Последний звездочет

       Большое зеркало отражало лицо женщины, что не моргая всматривалась в гладь. Уставшая, растерянная, она чувствовала и видела, как угасает молодость. Глаза утратили яркий блеск, лицо осунулось, пусть ещё не сильно, но стали заметны морщины. Если бы Марина сказала, что выглядит плохо, то это было бы ложью. К счастью, природа одарила её не яркой, но долговечной привлекательностью, что не позволяла годам отразиться на внешности, заставляя прочих гадать об истинном возрасте.       После развода с мужем, она всё чаще задавалась вопросом « А не было ли это глупостью?». Лишь пару месяцев назад поняла, что всё-таки ошиблась. Её муж был единственным мужчиной, кого она любила и желала видеть рядом с собой. Чьи ошибки готова была прощать, а на промахи закрывать глаза. На кого могла глядеть с восхищением, и в ком была уверена всю жизнь       А ведь и в юности, и даже сейчас, внимания мужских взглядов ей хватало с лихвой. Фигура, озорство и тяга к приключениям, не дающие заскучать, внешность, все это притягивало противоположный пол, как магнит. Подобное льстило, укрепляло уверенность ровно до тех пор, пока женщина не заметила себя сидящей напротив большого зеркала, угасающей, без одного единственного, любимого мужчины рядом.       В тот момент, когда сын с дочерью наперебой рассказывали об интрижке их отца, она была готова закрыть глаза, казалось бы, на что угодно. Простила бы и секретаршу, и продавщицу из цветочного магазина. Но всё оказалось куда более прозаично. Супруг и в мыслях не допускавший рядом с собой других женщин, слишком близко подпустил к себе мальчишку. Молодого, глупого, совершенно наивного. Закрыть глаза на это было слишком сложно, и казалось, вовсе невозможно. Лишь спустя долгое время, все обдумав, она сумела справиться с этой пощечиной.       Молодой, активный, всегда как дурачок улыбающийся Давид, при первой встрече вызвал, на удивление, тёплые, материнские чувства. В момент встречи юноша заметно нервничал, отводил глаза, неохотно говорил, а она, как заведенная, всё предлагала чая или конфет, совсем позабыв, что этот мальчик, в сыновья ей годящийся, больший хозяин в квартире Димы, чем она. Лишь позже, всё чаще видя его, всё больше думая о том, что муж, принадлежавший до сих пор только ей, охотно променял на этого парнишку, перестала испытывать к юноше добрые чувства и медленно обращалась против. Они редко виделись, к счастью, но каждая встреча, подобно пытке заставляла сдерживать себя от навязчивого желания съязвить, зацепить, оскорбить и просто прикрикнуть на парня. Раздражал, злил, отвращал. Как он посмел? Это её муж, её Дима. Нет, мальчику было не место рядом с ним. Или скорее, это место Димы было вовсе не рядом с мальчишкой.       Под натиском воспоминаний, не сдержав вспыхнувших в миг, гнева и обиды, Марина швырнула флакончик туши, который все время сжимала в руке. Тот резко отскочил, закатываясь куда-то под кресло.       Глаза медленно застилали слёзы обиды, а губы скривились, сжавшись в тонкую полоску. Больно впившись в ладони кончиками ногтей, женщина не выдержала, грубым рывком смахнула со столика все имеющееся. Флаконы духов, коробочки румян и пудры, колпачки помады, кисти, шкатулки с украшениями. Всё с шумом и грохотом повалилось на пол, раскатилось что куда, отлетая и разбиваясь. Сквозь шум был слышен отчаянный женский вскрик.        Когда всё стихло, Марина опустила лицо, пряча в ладони. Медленно успокаиваясь, постаралась выровнять рваное дыхание. Напряжённые плечи слабо подрагивали, время от времени, рискованно подводя к истерике. Со всех сил женщина пыталась взять себя в руки, забыть хотя бы на время свои обиды, проблемы, и главное, не думать о том, что увлёкшись, Дима предпочёл юнца. Необходимо было вернуть ту себя, в которую некогда влюбился этот мужчина. И первой она вернула улыбку.       Не яркая помада, свежего розового цвета скользнула по губам, очерчивая изгибы. Едва заметные тени, ресницы тёмной тушью, чтобы её невзрачно-блеклые глаза, почти рыбьи, стали заметны на бледном лице. Румяна, по девичьи не яркие, почти незаметные. И платье, винное, до колена. Молнию пришлось застегнуть самой, лишь чуть сильнее стискивая зубы. Его любимые духи, немного сладкие, но лёгкие, почти ветреные. На палец кольцо. Украшение на первые секунды непривычно похолодило, сковало, но вернуло чувство уверенности. Это кольцо не должно было покидать пальца с самого начала. Теперь оно на своём месте и больше Марина не собиралась его снимать.       