Миг Мрака. Глава 2.
1 мая 2018 г., 11:46
...и как мы латали платье уборщицы
На школьном балконе второго этажа. Как и всегда. Когда в моих мозгах шторм разрушает каждую извилину, цунами уносит мои мысли вместе с водой, а торнадо раскручивает в своей воронке мою психику, в реальной жизни ничего не меняется. Удивительно, что я не путешествую среди волн на старой развалившейся лодке, приманивая мелкой удочкой и крошечным червячком свою бушующую приманку. Свои мысли, плывущие где-то в глубине и мечтающие о спасении и спокойном штиле, об отсутствии толчков под землей, о мирных волнах, не желающих мучительной медленной смерти. Я не хочу путешествовать в лодке посередине океана и не иметь шансов выжить. Это зачеркивает мне все возможности, вынуждает меня страдать физически. Задыхаться от недостатка воздуха, давиться соленой водой, лезущей в рот, срезать голые щиколотки в кровь острыми досками, получать по животу веслом снова и снова, удар за ударом. Но что мне выбрать? Я не хочу мертветь изнутри, разлагаться и черстветь, наблюдая за каждодневной рутиной. Мне надоело делать домашку и чуть не падать в обморок от боли в груди, раздирать себе футболки и кожу, не добираться ногтями до сердца. Пытаться стоять на ногах и упираться ладонями в батарею, опускать раскалывающуюся голову в холодный таз с водой, избивать самого себя голыми руками. Что мне выбрать? Бешусь от того, что пустой ранец слишком много болтается, рычу на него и швыряю на подоконник. Кто-то рядом испуганно отпрыгнул. Возвращаюсь в реальность и наблюдаю за чем-то, что на секунду заглушает каждодневное покалывание в груди. - Будь спокойнее, Макс, - встревожился Марк. – Что такое с тобой сегодня? Слышу этот мелодичный, чистый, низкий голос откуда-то издалека. Будто успокаивающую песню в наушниках. - Ничего, бро… - я улыбаюсь ему и глажу по плечу, мну его белую рубашку. – Задумался, сам понимаешь, - в чате бы я подставил на этом месте смайлик, пытаясь скрыть эмоции, но сейчас мне было не до улыбок. Я стиснул ему плечо и медленно отстранил руку. Потираю глаза. Я не спал, вот что со мной сегодня. В моих мозгах не водится любовь к Уме Турман, в ней водится что-то тёмное и жгучее, что разжигает огонь в мозгах, забивает нос, расквашивает внутренности, лопает капилляры и режет глаза. Ещё раз тру. На мгновение оставляю ладони в поле зрения. Верчу их и наблюдаю за дорожкой вен, плывущей мерным течением по кистям. Вижу царапины и раны. Я могу начать считать каждую нить боли на своих ладонях и на сотой сбиться со счета, могу рассказать подробную историю о самой маленькой царапинке и могу не вспомнить о самой большой засохшей ране, покрывшейся противной корочкой. Я люблю их и лелею, с овациями умерщвляю и оставляю на их месте чистую бледную заплатку. Были захватывающие истории о том, как я случайно порезался ножом, когда резал апельсин, о том, как столкнулся с деревом, когда катался на санках, как наткнулся на гвоздь в мастерской моего дяди… Я могу рассказать всё, что угодно. Могу разукрасить свои россказни яркими красками и вызвать у собеседника восхищенную улыбку, могу заставить рыдать так, что мне придется оплачивать ему за завтрак в столовой и килограммовую пачку носовых платков. Я могу манипулировать умами и заставлять думать, что мои жалкие легенды о путешествиях в горах и плохих отношениях с крапивой действительно правдивы. Я никому не раскрою то, что собираюсь убить кого-то, кто сделал последний поворот ножа внутри меня и разнес мне все кишки. Не раскрою, что каждый день затупляю рапиры об свою кожу только потому, что это до жути приятно и действительно дает ощущение того, что я – маленькое существо посреди сумасшедшего шторма. Не раскрою и то, что буду мстить за своего ангела до конца своей жизни, при каждой удобной возможности, при малейшем шансе. «Я ничего не буду делать» - сказал я