Ты - мой мир

      Услышанное изумило Райана до глубины души, однако в тот день он придал этому куда меньше значения, нежели рассказу Мэтью. Он так глубоко и искренне радовался за друга, что чуть совершенно не позабыл о том, что и его дома ждёт жена… Даже, можно сказать, семья. Теперь, после командировки его, у них снова будет достаточно средств для совместной жизни, покуда не найдёт он новый проект, чтобы, вероятно, в действительности осуществить её мечту, переехав в Манчестер или же в Ливерпуль.                           – Ты главное не расстраивайся, – похлопал Мэтью по плечу Райан. – Любовь непременно нужно держать, чего бы тебе это ни стоило. Если ты невзначай отпустишь её – то…                           – Ты вправду так считаешь? – совершенно раскисший друг его внезапно поднял голову.                            – Именно, – улыбнулся Тёрнер, как бы невзначай теперь представляя взору его кольцо на своей левой руке. Фёрт некоторое время силился понять значение такового жеста, но после, изумившись, резко поднялся.                           – Так и знал, что мистер Брукс не мог мне соврать! – с каким-то ликованием отвечал он. – И ведь не первый уж год, да?                           – Да… Прости, Мэт, – сердце Райана забилось яростнее, но, разумеется, вовсе не по причине столь внезапного оживления старого друга. – Просто в то время мы совершенно потеряли связь с тобой из–за всех этих дел. Да и Зои… Она не хотела, чтобы было много людей – впрочем, их практически итак не было…                           – Зои! – вскрикнул Фёрт, не обращая ровно никакого внимания на то, что все в аэропорту стали оборачиваться на них. – Та самая? Вы всё ещё общаетесь? И получается, не только общаетесь… – он ухмыльнулся, и привычная весёлость поползла по лицу его, стирая собою всю грусть и тревоги. – Ловок же ты! И даже ни словечка своему Мэту не сообщил! А знаешь что, ты прав! Не общаться же мне с нею через тысячи миль по факсу, правда ведь? Да и вновь работа начнётся совсем не скоро.                           – Что? – изумился Райан, непонимающе глядя на друга.                           – Я улетаю обратно в Италию, – улыбнулся Мэтью. – Видишь, даже чемоданы не успел разобрать. И сказать по правде, там сейчас куда теплее, нежели здесь – да, дни стоят солнечные, но это, в конце концов, осень в Англии, а не в Италии. А уж если выпадет у меня возможность провести там Рождество…                           – Мэт, неужели ты сейчас серьёзно о том? – Райан всё ещё не понимал, видит ли он сон наяву, либо ему только лишь послышалось всё это, и решение друга ещё не принято. Однако теперь, когда невероятные эмоции со всею силой застигли Фёрта, отговорить его нельзя было нисколько. «А ведь когда мы с ним виделись и общались в последний раз, он был в точности таким же, нисколько почти не изменившись, – улыбался своим мыслям Райан, наблюдая за сборами друга, который прямо на глазах его из человека, которому вот-вот стукнет третий десяток, превращался в того юношу из университета, с которым они когда-то спорили на парах о существовании авторского кино. И покуда Райан помогал ему решать вопросы с билетом, бронированием отеля и прочими мелкими приятностями, которые казались теперь таковыми оттого уже, что они делали это плечо к плечу, они много смеялись, вспоминая былое, несмотря даже на то, что на улице уже вечерело и даже смеркалось, а после, когда со всем было покончено, снова погрустнели, но нынче уже по–другому поводу. И каждый задавал себе вопрос – увидятся ли они после когда–нибудь вновь? «Нет, неверно говорят, что время разъединяет друзей, – думал про себя Райан, качая при этом головою. – Если они действительно дороги друг другу и готовы продолжать общение, время лишь поддержит их в этом. Оно вообще всегда расставляет всё по своим местам: истинных друзей и врагов, настоящую любовь и безучастную ненависть. И те часы, дни, месяцы и годы, что мы не созванивались и не виделись с Мэтом, лишь ещё больше сблизили нас, оставив в памяти самые лучшие и запоминающиеся моменты нашей жизни», – так думал он теперь, улыбаясь то радостно и счастливо, то – с примесью некой грусти и даже отчаяния от мысли, насколько ещё долго должно разлучить их время, чтобы ещё сильнее притянуть друг к другу, а после так же, как и Мэтью несколько часов назад, вскочил с места, будто ошпаренный. Друг окинул его странным взглядом, но не успел произнести ни слова, когда Тёрнер сам произнёс: – Прости, но сейчас мне следует поспешить. Зои… Я не видел её два года!                           – Тогда могу понять, – улыбнулся ему Мэтью, и, хотя они были с ним ровесники, он показался сейчас Райану всё тем же 20–летним юношей, с каковым когда–то они много спорили и ссорились насчёт кино, привлекая на таковые разговоры весь университет. Да! Поистине, они могли много всего вспомнить вместе с ним теперь, расположившись где–нибудь в пабе, но каждого связали любовные узы, которые обыкновенно тянут к себе куда сильнее дружеских. – И, Райан, – произнёс Мэт напоследок. – Пиши, хотя бы иногда, пожалуйста.                           – И ты мне! – Райан махнул рукою, ощущая в себе такое счастье и лёгкость, точно странным способом его ввергли во временную петлю, вернув в юношеское прошлое, и продержали там как минимум несколько дней. Он возвращался домой с приятным чувством, даже окрылённый, и улочки Лутона, до того не столь приметные вниманию его, теперь сияли для него во всей красе. Да, он был снова влюблён, как тот юноша, пожелавший жениться, хотя и столь рано, но совсем не необдуманно. Впереди уже показался их с Зои скромный домик с небольшим красноватым навесом над крылечком. Зои ненавидела красный и всегда безумно причитала на то, что они выбрали именно такой цвет, однако у Райана всё не доходили руки перекрасить его. А ведь со стороны оно смотрелось приятным и даже романтическим местом. Вот и теперь он невольно усмехнулся от мысли, что какие–то молодые люди принялись целоваться на этом самом крыльце, но после, ощущая, как всё его настроение спадает, остановился посреди улицы, не в силах более отвести взгляда от происходящего, в какое не мог он поверить. Нет, конечно же, ему просто кажется!                           