Телефонный звонок выбил из размышлений. Отвлекаясь от уже изменившегося, отличного от прежнего, отражения, женщина прекратила его завывания. -Да? – Голос и для неё самой показался слишком тихим, поблекшим. Во всяком случае, это было лучше, чем блеклое подобие радости, что хотелось изобразить изначально. - Мам? Ты в порядке? -Все хорошо, Танюш. Я тебя слушаю. Ты поговорила с ним? -Да, конечно. Он согласился, но только вечером. Сама знаешь, в голове одна работа. Только тебе придётся ехать к нему домой, туда. Это ничего? -Нет. Так лучше будет. В другом месте было бы совсем некомфортно. Он ничего больше не говорил? -Только это… - Спасибо. Ты в порядке? Тебе не стоило ездить к нему лично, всё-таки срок, сама понимаешь… – Беременность, даже на таком сроке, едва ли тревожила Таню. Несмотря на тяжесть и быструю утомляемость, на месте попросту не сиделось. Марина раз за разом с тревогой напоминала об осторожности и в этот раз, как и во все предыдущие, дочь лишь с улыбкой отмахнулась. -Ну, мама, хватит. Кто если не я? Не оплошай сегодня. – Ободряюще отозвалась та, на другом конце кладя трубку.       Женщина второй раз окинула своё отражение в зеркале придирчивым взглядом и, убеждаясь, что всё отлично, сама себе улыбнулась, нервно отдергивая край платья. Сегодня либо всё рухнет окончательно, либо получится. Третьего шанса не дано, как и права на промах. Вырвать мужа любой ценой, забрать своё. Пусть она будет стервой для Давида и ненавистной бывшей женой. Плевать! Либо всё, либо ничего.       Запасной ключ от Диминой квартиры всегда висел на связке, так, на всякий случай. Как оказалось не зря. Она приехала слишком рано, даже поход в магазин не особо исправил ситуации. На удивление, в квартире было чисто. Обе комнаты имели приемлемый вид и то, что можно было назвать порядком. Уже из многолетнего опыта зная характер мужа, удивительным не был даже порядок в шкафу. Обе комнаты отличались между собой, выдавая натуру хозяев. В одной минимум мебели, минимум посторонних вещей и единственный яркий предмет – небольшой цветок в горшке. Во второй куча тетрадей, книг, пара блокнотов. Глупые и яркие фигурки неизвестных персонажей, пара дисков и наушники. Завал всем, что можно было бы назвать хламом и к чему все мы так быстро привыкаем.       Закончив обход, трудно было пройти мимо кухни. Там же, в исключительно мужской обители, как-то тускло было. Необходима оказалась женская рука. Вернее, так решила сама Марина, накидывая поверх платья фартук и принимаясь за дело.        На работе творилась полная каша. К середине дня голова гудела, и единственным желанием было закрыться в тихой комнате, подальше от практикантов с глупыми, непонимающими лицами, телефонными звонками со всех сторон, и голосов, голосов, требующих подписи, помощи, ответа… Срываться криком на секретаря было лишним. Мужик смышлёный, мировой, но вот каждый раз так не вовремя заходит, задавая очередной вопрос из бесконечного множества. Грубо и некрасиво было назвать его идиотом, отправляя прочь, а затем, будто специально подбросить ещё работы с парочкой документов. Уходя, уже совершенно не помня ни себя, пришлось извиниться. Вышло не важно, скорее даже убого, к чему мужчина, за секретарским столом, давно привык и только кивнул всепрощающе. Диме показалось, что будь у бедолаги на то возможность, он бы не сумел сдержать в его адрес пару «ласковых».       