Одиночество в Толпе

      Недавно у меня случился кризис, очень большой кризис, который можно сравнить только с великими крестьянскими голодовками. Впервые за семнадцать лет мне было нечего читать.       Книги из домашней библиотеки отца давно кончились, учитывая и самоучитель по уходу за младенцами, который я выучил наизусть. Родители давно отказались давать мне наличные деньги, даже когда я врал им о том, что собираюсь покупать не книги. Когда становилось особенно худо, я крал их у бабушки и давился пылью, не просто летящей, а которая особенно быстро пулялась целыми комьями мне в нос. Было неприятно, но я терпел и высматривал в этом ужасе полустертые буквы.       Я бы выкрал у бабушки ещё сорок восемь оставшихся книг, если бы у меня не появилась аллергия на пыль, и я не выпал из жизни с Великим Обмороком, повлекшим за собой громогласные чихи, боли в носу и реки слез. Это было поистине ужасное время, проведенное в компании цветущего алоэ, на который у меня, как оказалось, тоже развилась аллергия. Количество чихов и носовых платков увеличилось вдвое, а слёзы текли уже не сами — я самовольно рыдал от ущербности своей жизни.       От отчаяния я простудился и заехал в гости к городским врачам в пять часов утра. Тогда я чуть не умер от холода, пронизывающего всё тело острыми иголками и зашивающим мою здоровую кожу какой-то непонятной, с инеем. Иней был непробиваем: даже в тридцатиградусную жару я сидел с тремя свитерами и горячей чашкой чая.       Было приятно сидеть с чаем целыми днями и отпасть от реальности на какое-то малюсенькое время в моей огромной жизни, и попутно есть сладчайший мед, который я не просто полюбил за это время — я стал зависеть от него.       Моя зависимость зашла настолько далеко, что в один день я слег с болями в животе и аллергией на все медовое, бывшей у меня, якобы, с самого рождения. Тогда я понял, что зря поедал медовые хлопья за завтраком тоннами. Я никогда не был настолько грустным. Спроси у меня о самом худшем времени в своей жизни, я бы, наплевав на все, назвал бы именно это.       Жизнь отобрала у меня самое дорогое. Уже не помню, сколько я жил без книг, без сладкого и без цветов. И даже не хочу вспоминать эти наполненные угнетением мгновенья жизни.       Радовало меня только отсутствие цветов. А остальное адски захотелось съесть. Ситуация зашла настолько далеко, что я прочитал книгу в телефоне впервые в жизни, и пожалел об этом после того, как мне прописали очки на более низкое зрение, чем мое собственное. А оно тоже было не из лучших. В порыве гнева я их выкинул. Потому что я крутой.       Тогда я окончательно разочаровался в жизни и был готов даже пойти в школу и рассказать наизусть всю таблицу Менделеева, лишь бы не переживать минуты собственной слабости.       Моя жизнь встретилась с чередой неудач и их нельзя было решить мирным способом. Я искоренял свою дурацкую аллергию десятью противоаллергенами, мои глаза перепробовали шесть видов глазных капель, а в горло пролилось пятьдесят литров пшикалок. Проблемы надо было топтать ногами как надоедливых тараканов.       Но свет в конце туннеля показался мне очень ярким в тот день, когда никакие боли в горле и носу не тревожили моё итак пошатнувшееся сознание. Я никогда не шёл в школу настолько радостной походкой.       За пять дней, проведенных в школе, я запомнил заголовки всех книг нашей школьной библиотеки. Я никогда не находил в хламе старых учебников что-то интересное, хоть и пытался как черт, разобрав все книжки по десять раз. Библиотекарь молила меня убраться, чтобы она продолжила свою работу и, кстати, не платила мне деньги за то, что я разбираю библиотечные книги, но я был неумолим. Мне хотелось жрать. Я был голоден. Страшно голоден.       На шестой я пришёл с твёрдыми намерениями отдать в библиотеку уже не помню какую книгу и взять какую-то книгу, название которой тоже не запомнил. И ни отдать, ни получить новую взамен у меня не получилось — я задержался на перемене по очень важной причине.       Не могу сказать, что это было сравнимо с сериалами, которые я смотрел по детству вместе с мамой, где персона под именем «она» встречают другую персону под именем «он» (а сейчас персоны и тёзками могут оказаться), и через какие-то тридцать-сорок секунд начинают розы сыпаться с небес да продавцы явно чувствуют этот запах сериальной романтики и резко срезают нули с цен на конфеты (если конечно персона «он» — не какой-нибудь мажор).       Я не знаю, как описать её. Она ни на кого не похожа. Просто идёт себе, а мне хочется быть в её глазах красивым. Мне никогда такого не хотелось. Это первое, что встревожило меня и заставило встрепенуться и споткнуться, когда я только завернул в коридор и увидел, как её отчаянно давит толпа. Всё длилось миг — не дай Бог я бежал к ней, и встревожил народ. Я чувствовал, будто иду так быстро к ней, но иду слишком медленно, чтобы сию же секунду оказаться рядом, а я так этого желаю, что неосознанно прибавляю шагу. Мне хотелось коснуться носками своих ботинок её туфелек и разглядеть, что за книги она несла в руках, и заодно обольстительно их оценить, ужасно желал того, чтобы её взгляд поднялся на меня, чтобы я точно до библиотеки не дошёл оттого, что она бы залипла на мои глаза и заставила стоять до окончания перемены, даже не узнав имени.       А имя-то она узнала. От меня.       — Ты откровенная балбесина, — стукнул Макс меня по голове, когда я рассказал ему всю историю.       И, сказать честно…       …Я не хочу рассказывать об этом снова.       Мне слишком стыдно».