Миг Мрака. Глава 3.
1 мая 2018 г., 11:54
… и всё, что в нём скрывается
Прошло около трёх месяцев, или около того, с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. Разговоры о нас, как об очередной парочке парней, пропагандирующих общество гомосексуалов, всё реже улавливались нашими ушами, и Марк начал дышать намного легче с тех пор, как Серый третью неделю и шестой день сидел за решёткой. Ему дали месяца три. Или полгода. Я, честно говоря, совсем не запомнил, да и помнить не хотелось. Одно желание, бурлящее во мне и не дающее покоя, совсем отстранило меня от голосов внешнего мира и угрожающего баса полицейского, и я поддался ему, как поддаются ленивые подростки моего возраста одеялу и сериалам после трудного учебного дня. Я поддавался непонятному желанию мщения, желанию перерезать ему глотку и похоронить своими же руками, я выполнял все приказы: катился подобно клубку в когтях хитрой кисы – манипуляции мозгом и тайных мечтаний. Я слушал и слушал её сладкие шептания, что она произносила, касаясь чем-то мягким моих ушей, и покорялся каждому её спокойному, размеренному вдоху. Я утонул в этом желании, и утолить я его мог только сжимая чистый кухонный нож у себя за спиной. Вместе с Марком, которого еле дотащили из дома к машине, которого заставили ехать вместе со мной. Моего бедного Марка, сжимающим тёплый плед даже в приёмной и бессильно показывающим язык на просьбы сотрудников убрать самогрелку. Я сидел с Марком, который впервые в жизни обогнал меня по радиусу кругов под глазами, отвечал на все вопросы вместе с Марком, который сжимал мою руку и неприятно перебирал мои выступающие и чувствительные (а он это знал) костяшки на пальцах, когда вопросы касались того, что за стычка произошла между ним и Серым этой ночью. Я молчал в тряпочку, когда он начинал царапать меня, заключая в моих ранах свою душевную боль, я закатывал бешеные истерики вместо него, когда они принижали наше достоинство, перешёптывались между собой и тихо смеялись, озираясь на странные улики Марка. Я помню, как через час мы увидели разгневанного Серого за стеклом, как он начал рваться к нам из рук полицейского. Марк посмотрел влево и мигом отвернул голову, да так резко и внезапно, что в его обряд резкого оборачивания вошла и моя рука, которая согнулась под несуществующим углом. Когда Серый победоносно сплюнул на своего надзирателя, он одним скачком оказался у стекла и принялся стучать двумя сцепленными наручниками запястьями в стекло, как будто он сильнее пуль и способен пробить пуленепробиваемое стекло. Хотелось засмеяться. Правда, он не услышит моего смеха и посчитает сумасшедшим. А зачем мне это? И я начал смеяться так, как будто смеюсь в последний раз в своей жизни. Каким только я себя не представлял, даже тигром, который сможет выбежать из этой двери и найти в лабиринте коридоров эту чертову комнатку со стеклом и выпотрошит всё его тело, оставит гнить, как самую последнюю тварь. Как же мне хотелось увидеть это полное страданий лицо, когда я нежно прикусываю его плоть и совсем медленно откусываю руку, облизываясь и чавкая, наслаждаясь каждым кусочком. Услышать его низкий , хриплый крик, полный страданий, такой же, как тихие всхлипывания Марка, такой же, как мой пронзительный визг. Я воспринял это как свою собственную победу, и даже прихлопывал руками, уже не смеясь, а отчаянно воя, как воют олимпийские чемпионы, когда видят результаты турнирной таблицы. Марк удивленно озирался на меня, не переставая что-то пришёптывать на ухо, вместе с тем мягко пихая руку, тихо и мирно требуя прекратить. Но я не прекращал, и даже не знаю, чем я этим не угодил Марку. Как я мог поставить его в неловкое положение, что я мог сделать, чтобы ему было лучше? Уж точно не молчать. Ведь чем больше я молчу, тем сильнее сжимается нож у меня за спиной. Я мигом прекратил. И Марк опустил мою руку. Но один взгляд Серого остается в моей