Он подошёл ближе, но эти двое уже разлучились, и он буквально так и чувствовал – хотя видел девушку со спины, как она, счастливая, открывает дверь ключами, понимая, что от такового настроения своего едва ли попадает в скважину.                           – Зои! – тихо окликнул он её. Она обернулась, вздрогнув, точно поражённая током. Он всё ещё был немного растерян, от чего оглядывался по сторонам, однако же её милые ему очертания смог разглядеть даже в таковом сумраке, с горечью осознавая теперь, что в её нежном взгляде что–то исключительно поменялось. Всё лицо её как–то ожесточилось, даже смотрела она на него как на самого настоящего врага, точно ожидала, что он давно уже погиб и не вернётся. Впрочем, эта глупая ассоциация с фронтом была противна даже ему самому, но ни с чем другим, как с фильмами и книгами, не мог он сравнить момент, который сам теперь переживал. – Зои, я вернулся.                           Она не произнесла ни слова, но от него не скрылось, как взгляд её блуждает во мраке, будто ища кого–то. «Она надеется, что я ни о чём не знаю? – решил он про себя. – Однако же, о чём я знаю, если увидел лишь часть того – и то со стороны». Но нынче, когда вся радость его вмиг куда–то пропала, он решился не скрывать от неё увиденного и промолвил только:                           – Я всё видел и знаю, Зои.                           Мгновение она не отвечала ничего, повернувшись, впрочем, теперь, наконец, к нему полностью, и вновь показалось ему, что лицо её невероятно ожесточилось за время, что он видел её в последний раз. Всё счастье его улетучилось, и перед ним будто бы была девушка, которую он совершенно не знает, да и не знал никогда.                           – И что же с того? – вдруг отвечала она, легонько пожимая плечом. – Я всё равно скоро съезжаю отсюда и вернулась лишь для того, чтобы забрать вещи.                           Вещи. Забрать. Вернулась. Слова вертелись перед Райаном в таком быстром темпе, точно в одночасье материализовались. Он покачал головою, отбрасывая от себя самые скверные мысли.                           – Не говори, что изменила мне, пока я был в отъезде.                           – Не раз, – неожиданно спокойно произнесла, входя в покрытый тишиной и покоем дом и впуская его после себя. – И то началось куда раньше, чем ты уехал.                           Он всё ещё совершенно не мог поверить в происходящее, едва ли находя в себе дар слова и мысли.                           – 8 лет, Зои, – тихий звук голоса его был, однако же, скорее похож на рык. – Все 8 лет! И тебе самой приятно было жить во лжи?                           – Неужто и вправду восемь? – будто бы удивилась она, поводя плечами. Ему неимоверно хотелось прикоснуться к ней с самого возвращения в Англию, но с каждой секундой речи её вызывали в нём лишь всё большее и большее отвращение, как бы он ни желал его в себе остановить. – Разве что первые четыре… А после, кажется, ты и вовсе перестал замечать, что у тебя есть жена, Райан.                           – Тогда для чего же ты изменяла мне всю нашу совместную жизнь? Все наши восемь лет?                           – Не восемь, – она оглянулась и злобно сверкнула глазами – вероятно, оттого, что он отрывал её от поисков своими упрёками. – Мы познакомились с Уилсоном всего четыре с половиной года назад – не без твоей помощи, между прочим. Я вначале считала, что все мужчины думают теперь только лишь о работе, даже предполагала, что это нормально – ведь ты, наконец, взялся за голову после нашего первого непростого года. Но когда всё зашло действительно далеко, и ты стал предпочитать свою карьеру и команду жене… Ты просто не представляешь, каким становился без тебя дом, Райан! Я иногда с облегчением думаю о том, как же здорово, что у нас по–прежнему нет детей – они бы просто в глаза не знали своего отца не потому, что он погиб или бросил их или уехал, а потому, что его практически не существует в этой семье! – от него не скрылось, как она отёрла с щеки выпавшую слезу, но после, вырывая, вероятно, какие–то мысли из себя, качнула головою и ничего больше не произнесла, пока он вёл безмолвный диалог с самим собою, как могла она поддаться речам какого–то психолога и совершенно предать всю их любовь.                           – Он учил смотреть внутрь себя, – тихо продолжила она после, когда они оба были вполне спокойны, чтобы продолжить разговор, – видеть своё поведение со стороны. И я, чёрт возьми, увидела его, Райан! Увидела, как я возвращаюсь с работы – одна, в этот пустой дом, где совсем никто меня не ждёт, даже слова не может сказать, а муж, – она бросила гневный, но мимолётный взгляд на него, – при этом никогда не может даже на сообщение ответить. Увидела, как пытаюсь сделать исключительно всё, чтобы угодить ему, а он умудряется вкладываться в свои дела даже по пятницам, порою оставляя семью свою и без совместных выходных. И в те самые моменты лишь один мужчина говорил мне комплименты. Лишь один понимал, насколько я не только одинока и несчастна, но и, несмотря на это, ещё и сексуальна.                           – Не желаю этого больше слушать, – Райан резко поднялся с кресла, когда Зои пустилась в подробности, но налил себе не воды, а привезённой из другой страны водки. К ней его приучили ещё в России.                           – Да? – он заметил, как она быстро подходит к нему, а на лице её играет презрительная усмешка, как если бы она собиралась обвинять мужа и в рождении его. – Вот именно, тебе никогда до меня нет дела! До моих чувств, мыслей, желаний! Тебе важно было видеть ту Зои, каковую ты себе выдумал, а настоящая… – несмотря на всю злость свою, она снова всхлипнула и залилась слезами. Он попытался было остановить её, но она вырвалась и забежала в ванную, и некоторое время он, оперев руки на кухонную тумбу и наклонив голову, слышал лишь слабый шум воды, и ни одной мысли от опустошения, вызванного сегодняшним вечером, не промелькнуло в его сознании. Когда же она вышла, он, наконец, поднял голову. Но ни одного более следа слёз не было на лице её, кроме, разве что, слабых красноватых пятен – вероятно, стоило больших трудов с таковою силой стирать свою кожу.                     – Я искал в мире совершенства, природы, умиротворения и цели, пока вы целовались и даже больше… Я был романтик.                           – Романтик! – саркастически усмехнулась она. – Именно, Райан, ты романтик! Глупый мечтатель! Ты ровно ничего не смыслишь в жизни, сколько бы лет тебе ни было! – она ещё что–то говорила, но он едва ли слушал её. Уже не в первый раз жизнь его кардинально изменялась буквально на глазах его, рушась по крупицам и меняя мировоззрение его столь резко, что в каждый таковой раз ожидал он, что на сей раз он – последний. Однако всё, что он оставил теперь позади, явственно всплыло прямо перед глазами его, и он с горечью ощутил, что то отнюдь не было пережито – он лишь глупо бежал от происходящего с ним. Но помимо мысли о том, что ему сложно всё это принять, он осознавал ещё кое–что – он не сможет жить без неё. И может, не совсем потому, что он столь уж сильный романтик, а оттого, что лишь она была его поддержкой во всё это время.                           – Ты просила меня смотреть тебе в глаза и всегда говорить лишь чистую правду, – усмехнулся он, но, как бы ни пытался, не смог вывести горечи из голоса своего. – Хотя при этом сама же каждый раз врала мне. Как давно у вас все началось с Уилсоном? Год, два? Я ведь даже толком осознать не мог раньше, отчего ты продолжаешь ходить к нему!                           Она резко покачала головой, обрывая всю речь его, и долго молчала.                           – Как только я познакомилась с ним, – он поднялся было с места, но Зои и теперь остановила его, мягко тронув его рукою за плечо, и он только сейчас осознал, что это, вероятно, был последний мягкий жест в их жизни. – Как только я познакомилась с ним, я сразу осознала, что мне нужно, Райан. И кто. Вначале я металась, считала, что мне следует измениться ради тебя, стать другою, но теперь я понимаю – что дело изначально было в тебе. У нас совершенно разные взгляды на жизнь. Впрочем, – оборвала сама себя она, бросив беглый взгляд на часы, – мне уже пора. Он, вероятно, давно меня дожидается.                           Он не обратил никакого внимания на слова её, но не потому, что в нём взыграла гордость, а оттого, что всё никак не мог прийти в себя от объявшего его отчаяния. Зои же обернулась уже на пороге, скользнув по нему равнодушным взглядом. – С разводом решим вопрос позже. Это требует времени… и твоего, и моего. Сразу говорю, что на жильё я не претендую. А ты бы… – она помолчала, ожидая от него хоть какой–то либо реакции, но он продолжал сидеть на диване в одном положении. – Ты бы побрился, что ли, и перестал пить, это тебя совершенно не красит, – с таковым почти что радостным выражением она выбежала на улицу и растворилась из жизни его.

***

                    Они встретились после того дня с нею лишь единожды. Прошло не меньше месяца, но для Райана дни пролетали какою–то суматошною и сумбурною чередой, что он их практически не замечал. Правда, первое время ему было особенно тяжело. Возвращаясь домой, он видел привычные сумрачные силуэты кровати в их с ней комнате. Но её спящего тела, полуприкрытого одеялом, на ней больше не было. Заходя в ванную, он наблюдал в зеркале всё то же небритое усталое лицо с неизгладимыми уже до конца жизни чертами бессонницы на нём, кругами под глазами, которые становились темнее с каждой ночью, что он плохо спал без неё; но что-то и здесь поменялось – ни одной более вещицы её не было в этой ванной. Каждый раз собираясь рано, едва только мелькал рассвет за окнами, на работу, он то и дело мог неуклюже уронить в раковину одну из её вещиц, поднимал, ставил, как ему казалось на своё место, а она после злилась на него за это – что он, мало того, что сдвинул их, так ещё и не поставил, куда следовало. До чего же страшно было ему любить женщину и быть при том бедным, но куда страшнее, как оказалось, когда этой женщины более не было в жизни его вовсе.                           После того, как он мало-помалу привык к тому, что здесь он её не обнаружит, он принялся допоздна проводить где-либо время, лишь бы подольше не возвращаться в такой пустой теперь дом. Из-за этого несколько раз он и вовсе домой не вернулся, засидевшись в каком-то пабе, так что поутру поехал на работу прямо оттуда, и то непременно стало бы тенденцией, если бы не внезапно состоявшаяся его встреча с Мэтью.                           И вот странная неожиданность – они оба будто бы поменялись местами! И, покуда один был неисправимым мечтателем, и мысли его посещали только лишь романтические мечтания, другой ныне слыл истым реалистом, не веря, как казалось, ни слову утешения.       Мэтью всячески скрывал от Райана произошедшее с ним в Италии, и оттого Тёрнер особливо много рассказывал о себе. Нынче поддержка со стороны Фёрта выглядела иначе, нежели раньше. Он и сам грелся теперь в лучах той неги, каковой был поглощён Райан в первые годы брака, так что слушал если не невнимательно, то безо всякого сочувствия наверняка. Даже вначале обмолвился о том, что они с Зои наверняка ещё смогут помириться.       – Это всё равно, что запирать конюшню, когда лошадь уже украдена, – качал головою Райан, а после, внезапно осознав, что вновь перешёл поговорками «на деревенский свой манер», вспомнил, как она не любила этого, и погрустнел более прежнего.                           – Я и представить не могу себе, как будет проходить этот самый развод. Понятие, которое раннее казалось для меня чем–то неизъяснимым и никогда мне в жизни не светящим.                           – Многое в этой жизни происходит впервые, – задумчиво отвечал Мэтью.                           – Многое. Практически всё, – кивнул головою Райан. – Но не многое из этого нам хотелось бы переживать.                           – Ты знаешь, сколько людей и помимо тебя разводятся день ото дня? Сотни! Райан, я понимаю – хорошо, не понимаю, но могу представить, как это сейчас тяжело для тебя, однако нет в бракоразводном процессе ничего ни страшного, ни утомительного. В этом плане я слегка выучил право. Не совсем приятная возня с бумагами, суд, расставание с бывшею женою. Однако же после всего этого жизнь продолжается, какой бы жуткой иронией ныне это тебе ни казалось.                           Обсуждая сиё, оба сидели в баре и медленно потягивали свои пинты, покуда на заднем фоне, будто назло происходящему, играла песня про шипы, каковые непременно есть у каждой розы*.                           – Бог намеренно создаёт одного человека для другого, – качал головою Тёрнер. – И в церкви едва ли когда–нибудь найдётся понятие «не сошлись характерами». Да разве же разводятся по таковому поводу?                           – Зато в церкви есть понятие «жена изменила мужу», – неловко усмехнулся Мэтью. – И вообще, ты говорил, вы не венчались – это всё равно что гражданский брак. На такие церковь непременно даёт развод.                           – Я с самого начала говорил ей, что это было ошибкою. На всякие супружеские связи нужна воля церкви.                           – Истый католик! – Мэтью резко остановился и, схватив Райана за плечи, потряс его. – Куда ты дел моего Райана, признавайся!                           Райану было не до смеха. Впрочем, как и во всё последнее время, что проводили они с Мэтом, он ощущал себя совершенно лишним. Когда же он возвращался домой, то его встречала непривычно пустая квартира, в которой, когда бы ни пришёл он, никогда не горел свет. Ни предстоящий суд, ни собственные средства или работа – ничего более не заботило его, а чтобы поскорее забыться, он всё чаще и чаще перед сном употреблял алкоголь, и чем больше была доза, тем сильнее она притупляла боль оттого, что он до сих пор, несмотря на годы свои, не понят этим миром. Всё сильнее оттого он углублялся в мысли свои, но часы, которые вроде тянулись, но проходили так неуловимо быстро, не приносили ему ни пользы, ни жизни – он перестал и притрагиваться к фильмам, и читать сценарии, и сочинять что–то своё. В голове временами даже не возникало ни одной мысли – в таковом состоянии впору было разве что разговаривать с самим собою, бродя в полутьме в четырёх стенах, которые казались нынче такими пустыми, или выпивать бутылку за бутылкой. Когда же ему снились сны, в них было полно радости, испытанной им когда–то раннее, но, просыпаясь, он видел перед собою, что всё то было глупыми иллюзиями, которые давно уже исчезли, так что нет им возвращения. И не вина в том была Зои – о, нет, как он мог хоть на мгновение ныне представить её в плохом для себя свете! И всё более и более погружаясь в себя, он находил успокоение в церкви. Таковые порывы он испытывал в последний раз в ещё совсем юношеском возрасте, но и они не остались бесследными – когда прямо сейчас всё это с новой силою вскипело в душе его, он осознал, сколь был несчастен от жизни, которую вёл. Здесь – и только здесь, мог он изъяснять свои мысли, прислушиваясь к тихому шёпоту зажжённых свеч, и ощущать при этом, что, вероятно, всё, что было нужно ему в жизни – церковь. Он попытался даже делиться этими мыслями с Мэтью, но друг и слушать его не желал, то ли понимая неверно, то ли совсем не осознавая истинных помыслов и мотивов его.                           – Церковь – это прибежище, Райан, но ни в коем случае не бегство.                           – Теперь уж я ни от чего в жизни своей бежать не буду, – уверял его Тёрнер. – Это новая ступень жизни, разве ты не понимаешь, Мэт? Может и вовсе призвание моё с самого начала было стать священником, а вовсе не кинорежиссёром? Зачем мне праздные будни, когда есть тихие церковные дни с их постоянными молитвами? Когда каждое утро я мог бы начинать под смиренное тихое песнопение «Credo in Patrem**, Te Dum laudamus!»***, забывая о собственных тревогах под запах кадил – когда очищение твоё слышат и видят один лишь Христос да ты сам, и радостью для тебя является то, что все ближние твои счастливы и живы?                           – Не понимаю, о чём ты, но явно не о будущей своей жизни, – отвечал Мэт, слушая эти речи истого блаженного, но боясь их интерпретировать иначе, как только что друг его начинает сходить с ума. У него не было так уж много времени разбираться с проблемами друга теперь, когда собственная жизнь разворачивалась пред ним во всех своих красках, и он не знал даже, чего ожидать от каждого нового прожитого им дня – в каждом происходило что-то своё, что-то особенное!.. Однако, хотя он и томился, и ожидал с несказанным упоением возвращения своего в Италию, небольшой отгул у своего главного редактора он всё же выпросил.       Он вновь и вновь уверял Райана, что монашество – отнюдь не способ избавиться от нахлынувших на него после развода чувств; что ему сейчас 32 – может, возраст также подсознательно играет свою роль. – Но только не говори мне, что ты совсем ничего не достиг в жизни, – добавлял Мэтью. – Ты стажировался у самого известного продюсера Англии и его самого приближённого режиссёра, встретил немало известных людей, познакомился с киноиндустрией. Если я начну говорить о себе, то можно и вовсе завершать этот разговор, – усмехался Фёрт, – ибо я выучился по специальности, которую на дух не переношу – не в обиду, конечно, тебе будет сказано, однако же…                           – Не то, всё это совсем не то, – сокрушённо отвечал Райан, а потому, какими злыми ни казались ему эти мысли, был только рад, когда Мэтью уехал по своим делам. Разговоры их обыкновенно происходили именно в таковой стезе, и его зачастую раздражало, что люди вокруг него не придерживаются его взглядов. И оттого ли, чтобы восполнить душевное равновесие, оттого ли, чтобы вымолить все свои плохие чувства, он всё чаще и чаще пребывал в церкви.                           – Святой отец, простите меня… – и каждый раз в адрес священника поступали различные жалобы, которые считал он в себе и в поступках своих грешными. Однажды перед исповедью он столь крепко задумался, что не заметил, как слова раскаяния сами слетели с языка его, хотя он того и не желал. В тот раз ему было особенно горько, как будто лишь сейчас на него разом нахлынуло то осознание, что совсем скоро развод, и что девушка, которая, казалось, с радостью приняла фамилию его – так что сочетание её имени смотрелось с нею удивительно, отказалась от него, предпочтя ему иного. Райан чертыхнулся, но тут же бросил беглый взгляд на священника, который мерно выслушивал его, несмотря на то, что исповедь не началась.                           – Простите, – он попытался было улыбнуться, затем посчитал в таковой неловкости это ошибкой, и в итоге остался столь же замкнутым и решительно холодным, сколь был до этого. – Я не хотел ругаться в церкви.                           – Но не ты первый, – улыбнулся ему на это святой отец, и улыбка показалась Райану самой что ни на есть отрезвляющей, что только видел он и впитывал в себя в последнее время. – Видишь ли, не так мало людей испытывают те же чувства, что и ты, при разводе, но не так много из них обращаются при этом именно к церкви. Христос говорит: «Кто разведётся с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведённой прелюбодействует». На что ученики отвечали ему: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться». Веря мнениям их, лучше и не совершать в жизни ничего совершенно. Однако же даже ошибаясь, мы находим что–то для себя в этой жизни и начинаем к чему–то стремиться – разве так не было и не будет всегда? Иначе как Господь сможет нам ниспослать свои испытания свыше, если мы ни разу не ошибёмся? Довольно многое из того, что воспринималось нами как плохое раньше, считается довольно возможным и даже легко исполнимым сейчас, разве не так? Точно также, впрочем, и с церковью. Куда раньше многие нормы и морали были здесь вовсе неприняты, но под влиянием века и изменением человечества в целом, меняются и наши, религиозные, ценности. Люди, которые раннее были так трепетны и ответственны к отношениям, а тем более – связям супружеским, стали относиться к ним и к разводам проще. И такова уж, – священник повёл плечами, вздохнув, но по интонации его голоса и тону его не было ясно, об чём из выше сказанного он думает с таковой горестью, – сущность человека. Все мы, так или иначе, грешны уже оттого, что живём на земле этой, а не какой–либо иной. Если же ты чувствуешь вот здесь, – внезапно обратился он к Райану, точно оторвавшись от чего–то неземного, указав ему при этом ладонью на сердце, – что тебя тянет сюда, знай, что церковь всегда открыта для всех ищущих и страждущих. Однако же я и по глазам твоим вижу, что тебе не открыта ещё вся жизнь, каковая предстоит. Молодые люди вотще часто спешат со многими решениями, не осознавая наперёд, что они могут повлечь за собою. Могу посоветовать тебе одно, сын мой – молись и не забывай никогда о религиозных наставлениях, ежели ты истинно верующий.                          Райан поднялся с места не столь в приподнятом расположении духа, сколько будучи до глубины души своей изумлённым, ощущая при том, что он по–прежнему не может полностью прийти в себя от всего вышесказанного, будто бы совершая часть действий не по своей воле. На душе его, однако же – и он не мог не признавать этого, стало куда спокойнее. Он и не помнил, когда во всей суете безоглядных будней мог ещё ощущать подобные спокойствие и умиротворение.

***

                    Не так много времени прошло после того, однако Мэтью уже пообещал воротиться к нему с весьма приятными известиями – о том Райан уже понял по одному голосу его. Сам Тёрнер продолжал уже ставший ему таким привычным образ жизни, не заботясь о растраченном времени и почти нисколько – о финансах. Все деньги, полученные от проекта с мистером Морисоном, и которые, как думалось ему раньше, он потратит на своё такое светлое и ясное будущее, он теперь пропивал, либо же прокуривал. Он практически вернулся в ту колею, в каковой пребывал до встречи с Зои; одно лишь отличало его о прошлого Райана – возраст. И если у того юноши были стремления, то у этого взрослого человека их едва ли сколько осталось. Временами он мог со всею силою погружаться в так заинтересовавшие его теперь политику и историю родной страны. Особливо интересовало его теперь положение, сложившееся в Великобритании. Казалось, будто бы все жители объединённого самою историей королевства вдруг в одночасье разделились на желающих оставаться в Европейском Союзе и тех, кто был вкорне против этого. Всё чаще мог он ныне наблюдать на улицах мирные митинги – которые, впрочем, довольно быстро разгоняли, и представить не мог, что в таковое время может происходить в столице.       Но в иные дни бросал всё то так же, как когда–то совершенно забросил языки. Насчёт последнего он забросил и все контакты с мистером Фрэнчменом, сколько бы француз ни пытался ему дозвониться. Дело было вовсе не в материальном положении его – несмотря на всю свою сговорчивость и прежнюю любовь и хорошее отношение ко всем без исключения людям ныне ему претило общаться хоть с кем-либо из них. Ныне, когда распрощались они с мистером Морисоном и командой в кино, он старался и вовсе не выходить из дома, а в магазинах предпочитал пользоваться кассами самообслуживания, лишь бы лишний раз с натянутой улыбкою не сообщать продавцам, что ему без надобности пакет и товары по акции.       