умоляющему на коленях Марку. И на сколько эти враки будут растянуты? Руки Марка как всегда заняты книгами. Правая рука его испещрена огромным шрамом, и только я знаю его историю появления. Круги под глазами исчезли навсегда и оставили лишь природные гусиные лапки на уголках глаз. Губы поалели и растягивались в улыбке всё чаще, щеки розовели и полнели с космической скоростью, шаг становился элегантней, спина распрямлялась и превращалась в тонкую струну мягко звучащей скрипки. А в мои мешки стала помещаться крупная картошка. - Меня только выписали, Макс… - начал разговор Марк, утирая пальцем масло от своего утреннего бутерброда на бородке. – И… надеюсь, ты писал конспекты? Я чуть не умер, пока писал тебе эти конспекты. - Впервые в жизни взял ручку, - кашлянул предупредительно я и полез в портфель. Перед ним оказалась тетрадь в сорок восемь листов. - Вся исписана, - кивнул. – Для тебя. - Я очень благодарен, - перешёл на фамильярность Марк. - И да, не будь меня, ты бы бегал по учителям и потратил бы весь день на это! – я смеялся неприлично-громко. – Ха-ха-ха, супергерой-Макс спешит на помощь, любой каприз за ваши деньги! - И много мне тебе платить… - протянул Марк и сунул тетрадь в портфель. – Пойдём, скоро звонок. Мы прошли по коридору и вышли на лестничную площадку. Все сияло и блестело, будто уборщица была действительно славной женщиной, любящей чистоту и порядок вокруг. Мы завернули за угол и увидели яркое зрелище того, как наши мечты разбиваются об реальность: Марк настолько загляделся на чупа-чупс в иссушенных и шершавых пальцах девки-уборки, что споткнулся об швабру, стоящую подле неё, и отправил себя вместе с ней на пол. В мыслях проплыла очень смешная мысль о том, что он такой себе дамский угодник, когда перед моими глазами оказалась очень красивая и умиляющая глаза картина, нарисованная самым безыскусным художником с самой дешёвой гуашью в вооружении. На меня напало необычное видение, которое я бы не пожелал увидеть ни в одном кошмаре, и не пожелал бы увидеть ни одному грешнику в качестве психической кармы. Он устроил себе свидание с ней. Его бедро, обтянутое джинсами, мягко касалось и будто бы связывалось невидимыми нитями с подобием женских форм, скрытых разорванным платьем с выцветшими колокольчиками на нём. Бедная девчушка, как могла оттягивала свою сорочку ниже колен и неуклюже перебирала своими мясистыми ножками туда-сюда, пачкая грязной подошвой чисто-черные штаны Марка. Испачканные, с кольцами шрамов на левой икре, заключившие в себе столько жира, сколько не поместится в одном мне, они смотрелись отвратительно на фоне выступающих из джинсов Марковских форм. Его икры напряглись, и я начал предполагать, а не бесконечное ли количество отличий в этих ногах? Ногах надежды и ногах отчаяния. Их пятые точки медленно промокали под мокрой тряпкой, а сорочка с джинсами исследовалась крохотными лапками мух, потирающих ими и как бы облизывающимися несуществующим языком. Марк, казалось бы, сидел тут вечность, прежде чем вскочил и быстро отряхнул всю нижнюю часть своего тела. Оглянулся на уборщицу, окончательно запутавшуюся в сорочке и беззвучно всхлипывающей. Судорожно вытирая глаза и залезая себе в глазное яблоко самым грязным ногтем, закатывая глаза и оставляя один белок, барахтаясь ногами в окончательно изорванной ткани, она совсем не замечала слез, роющую яму в жирных дорожках от слез. Всё глубже и глубже с каждым днем, она виделась только мне, и, может быть, Марку, подозрительным взглядом разглядывая её грозящиеся слиться со зрачком глаза. Капелька сочувствия в светлых глазах и протянутая рука его оборвали поводок уборщицы, и она бросилась к нам так молниеносно и быстро, как не стартовали гепарды в жаркой, такой далёкой нам саванне. Спотыкаясь и составляя самые сумасшедшие углы своими косолапыми носками, она накинулась на наши плечи