голове по сей день и каждый день выносит мне мозги, даёт команду окончательно разрыдаться и спрятаться в подушку. Что-то, что ломает изо дня в день мои представления об идеальном мире, в котором я должен жить, что погружает в суровую реальность, никого не щадящую: даже того, кто приглянулся и, наконец, понравился ей. Даже меня не пощадила жизнь, столкнув с фактом того, что Серый тоже человек. Увидев моё ликующее лицо, его глаза слезились больше моих, когда он обижал меня, руки в наручниках пустились в такой трясущийся пляс, что руки паникующего Марка позавидовали бы, а палец, стучащий по стеклу, взывал к жалости. Страдающее лицо его не приносило мне никакого удовольствия, скорее стыд. Я готов был зарыться в нём, как зарываются кроты в норках на долгие годы, и начинают рыть путь в Северную Америку из Европы. Правда, в Северную Америку прорыть туннель нельзя: скорее задохнёшься в Атлантическом Океане и будешь очень лакомым кусочком для глубоководных. И я очень явно чувствовал то, что провалился прямо на дно и перебираю в своих тонких пальчиках грязный ашдвао, совсем наяву омертвели лёгкие и закрыли путь воздуху, отчего я начинал кашлять, как зависимый куряга, хоть и сигареты в жизни в рот не брал. Он плакал. Секунда этого взгляда показала мне, чем он будет заниматься весь этот день, секунда показала, что если я и встречу его в камере, то всего в синяках, избитого, покалеченного самим же собой. Секунда показала, что и он имеет право плакать и страдать подобно маленькому ребёнку, наказанному за очень уж серьезные проделки. И мне почему-то это не нравилось. Я взглянул на него как на такого же подростка как я. Не на того переростка, для кого обычное дело своровать водку с супермаркета и напоить им целую компанию из пятидесяти человек, нет. Это всё был не он, теперь я знаю это. Узнал по взгляду его побелевших глаз, в которых проблестело что-то, что доказывает мне что-то… То, что он не должен был быть тем, кто ставит на место маленьких первоклашек. Это не он жестоко избивает особенно храбрых пятиклассников, и потом таинственным образом увиливает от выговора родителей. Совсем не он. Какая-то копия, в котором ему комфортнее всего, в которой он растворился уже давно, и даже не осознает, что могло случиться не так. Он, наверное, думает, что эта вонючая злость всегда была в нем, когда как она въелась в него как краска в его майку во время общественных работ. Как все оскорбления, как вся ненависть к нему, сочащаяся на него серной кислотой, прямо на глаза. И он даже не хочет убирать лица, потому что он привык. Я посмотрел на него такого, какой он, может быть, и есть. Семнадцатилетнего мальчишку, яростно спорящего с мамой и бросающего ей оскорбительные речи, обливающего её в крокодиловых слезах из-за обнаруженной ею в портфеле пачки сигарет, отсиживающего домашний арест из-за неприкрытой домашней пьянки, дерущимся с отцом, который раз в месяц приходит к нему только ради того, чтоб избить непутевого, неталантливого, дурно воспитанного парнишку. Но та жестокая копия, которую мне так хотелось убить, исчезла, канула куда-то в небытие. Как будто убил я её совсем не голыми руками и сияющим в свете ночных фонарей ножом. Я убил его своей улыбкой и своим ликованием, осознанием собственной победы и собственной высоты. Своего превосходства над ним. Того, что я выдержал и остался хорошим человеком, а он позволил себе стоять на горячем солнце дальше, и медленно черстветь, портиться. Пока я не возьму и не выкину его в мусорный бак. Марк опустил мою руку, и наконец я понял, что Серого начали силком выводить из комнаты. Он беззвучно кричал, и по губам я прочитал такие ужасные слова, что хотелось засмеяться ещё сильнее от того, насколько он привык к своему образу. Я услышал звонкий звон металла. Это упал мой нож. «Не дай Бог меня посадят рядом с ним…» - подумал тогда я. Марк рыкнул и начал давать показания дальше.