Один Фёрт всё ещё оставался в списке его доброжелателей, однако же и он не так сильно вдавался в дела его и состояние, лишь мягко упрекнув в чрезмерном алкоголизме – вероятно, оттого, что не знал беды этой во всей силе её, и пообещал, что, как только улягутся его журналистские дела в Лондоне, ему назначена будет поездка в Ливерпуль. «Тебе понравится этот город, – говорил он ему. – Небольшие, временами совершенно узенькие улочки, невероятная смесь города и провинции, природа… В общем–то, всё, как ты любишь». Райан охотно выслушивал его, но относился к словам друга практически с пренебрежением. Едва ли что-то ныне привлекало его даже в родной стране. Англия, которая и без того всю историю свою была серой и дождливой, в нынешнем состоянии его и вовсе потеряла все краски свои. Касательно же выпивки, коею он поглощал теперь в любое время суток – он, к несчастью, и сам не осознавал, что теперь выпивает чуть ли не каждые несколько часов кряду, не останавливаясь.                           Однажды, возвращаясь домой, он заприметил, как почтальон долго возится возле его почтового ящика. То показалось ему неслыханной дерзостью и даже дикостью – так низко и подло издеваться над человеком, который и в своём–то городе друзей не имеет, так что уж ожидать писем из других! Однако же ошибки, как оказалось, здесь не было, и уже через четверть часа держал он в руке своей конверт с незнакомыми ему почерком и подписью. В содержании его сообщалось, после, само собой, всевозможных отступлений и вежливых приветствий, что некие сотрудники киностудии в Ливерпуле сочли бы за честь видеть такого молодого, но очень талантливого режиссёра в своей скромной команде. Райан, совершенно поначалу ничего не сообразив, перечитал было письмо заново, но вмиг осознал, что по–прежнему ничего не понимает. И хотя пребывал он в недоумении и некотором подпитии, однако всё же трезво размышлял, что во всём этом кроется какая–то явная ошибка, осознать причину и суть каковой он был не в силах. В каждом слове пытался он найти объяснение своим немолчным вопросам, но, как бы ни старался, не находил. «Странно, – пришло ему тогда в голову, – ведь и Мэтью говорил что–то насчёт поездки в Ливерпуль…» – однако он почти тотчас же оставил эти мысли, посчитав то совпадением, а доводы свои – глупостью.                           После того случая он принялся спешно собираться, но столь же скоро осознал, что он едет практически в никуда. Он позвонил по телефону, оставленному в контактах письма, и выяснил, что таковая киностудия в Ливерпуле в действительности есть, и его приезда поистине там с нетерпением ожидают. Вопрос «зачем» пугал его своей неопределённостью с каждой минутою всё больше, и, чтобы как–то разрешить хотя бы часть своих сомнений, он решился заново открыть присланное ему письмо. «Нам известно, – раз за разом прочитывал он вслух, будто пробуя каждое написанное неизвестным слово на вкус, – что вы работали у мистера Брукса, что не может не указывать на талант такого молодого человека, как вы…» «Не работал, а лишь стажировался, – устало вздохнув, в который раз поправил про себя Райан. – И к тому же, не у него самого, а у мистера Хоггарта, который сам у Бенджамина в сотрудниках ходит». Ему вновь показалось всё написанное странным. Пожалуй, могли об нём в действительности узнать и со слов самого Брукса, однако же вот ведь что значилось дальше: «Кроме того, нам известно из многочисленных об том упоминаний и статей…» Райан быстро замотал головой, пытаясь осознать весь смысл написанного, вникая так сильно, как только вотще мог вникать в письмо, и нынче слово «статьи» задело его. Он потратил несколько дней на то, чтобы отыскать последние номера «The Times», «The Guardian» и «The Independent», но ни в одной из них не нашёл ничего кроме «The Daily Telegraph», каковую он просматривал последней. Последние заголовки в ней только и пестрили, что о молодом режиссёре, и если вначале Райан изумлялся, не припоминая, когда мог давать журналистам интервью, то позже, наконец, разглядел автора их, каковым являлся один и тот же человек.                           Всё логически выстроилось в его голове, и, покуда он закрывал лицо руками, то совершенно не знал, плакать ему теперь или смеяться от чувств, нахлынувших на него. Он стал вспоминать всё их с Мэтью время, проведённое вместе, с самого университета, и осознал, что каждый шаг и каждое своё дело этот молодой человек просчитывал всегда. Что бы он ни делал, всё шло на благо другим, и, даже когда они так глупо с ним поссорились, он подслушивал их с мистером Фостером в присутствии ректора разговор по той лишь причине, что хотел убедиться, какого мнения об нём этот профессор. Неспроста он так рьяно уговаривал его познакомиться с мистером Бруксом – узнав, вероятно, что Бенджамин – давний друг отца его, Мэтью решил тотчас же воспользоваться этой возможностью и познакомить их с Райаном. То ли из–за того, что в действительности узрел он талант в нём, то ли из–за того, что так верил в друга своего, он настаивал на встрече этой долгое время. Когда же она состоялась, и мистер Брукс предлагал ему стажировку, именно Фёрт уговаривал его на неё, настаивая, что лишь таким образом удастся забыть ему лондонские события и трагедию, произошедшую с Элизабет. Впрочем, именно он же и не давал падать духом всё то время, всегда находясь с другом рядом и даже находя время выезжать к нему в Лутон, на выходные. На губах Райана вдруг выплыла улыбка от воспоминаний прошлой их жизни, каковая теперь, по происшествии стольких лет, хотя и казалась такой далёкой, по–прежнему приносила тепло в сердце. Он подумал о том, что Мэтью приложил руку и к его работе у мистера Морисона – не напрямую, но порекомендовав, возможно, его как–то косвенно, и к этому приглашению в Ливерпуль… При этом же ему стало не по себе от мысли, что он так часто занимал время его своим  страданиями и заботами, совершенно не осознавая, что Мэтью итак решает часть проблем за него. И когда он собрался было взяться за телефон, чтобы позвонить другу, его внезапно опередили. Вопрос с билетами и самолётом был решён, а значит, поездка в Ливерпуль непременно должна была состояться.