как на бортик от бассейна во время заплыва на длинную дистанцию. И плакала так же беззвучно, шептала так же тихо, как и было обычно. А «как и было обычно» - это как? Одна Мира, девушка из параллельного класса, писательница комиксов, в тамблере которой насчитывается два подписчика, двое из которых – отнюдь не мы, дружила с этой молодой девчушкой, обладавшей вагоном юношеской энергии в самом начале своего рабочего стажа. Тогда мы были в восьмом или девятом классе, я точно не помню. Помню лишь то, что я и Марк тоже замечали её, и перекидывались парой слов о том, какие же школьные дни всё-таки прекрасные, а рабочие дни с постоянной спутницей – колючим веником из соломы и тонкими, противными мусорными пакетами, - всё-таки дерьмовые, и дерьмовее всего дерьма, что приходится сгребать ей из мужского туалета каждый день. Мы даже гордились тем, что спасаем девушку от ежедневной воняющей рутины своими более вонючими разговорами об отвратительно пахнущем сероводороде. И были упорно уверены в том, что мы супергерои, облегчающие удары кулаков в лицо, что предоставила ей жизнь. Пока не увидели её, уплетающей корзину с конфетами. - Кто решил заботиться о тебе так же, как заботимся мы? – я легонько толкнул её в плечо, улыбаясь своей самой бодрящей улыбкой. - Такая девушка… - прижала она голову к шее так сильно, что щеки смялись и почти закрыли её глаза. – Красивая… С чёрными волосами и такими синими-синими глазами… - она неловко перебирала пальцами сорочку со всеми теми же выцветшими колокольчиками. – Куколка, одним словом… Эту девчушку, маленькую и шугающейся каждого пальца, коснувшегося её плеча, было трудно назвать куколкой, но мы тут же поняли, что это она, и надевая воображаемую корону верных подданных себе на голову, рассказали о том, что знаем её, когда она знать не знает о нас. В ответ непутевая уборщица делала то, что умела лучше всех делать при вредных детях, похищающих ее последнюю одежку лоскуток за лоскутком: она пыталась улыбаться нам, как улыбаются люди, слушающие внимательно голоса в голове, и у неё это здорово получалось. Марк, читающий людей по их мизинцам, стучащим по опустошённому ведру, опустил взгляд вниз и предпочёл ничего не говорить: он молча подобрал тряпку с пола, молча поправил уборщице сарафан, разгладив каждый надлом своими волшебными заботливыми пальцами, молча затянул потуже её конский хвост и молча похлопал её по плечу, возвратившись на место. В то же время я рассказывал ей о том, что творилось в школе: как Серый снова оказался за решеткой за кражу сигарет из супермаркета, как Лазуритная активно выпускает свои комиксы про ангелов и демонов, как один из Ангелов собирается писать книгу о невероятных приключениях принцессы и её подданного ребёнка человеческого, слепленного из очередной безжизненной материи, а впоследствии наделённого божественной силой думать, и как один из Демонов сломал очередные барабанные палочки в приступе гнева. Когда девчушка бросила очередной свой смешок, он смешался с хрипом боли, когда Марк затянул ей резинку. Это был последний раз за день, когда мы услышали её голос. Мы попрощались и разошлись. Я и Марк пошли домой, разговаривая о смысле короткой жизни совсем недавно умерших разом четырех струнах И Марк около моего дома вручил мне новые. С висящей ярко-красной биркой, на которой ровным почерком было выведено: «От Марка». Буква «М» разгулялась по всему его имени, и с тех пор я зарекся писать его имя на бумаге именно так. Потому что нравилось. Хотелось убить его, обняв своим самым сильным хватом. Я знаю, что под его напором его шея лишь неприятно хрустнет, и ни о каких сломанных ребрах речи не будет идти. Я был готов отдать ему всё, но моего «всего» было катастрофически мало. И это вгоняло в краску и заставляло рвать извилины мозга на мелкие лоскутки и топтать грязными ботинками больного разума.