Стоило лишь выйти из тесного офиса на улицу, окинуть взглядом снежные, даже в темноте ярко виднеющиеся сугробы, да вдохнуть холодного, освежающего воздуха, как все мысли пришли в порядок. Только то, что сегодня он увидится с Мариной, сумеет поговорить с ней, придавало сил. Несмотря на развод, который для них прошёл спокойно, позволил остаться в хороших отношениях, видеться удавалось редко. Работа, дела, а ещё неловкость, которая неизменно возникала между ними при каждой встрече. Напряжение, как между чужими людьми и, стоило признать, смущение. Всегда такой умоляющий взгляд жены в тишине, который то ли просил объяснений, то ли недоумённо вопрошал: «Ты действительно этого хочешь?». Он хотел, но отнюдь не этого. Хотел, чтобы Марина сменила свой взгляд на прежний, мягкий, с огоньком озорства. И хотел избавиться от гнетущего чувства презрения с её стороны, которое сменило некогда неизменного восхищения, придающего сил, а теперь лишь в воспоминаниях тающего.       Все ближе и ближе оказываясь к дому, уже видя теплый свет из окна кухни, нервозность и сомнения усиливались. То, что разговор будет непростым – факт. Подсказок о теме разговора не было. Были лишь предположения, которые некстати, почему-то, сводились к имени его юного любовника. Обсуждать, пусть и с бывшей, но все же женой, темы своей личной жизни было неприятно, как и впускать ее туда. Но говорить об этом стоило, если не хотелось видеть как собственный сын травит мальчишку, а жена едва держится каждую встречу, которые необходимы, чтобы в лоб того не оскорбить. Как правило, беседы лишь злили женщину, наверняка оскорбляли и вызывали уйму вопросов. Просто напросто, та не понимала, как супруг, проживший с ней больше двадцати лет, связался с юношей.       Дверная ручка мягко поддалась, впуская мужчину, обдавая теплом и приятным ароматом ужина. Как-то глупо и смешно звучала песня Пугачёвой, выбрасывая, будто на пару десятков лет назад, когда играла из каждого окна.       Её любимое платье смешно и неуместно выглядывало из-под нелепо -яркого фартука, а пара выбившихся прядок из наспех закрученных на затылке волос, только заканчивали образ. Стройная ножка в мужском, тяжёлом тапке, постукивала в такт заводной песне Аллы. На секунду замерев в дверном проёме, наблюдая, как едва ли не пританцовывая, Марина жарит котлеты, Дима почувствовал настольгическое чувство их первых лет брака. Тогда она была прекрасна в своей непосредственности и так же подтанцовывала, думая, что её никто не видит. Эти мысли сперва вызвали улыбку, а затем и тихий смешок.        Испуганно дрогнув от постороннего звука, Марина обернулась, увидев бывшего мужа, расслабленно упершегося плечом в дверной косяк. Усталый взгляд, костюм, всё как и раньше. Её вновь застали врасплох, танцующей, «при параде» в фартуке, с вилкой в руке и котлетами. Почем зря были все эти приготовления, макияж, платье. Дура. От собственной мысли, вдруг стало так смешно и легко. Волнение растворилось, на смену пришла улыбка. - Привет. – Глухо прозвучало на фоне шипения сковороды и голоса Аллы из телевизора. Но этого хватило, чтобы Марина вмиг оказалась рядом, а руки крепко сковали мужа в объятии. Спустя уже секунду, почувствовала, как её объяли в ответ, лишь затем расслабилась.       Приятный запах знакомых духов пощекотал нос, вызывая очередную волну воспоминаний, затем неосторожное желание втянуть аромат сильнее. Вместо этого Дима опустил лицо к открытому участку шеи, позволяя лишь на миг себе такую слабость. -Я рад тебя видеть. Долго ждешь? – В ответ легкий кивок. Долго. Она так долго ждала его, что сбилась со счёта дней. Глаза предательски увлажнились, грозясь слезами. -Прости меня, Дим. Прости, пожалуйста. Я так соскучилась по тебе. И дома пусто совсем, так одиноко.Возвращайся. Честно, обещаю, никогда больше такой глупости не сделаю. Не знаю, что на меня нашло, зачем был нужен этот развод, разлука. Я такая дура, Дим.        Слова огорошили, застали врасплох. Мужчина ждал иного, куда более трудной для двоих беседы. Никак не ждал, что Марина просила о встрече ради извинений. Приятно и, от чего-то глухо стало с просьбой о возвращении. Видит Бог, он хотел вернуться. Хотел так же сильно, как и не мог. Всё будет иначе, всё уже сейчас иначе и у них не было времени это исправлять. -Конечно дура. – Ласково и шутливо прозвучало со стороны мужчины. - Я долго ждал этих слов. Скучал очень, а теперь гляжу и сам удивляюсь, как сумел так долго продержаться. -Так ты вернешься? – Взгляд, полный надежды и уже едва заметных огоньков предвкушения победы. -Нет. -Что? Почему нет?        