***

                    Дорога прошла для Райана без происшествий – должно быть, потому уже, что он стремился к единственной своей цели. Он пытался несколько раз связаться с Мэтом, но всё время телефон его был недоступен. Впрочем, в отличие от него, Фёрт сейчас работал и, вероятно, был слишком занят даже для разговора с другом, и Тёрнер не мог винить его в том. Он улыбался впервые за последнее время и даже ощущал себя куда лучше. Когда просторы Лутона остались совершенно позади, он и вовсе ощутил себя совсем другим человеком и почему–то подумал о родителях, оставленных им уже очень давно в Суррее. Как–то они там? Они с матерью прекратили их переписку ещё в тот момент, когда он покинул Лондон, так что прошло не менее десяти лет с последнего письма, что получила она от него, и он не мог знать, писала ли она что–то после. Однако же, когда он думал о вечно ворчливом отце, всякая охота как–то дать о себе знать пропадала  – в нём всё ещё теплилось то странное и даже кажущееся теперь немного глупым желание вернуться домой только лишь когда он поистине достигнет чего–то в области режиссуры, а не трудами Мэта. Всего через несколько месяцев предстояла премьера фильма мистера Морисона, но он считал этот проект лишь каким–то своим небольшим вкладом в чужой – к тому же, учитывая многочисленные их разногласия, режиссёр наверняка не будет вносить особенных коррективов в свою кинокартину. Теперь же, когда он смотрел на всё приближающийся к нему неведомый город, ему казалось, что все мечты свои он сможет, наконец, воплотить в реальность. Ведь вдруг его в действительности возьмут режиссёром? И, покуда поезд останавливался, он уже, совершенно по–мальчишески, начинал воображать для себя будущую команду, их съёмки, разногласия и споры, и, в конце концов – примирения. Он так сильно ушёл теперь в свои мысли, что вышел из вагона почти последним, а, ощутив себя теперь на перроне в незнакомом ему городе, ужаснулся внезапной мысли, что вообще он делает здесь. Оглядевшись по сторонам и не заметив вблизи никого, он стал напевать себе под нос Стинга, и знакомые мелодии обволакивали его всего, а впервые за столь долгое время светившее солнце одновременно и успокаивало его. Когда же он осознал, что сердце его часто бьётся, он вдруг остановился, с чемоданом в руке, точно чудной – привлекая к себе внимание многих бывших на перроне прохожих. «Что это я, и вправду, – решил тогда он про себя, – будто невзначай влюбившийся подросток», – мысли эти взбодрили его, заставив даже улыбнуться, и он прошёл мимо стеклянных дверей, спустился по лестнице и вдохнул, наконец, в себя воздух Ливерпуля, намереваясь спросить у кого–то из прохожих об известном ему из письма адресе и расположении киностудии.                           Город, хотя и был английским, показался ему теперь непривычным. Райан так свыкся с провинциальными окрестностями Лутона, которые каждый раз, стоило выйти ему из дома, напоминали ему Суррей, что ныне чувствовал себя чуть ли не в столице. Навряд ли здесь на каждом шагу возможно было встретить всё те же зелёные луга и поля и помечтать вместе с Зои о собственных местности и огороде ближе к старости. Однако же, несмотря на все теперешние домыслы его, до Лондона Ливерпулю тоже многого не хватало. В общем, только въехав и не успев даже толком присмотреться, Райан уже осознал, что не будет здесь скучать, но и мучиться по месту, в котором родился – также.                           Он замечал вокруг себя разных людей – простых, но не слишком. У каждого из них проистекала своя жизнь, так что вряд ли хотя бы один из них догадывался, что меж них идёт в будущем известный (по крайней мере, Тёрнер надеялся на это) режиссёр. Он повстречал также совсем молодых студенток – издалека они казались яркими беззаботными щебечущими птичками, что не замолкают даже по ночам из–за резвости своей. Что сказал бы Мэтью, увидь он их теперь здесь? Впрочем, мысли друга наверняка до сих пор занимает та итальянка, пускай Фёрт и не упоминал о ней более. Обе они были хороши собой, но слишком молоды, чтобы помышлять о чём–то окромя дружбы. Однако же Райан резко остановился в крайнем изумлении прямо напротив них, как только услыхал своё собственное имя.

***

                    Встреча с Оливией представлялась теперь Адель ещё более красочной и замечательной. Она с нетерпением ожидала подругу на вокзале, а, когда заметила издалека незнакомую ей девушку, однако, чем-то похожую на прежнюю школьную подругу её, тотчас же с разбегу бросилась к ней. Оливия изменилась совершенно, но при этом почему–то каждый раз переводила разговор с себя и заговаривала о тех явных изменениях, что произошли Адель. Сказать по правде, в себе таковых девушка не замечала, так что всю дорогу не переставала краснеть и улыбаться, покуда её осыпали комплиментами. Да, волосы у неё стали куда длиннее, нежели были в школе. Предположим, улыбаться она поистине стала чаще, когда смогла, наконец, позабыть чувства к Оливеру, что так терзали её столь долгое время. Не знай бы Адель подругу хорошо, она бы наверняка решила, что Оливия лишь ищет повод польстить ей теперь, после столь долгой их разлуки. Однако же, покуда Адель думала подобным образом, ей вовсе невдомёк было, что любовь к Джорджу и ощущение того, что сама она – поистине любима, совершили во внешности её таковые перемены, будто бы она повзрослела на несколько лет. Ещё краше её делали лучи солнца, которые то и дело скользили по её и без того золотистым волосам – будто бы в поле ярким светом наливались зрелые колосья пшеницы. Весело щебеча и разговаривая практически ни о чём, подруги пересекали вокзальную площадь, а в мыслях у обеих теплилось ожидание чего-то непременно хорошего. Один лишь небольшой сюрприз всё не давал им обеим покоя по пути – брата своего Оливия взяла с собой.                           – Как только получил он официальное право ездить на поездах, то стал повсюду следовать за мною, – вздохнула Оливия. – Мать и отец совсем не воспрещают ему этого – напротив, они только рады, что он присматривает за мной. Однако о каком присмотре здесь может идти речь, когда я уже устала от него!                           