле в миг встревожилась, и в следующую же секунду, кстати, тихо пискнула, как котёночек, видящий перед своими глазами ванную, в которой его будут беспощадно, со всем жестоким человеческим напором, топить. Она бросила влажную салфетку за лестничный пролёт, и в прорези пальцев я увидел, как поднимались её волосы, когда она бежала ко мне, и как они электризовались и липли к стенам. Я залюбовался маленькими прядками, волосинками, толщиной меньшей, чем у иголки, и уплыл в звуках стука её каблучков по школьной плитке, в её дыхании, шепчущему на ухо то, что не одному мне хочется сейчас упасть на колени и заплакать подобно маленькому, обделенному ребёнку. Я уплыл в мечтах, когда она коснулась ладошками моих плеч и начала неистово трясти своими слабыми ручонками, и залезать пальцами в дырки свитера, щекоча и покрывая руки гусиной кожей. — Макс? Макс? — она пыталась дошептаться до меня. — Я тебя чем-то обидела? — докричаться у неё не получалось, хоть она и не собиралась, судя по её пальцам, тянущимися к её горлу и постоянно сглатывающему и показывающему маленький, тоненький, женский кадычок. — Нет… Нет, Мира, — первое время я запинался, но с каждым убираемым пальцем с лица мне становилось всё спокойнее, и я начинал чувствовать себя увереннее. — Просто… просто ты настолько красиво улыбаешься, что доводишь до слёз. Мира поначалу потупила взгляд, затем, когда осознание слов переварилось в мозге, стала красным помидором, который я очень хотел съесть. — Макс… я могу считать это комплиментом? — она посмотрела на себя и улыбнулась более легко и непринужденно. Если от прежней улыбки я сгорел весь, до пепелища, сочащимся из-под её пальцев, то сейчас я был гордым утопленником, ловящим воздух в этом запылённом помещении.
