Одиночество в Толпе

      Мира, покраснев, хлопнула тетрадкой так громко, что Эрик недовольно фыркнул, вздёрнул нос и отвернулся от неё. Реакция Миры была мгновенной: уголки губ как могли полезли в стороны, шея напряглась до очертаний вен с тонкими косточками, а глаза стали похожими на два яблока очень приличного размера. У сердца оказались две ладони со сжатой в них тетрадкой, которая, кажется, скоро порвётся от их напряжения, а правый локоть зря времени не терял: решил себе заехать по мужской щеке и остаться там её сжимать, чтобы спящий во сне её непременно прикусил.       Если дневник Макса ей посчастливилось прочитать ещё десять лет назад, потому что получила она его из рук в руки от самого Макса, то дневник Марка она не просто не прочитала — она касалась обложки два раза: когда обнаружила подкинутую тетрадь в чемодане и когда вытаскивала её, когда приехала домой. После этого она закрыла тетрадку на ключ и зареклась не читать её: казалось, что сейчас совсем не время узнавать, о чём же думал мальчик-ангел на самом деле. Ей казалось, что пройдет немножко времени — и она сможет открыть тетрадку, прочитать её от начала до конца, швырнуть в стену со всей силы, и закрыться от неё подушками куда подальше, и начать криками разрывать себе глотку, давать слезам свободную дорогу по всему её телу.       Возможно, её подкинул сам Марк, а возможно, что её выкрал Макс и посчитал нужным оставить у Миры. Она даже предполагать не хочет — факт того, что воспоминание о дорогом друге осталось именно у неё — согревал так же сильно, как и бил прямо по сердцу, останавливая его движение.       Да и никогда она об этом и не узнает.       Но прочитать никогда не хватало сил: не читалось, и всё. Она всегда считала, что эти записи кривым почерком, таким, каким она его помнит, — только его, и тетрадь попала к ней по чистой случайности, и происки эти Марку не принадлежат. На тетрадке был какой-то барьер, не позволявший Мире даже прикоснуться его: обложка была настолько белая, что она боялась оставить пальцами пятна, похожие на пятна от жира, а корешок настолько ровненьким, что так и не отважилась она тогда раскрыть его — он был слишком идеален. Десять лет назад, когда они приехали с Эриком на их первую съёмную квартиру, она заперла его в тумбочке под замок, а ключ спрятала глубоко в школьном портфеле, где хранились её самые первые комиксы.       И десять лет назад потеряла. Тогда она и поняла, что произошедшее действительно можно назвать только чистой случайностью, и кто-то на небе уже приступил к её исправлению.       Но сейчас — она держала в руках именно эту белую тетрадь, чувствуя, что на этот раз уже готова.       «Черт возьми!» — потерялась в панике Мира, упала на подушку с тетрадью в обнимку, и не забыла случайно ударить бедро Эрика своей пяткой. — «Черт возьми-черт возьми, подери меня черт!» — продолжала кричать она мозгу. — «Что же это творится со мной?»       Она совсем не ожидала, что в дневнике увидит что-то, чего Марк никогда не рассказывал ей живьём. И то, что у него аллергия на всё подряд, и что он, оказывается, сам запал на неё с первого взгляда, и что он в тот день намеревался идти в библиотеку. Ничего из этого она не знала. А что Марк способен испытывать такой степени стыд, что ему трудно рассказывать о произошедшем событии, поразило её в первую очередь, и от этого-то она и покраснела.       Она никогда не могла даже подумать о том, что он мог что-то от неё скрывать — и скрывать не что-то преступное, а такие мелочи, такие простые мелочи, которые даже самому себе вряд ли доверишь. Она думала, что он их не осознает, ровно как не осознает она и Макс. А он осознал, даже доверил. Куску бумаги. Своему родному куску бумаги.       И он снова оказался у неё.       Мира стала всё больше убеждаться, что никакая это не случайность.       Эрик проснулся. И достаточно быстро для сонного человека повернулся к ней и даже похлопать по плечу, дабы привлечь внимание, успел.       — Энный час ночи, — говорил он удивительно-бодрым голосом, рассуждающим, тихим голосом, будто дедуктировал. — И эта дура не спит, — он потёр пальцем подбородок. — Что же могло случиться? Бессоница? Вдохновение? Или…       Она не спешила его прерывать: был такой особенный момент, когда на писаку нашло вдохновение, и даже спросонья он говорил поэтичные, но откровенно бредовые вещи. Но эти бредовые вещи её умиляли до такого, что она готова была всю ночь слушать его, подложив подбородок под ладони.       — Или она опять решила дорисовать комикс, а не откладывать его на неделю? Или она решила залипнуть на полнолуние? Или она поорала на сына, сидевшего за компом, и только сейчас пришла? Или…       Но дело было важное: так что тут нужно было остановиться.       — Эрик, — шёпот романтическим не получился — он не сразу понял, что она назвала его имя, — она скорее говорила это по азбуке Морзе. В темноте. Но всё же — подвинулась она к нему очень маняще, хотя, и сожалела, что прервала его, что выразилось румянцем на маленьком носике, отсвечивающим от горящей лампы. А потом, резко отпрянула и приняла тревожное выражение лица. — Я дневник Марка откопала.       Глаза у Эрика полетели выше лба.       — К… какого? — и с ними ещё случился краткий нервный тик.       Эрик даже не знал, о чём в первую очередь подумать, и чему возмутиться. Тому, что она нашла в себе силы открыть его и даже немного прочитать, что он оказался у неё спустя столько времени его отсутствия, или что она сейчас его разбудила? Хотя, третий вариант сразу отпадал от того, что разбудила, повторюсь, по важному делу. И неважно, что случайно — он взвинтился похлеще неё, и сна ни в одном глазу не чувствовал.       Возмутиться насчёт дневнике тоже никак нельзя: он не прятал его много лет назад, чтобы она ничего не вспоминала, и нет, он не выкидывал его ради той же цели, и сейчас это белое чудо пришло к ним отнюдь не по волшебству. Он и не ревновал особо, он наоборот уважал молодость жены, так как сам являлся её свидетелем и, скажу больше, хорошо так о ней знает: Мира рассказала ему всё, что перечувствовала. И тогдашняя её жизнь была пережита во второй раз совсем сторонним человеком.       История потери была такова: она, конечно, коротенькая, но масса слёз Миры — просто громадина по сравнению с размером этой истории. Так что можно посчитать её в какой-то степени значительной.       Случилось так, что они якобы не забрали двух Марковых реликвий из прежней съёмной квартиры и оставили покоиться в закрытом ящике, от которого потом не нашли ключа. Потеряли, запутались в вещах, попросту забыли: неважно. Двух тетрадей след простыл, и никто из семьи не напарывался на них с тех пор.       И единственное, что можно считать чудом — это то, что сегодня, спустя энный десяток лет, книга, которую она сейчас сжимает в руках, упала на неё среди ночи с высокой кухонной полки, когда она шла заваривать себе чай. И за ней ещё одна. Он увидел её: она лежала на подсвеченном лампой кофейном столике.       — Ну, что можешь сказать на это? — она продолжала смотреть на него, странно выпучив глаза и ещё страннее заломив локоть и провернув ладонь, лежавшую на кровати. — И они ещё тяжёлые, я чуть не заорала, когда почувствовала этот смачный шлепок, — Эрик не забыл погладить её после этого по голове и приобнять. — Спасибо, — реакция была короткой, но вот глаза выдавали то, насколько ему нравится этот его заботливый жест — они сияли, начиная с этого момента, очень долго. — Ещё раз я чуть не заорала, когда включила свет на кухне и увидела две этих долбаных, мать вашу, тетради! — начала ругаться она, и грозиться сорваться на крик. — Что он творит, черт его подери! Что творит! Он!..       — Он самый большой идиот на свете, и какого этого хрена его долбаные дневники оказались на, мать его, кухонной полке, и почему он пишет тебе такие смущающие вещи, и почему ты от них, тем более, так сильно краснеешь, и вообще, почему они упали, ты же ничего не трогала, и какого это хрена они нашлись как раз тогда, когда мы перечитывали твои дневники сыну? — спокойным голосом перечислял он, и чем спокойнее голос его был, тем шире становились глаза Миры. — Правильно?       — Да! — от бешеной энергичности своего кивания кровать постепенно превращалась в батут, а от громкости криков стеклянные двери комнаты отразили чьи-то голубые глаза. — Да-да! — и тут она приостановилась, подползла ближе, начала интенсивно мять пижаму руками, будто не зная, куда деть свои руки, и отвела взгляд, недоверчиво зыркнув на мужа. — Ты… это… откуда о его записях узнал?       — А отчего ещё ты можешь так сильно краснеть? — легко улыбнулся он и утонул в одеяле, оставив открытым только лицо. — Ты пока читай, только не слишком кипишуй, мне ещё вставать рано сегодня, — Мира снова начала быстро кивать. Но потом насторожилась и начала ещё больше орудовать пальцами по ткани:       — И ты даже не… — она немного замялась, поняв, что вопрос этот для них был слишком глупым. — Не… ревнуешь?       — Мира, — он снова улыбнулся и выполз из одеяла, потянувшись рукой к щеке. Когда достигнул — нежно погладил, отчего Мира самозабвенно закрыла глаза, и взяла его руку в свою. — Мы стареем, молодость закончилась, я не должен лишать тебя удовольствия пережить её снова, — и поцеловал её в щёку, — я слишком люблю тебя, чтоб ограничивать тебя в чём-то, что делает тебя счастливой.       Мира ничего на это не ответила. Поцеловала в ответ и уложила его голову на подушку, затем поцеловала снова — теперь в макушку — и тихо-тихо прошептала «спокойной ночи».       Когда она нашла дневник почти под матрасом («Какого… какого хрена он туда пролез!»), она снова погрузилась в чтение. Перед тем, как погрузиться в историю снова, она кинула взгляд на кофейный столик.       Он был пуст.       «Проказник», — подумала она и спокойно уткнулась в дневник.