Воздух в комнате стал тяжелее. Отказ прозвучал, словно свист хлыста. И ударил не менее больно. Горелый запах заставил Марину опомниться, отпрянуть как дикой кошке и вернуться к плите, которая позволяла скрыть лицо, что уже покраснело, и влажные глаза. Обида и досада сковывали все тело, напрягли плечи. Казалось, стоит только сделать вздох, как внутри всё оборвётся, потекут слёзы, за ними тушь и тогда она будет выглядеть ещё более жалко, чем уже есть. -Из-за Давида? – Дрогнул строгий голос. Скрыла? Нет, услышал, заметил, как мелко дрожат руки, какими рваными и нервными стали движения, но не подошёл, чтобы обнять, как раньше. Это больнее ударило. Сильнее захотелось заплакать, закричать. От такого падения все ещё удерживали остатки гордости, коих осталось ничтожно мало. -И из-за него тоже. - Но не только. -Не только. Мы в разводе, Марин. Ты свободная женщина, как и хотела. -Не нужна мне эта свобода. Всё, наигралась! Я дура, Дим, дуураа. И мне развод этот не нужен был. Тогда казалось, что нужен, что я устала от тебя и от семьи этой. Что гулять хочу, что внимания, а не твоих постоянных звонков с работы, холодной кровати и ужина на одного! А потом поняла, что с разводом у меня и этого нет. Не хочу так, не могу, слышишь! Ну, прости меня, знаю, что виновата. И ты…ты же скучаешь. Я же знаю. Неужели так и хочешь остаться вместе с мальчиком, в сыновья тебе годящимся, который подрастёт, поумнеет и помашет тебе ручкой?        За столько времени с момента развода сказано было многое, но до конца никто так и не договорил. Слова компенсировались Мариниными слезами, как сейчас, за что она себя просто ненавидела. Молчанием Дмитрия, в котором не было ни шанса на уступку. Это уничтожало в них всё, во что когда-то оба влюбились. В чужой смех, улыбку, тёплые руки и разговоры до утра под усыпанным звездами небом.       Мысленно выругавшись, мужчина тяжело выдохнул, делая шаг вперёд. Слез он терпеть не мог, особенно слёз жены. В его памяти та навсегда оставалась весёлой, беззаботной, немного шаловливой и любящей дурачиться. Слёзы ранили его воспоминания, самые тёплые, возможно, что сохранились.       Обнимая хрупкие плечи, чувствуя их содрогания и то, как крепко сжимают руки его рубашку, на секунду почувствовал свою вину. Зачем было лгать себе и Марине? Зачем было доводить её до слез, она ведь и так приложила силы, чтобы прийти сюда, попросить прощения и признать вину. Он же, никогда не признавал этого со своей стороны. - Хватит, пожалуйста. – В ответ последовал согласный кивок, но утешения так и не последовало. Чувство сожаления и жалости к самой себе окутывало, выливаясь слезами, без возможности это исправить.       Слова не дали результата. Вместо желания утешить, успокоить, появилось рвение просто прекратить этот спектакль. Марина не такая, и Дима отказывался верить в это жалкое подобие.       Сжав хрупкие плечи, мужчина встряхнул их. Это помогло на пару секунд остановить поток нескончаемых слёз. Растерянные в непонимании глаза взмыли вверх. -Поцелуй меня. – Требовательно, несмотря на мокрые глаза, скомандовала Марина. -Не стоит. -Стоит. Поцелуй меня. Неужели более двадцати лет брака недостаточно даже для этого?       Дима знал, что не стоит этого делать. Знал, что сделав это, ещё больше втянется в болото лжи перед Давидом. А главное знал, что после этого уже не сумеет остановить начатое. Марина тоже, казалось, это знает. Но у неё все же были преимущества – она всё еще любима и бывший муж испытывает перед ней вину.       Поцелуй оказался мягким, по-юношески робким. Неуверенные прикосновения плавно потекли и женщина подалась навстречу, постепенно вовлекая их всё дальше. Всё ещё холодные руки легли на её талию, прижимая к себе. Это сработало как сигнал, вскружило голову. Но когда спиной Дима ощутил стену и то, как с его плеч упал пиджак, понял, что сегодня не сумеет смотреть в глаза мальчишке. Ни сегодня, ни когда-либо после.       Ласкающие движения, поцелуи, опаляющие дыханием кожу, её запах…Как сильно не хватало всего этого. До каждой черты знакомые изгибы красивого женского тела, словно в танце прогибающееся от малого прикосновения лишь больше вызывали непреодолимое желание исцеловать всё, до чего есть возможность дотянуться. Очень быстро оба оказались обнаженными, глядящие друг на друга с безумием. Как сильна была тоска, сейчас уже и не скажешь, но жадные поцелуи и требовательные прикосновения словно пытались выразить то сожаление, что пришлось испытать от разлуки.       