Адель только покачала головою, но не произнесла ни слова. Всю дорогу она слушала Оливию, которая не переставала говорить – в своей манере, чрезвычайно много. Она лишь временами отвечала на вопросы её, но довольно сухо и коротко, чтобы не прерывать рассказа подруги. Да и Райан, который шёл рядом, так часто передразнивал их «девичьи» разговоры, что поделиться чем–то сокровенным было совершенно невозможно. Но в какой–то момент Оливия всё же замолчала. Обе они, как только увиделись, всячески старались избегать разговоров об Оливере, и, вероятно, если бы они всё ещё продолжали встречаться, подруга рассказала бы и об нём, но теперь замолчала.                           – А у тебя как дела? – в какой–то небольшой растерянности спросила она, будто пытаясь вопросом этим прервать образовавшуюся меж ними тишину.                           – Знаешь, всё по обыкновению своему... – попыталась было соврать Адель, но от Оливии не скрылся блеск её глаз и румянец на щеках. Она вся тотчас же оживилась, решившись выведать у подруги то заветное, о чём та так давно молчит, и, хотя Адель довольно долго не соглашалась, она и сама вскоре поняла, что просто не сможет держать рвавшие её изнутри чувства в себе очень долгое время. Когда же она вспоминала об их утреннем с Джорджем в разговоре, всем существом своим она начинала трепетать. Она была так счастлива, что ей казалось, будто в этот момент её может полюбить любой мужчина на свете, и, как ей казалось, многие прохожие в действительности оглядывались вслед ей, подолгу задерживали на ней взгляды, от чего не могла она, с одной стороны, краснеть до корней волос, с другой – ощущать небывалую в себе ныне силу от такого резко возросшего внимания со стороны противоположного пола. Особенно заинтересовал её взгляд одного мужчины, который, как ей казалось, наблюдал за ними с Оливией уже не первое мгновение. Неосознанно даже для себя самой она вдруг улыбнулась ему, а после вновь перешла на разговор с подругой, но была теперь полна таких впечатлений и такой искренней радости, что Оливия слушала её, раскрыв рот, не переставая изумляться изменениям в подруге. Она поведала школьной подруге всё – с того вечера, когда она плакала, сидя у корней деревьев, в свои 18, и заканчивая сегодняшним утром, когда ей отстригли прядь волос как залог помолвки.                           – И ты знаешь, кажется, мы скоро поженимся, – закончила она рассказ свой, выдыхая от наполнивших её приятных чувств, снова и снова переносясь мыслями в чудесное сегодняшнее утро, когда маленький Райан, заметив полное безразличие своей сестры, прокричал на всю улицу:                           – Тили–тили–тесто: Адель и Джордж – жених и невеста!                           – Тише! – крикнула ему его сестра, готовая вот–вот дать младшему брату подзатыльник. Адель покраснела, наблюдая за реакцией прохожих, а после обратилась к мальчику:                           – Райан, ты дурак!                           – Что? – спросил мужчина, проходивший мимо, и Адель, подняв глаза, со смущением и растерянностью одновременно узнала в нём того самого прохожего, которому так внезапно посреди разговора с Оливией состроила знаки внимания. Он посмотрел на мальчишку, на сестру его и только потом перевёл взгляд на неё, на Адель. Девушка же ощутила, будто её так и приковало какой–то неведомой силой к месту. Тогда мужчина, замечая, похоже, замешательство обеих, улыбнулся и, глядя на одну лишь Адель, представился Райаном.                           – Простите, сэр, – произнесла Оливия, слегка при этом хихикнув. Она была первой в сём диалоге, кто прервал неловкое молчание, и, покуда не раз мужчины постарше уделяли ей особенное внимание, общаться она могла с каждым из них любого возраста, без особого стеснения. – Вышла совершеннейшая нелепица, сэр, ведь моего брата, похоже, зовут так же, как вас – и обращались мы вовсе не к вам, а к нему, – она снова хихикнула, немного опустив при этом взгляд. От Адель не скрылось, как от такового жеста незнакомый мужчина, представившийся Райаном, вмиг взглянул на неё с нескрываемым любопытством. Она едва ли могла объяснить таковой взгляд – скорее, она чувствовала его назначение нутром, и оттого уже не в первый раз ей стало казаться, что Оливия выглядит старше её по крайней мере лет на пять, что, конечно же, правдой не являлось – а значит, она более интересна мужчинам; и, вовсе невзирая на то, что нынешним утром ей практически сделали предложение, и в мире уже есть мужчина, коему она интересна, и каковой взаимно разделяет чувства её, Адель захотелось непременно сей же час заполучить внимание этого незнакомца обратно к себе – точно также, как в первую секунду, когда их взгляды только лишь столкнулись. Однако каково же было её удивление, когда он, едва улыбнувшись, произнёс:                           – Всё в порядке, мисс, это совсем не задело меня, – и вдруг внезапно вновь оборотил взгляд к ней, к Адель – до того тёплый и заинтересованный, что она мгновенно залилась краскою. Никогда прежде ни один мужчина не смотрел на неё с таким интересом, и Адель, не будучи искушённою ни в каких любовных делах, ещё не могла придать ему должного значения. Единственный мужчина, что мог бы смотреть на неё с любопытством и обожанием одновременно – её отец – пропил всё то время, когда мог так делать, однако так и не отдал ей внимания, коего она в действительности заслуживала.                           – Простите ещё раз за случившееся, нам уже пора, – спешно затараторила Адель, сама не понимая даже, отчего так волнуется, и, мгновенно схватив Оливию под локоть, побрела с нею прочь, а за ними запрыгал счастливый Райан, норовя по пути сбить ногами бегавших рядом голубей.                           «Удивительно, – думал про себя Тёрнер, глядя вслед двум уходящим молодым девушкам. И то ли жизнь каждый раз поворачивалась к нему благоприятной стороной, то ли он находил нужные для себя пути, но он уже не впервые подивился тому, как удавалось ему всё время набредать из чрезвычайной тоски на возможное сулящее счастье. – Адель, значит», – тихо повторил он услышанное имя, будто пробуя его на вкус. И что–то совсем знакомое, но при том родственное и приятное промелькнуло в памяти его. Конец 1 книги