Первый, тихий и протяжный стон вызвал волну мурашек на спине Димы. На секунду он прикрыл глаза, словно впитывая в себя ощущения. Повторяя движения, снова и снова получал ласкающие слух звуки женского голоса, как награду. В тот момент все мысли, хорошие и плохие оборвало. Не было между ними раздора, развода и ссор, было сильное желание вновь всё вернуть, исправить, починить. Оба это делали по-своему и выражали иначе, но сейчас это было не важно. Важным было лишь то, что сейчас они принадлежали друг другу.       Ещё не до конца пришедшие в себя, расслабленные, уставшие, бывшие супруги в полном молчании прижимались друг к другу. В этот момент понимали, что всё на своих местах.       Марина, ласково и шаловливо поглаживала кончиками пальцев мужскую грудь. На коже мужа она, в порыве, оставила пару царапин и один засос. Не намерено, чтобы насолить Давиду или рассорить их, просто забылась, отдаваясь страсти. Теперь, видя следы своих действий, вины не чувствовала, но и радости, как того хотелось, тоже. - Он заметит? – Касаясь подушечкой пальца синеющего пятнышка у самой шеи Димы, с виной в голосе протянула Марина. - Да. - Прости. Я правда, не специально. - Знаю. Не волнуйся, он в любом случае догадался бы.        Дима смотрел в потолок, думая о чем-то отдалённом. Вопрос заставил и его отвлечься, задумываясь о последствиях. Вины он не чувствовал, от того казался себе ещё более отвратным. Всегда считал, что измены это худшее, что можно совершить, а теперь не чувствовал ничего. Меньше чем через час Давид вернётся домой. Будет что-то рассказывать, спрашивать и конечно, очень быстро поймёт, что дома был вовсе не партнёр по работе. И тогда, когда поймёт, что ему лгут, всё рухнет. Он слишком сильно верит, чтобы даже предполагать вариант измены и это позволит Диме лгать дальше. Только долго лгать он всё равно не сумеет, как и зашиваться в угол собственных мыслей после каждой лжи тому, кто безоговорочно верит и доверяет всегда. - Мне уйти? – Словно догадавшись о беспокойствах мужа, спросила Марина. Такая ласковая, как кошка, льнула к его рукам и губам, упиваясь ощущениями, переполняющими обеих до сих пор. Страх вновь потерять всё, болезненно царапнул. Отпускать её не хотелось, ни сейчас, ни когда-либо после. - Чуть позже. Останься еще ненадолго. - Пока твой мальчишка не придёт? Ну уж нет, Дима. – С усилием садясь и выбираясь из крепких рук, женщина прижала к груди одеяло, осматривая комнату в поисках своей одежды. – Я уже предложила тебе вернуться домой. Предложение в силе, но я не собираюсь сидеть на скамейке запасных, пока ты развлекаешься. Тебе пора выбрать, я или он. Понимаю, это жестокий ультиматум, но иначе никак. Ты не глупый мальчик, прекрасно знаешь, что на двух стульях не усидеть. Но дома я всегда буду ждать твоего возвращения, как и раньше, встречать тебя с работы. Надеюсь, что тебе по силам взвесить все и принять верное решение.       Накинув одеяло на плечи, Марина покинула тепло их ложа. Неприятный осадок остался от прозвучавших слов. Тишина вновь повисла, пока та одевалась и приводила себя в порядок, заняв ванную комнату. Выйдя оттуда снова прекрасно выглядевшей, словно ничего и не было между ними, ласково коснулась мужской щеки. - Не заставляй ждать меня слишком долго, родной.– Развернувшись, она ушла, попутно прихватывая сумочку и верхнюю одежду, оставляя после себя только едва уловимый шлейф духов.       Выходя из подъезда, по неосторожности едва не налетела на молодого человека у самой двери. Наспех бросив «Извините», торопливо зашагала к уже стоявшему на углу дома такси.       В тот же момент, Давид, столкнувшийся в подъездных потемках с, как ему в тот момент показалось, молодой девушкой, лишь поморщился от сладковатого паха духов и чужой торопливости. Быстро позабыл об этом столкновении, уставший и замерзший после уличного морозца. За день произошло столько всего, что хотелось лишь скорее упасть в ванную и постараться в ней же не уснуть.