Последний звездочет

      В отражении окна, за которым сквозь темень зимнего вечера мелькали деревья, Давид видел своё лицо. Худое, с широкими скулами, тонкими губами. Мать не уставала повторять, что с каждым годом, он становится всё больше похожим на отца. Он же лишь кротко улыбался, никогда не наблюдал в себе чего-то, хотя бы каплю, отдалённо напоминающего. Отец постарел, поседел, а лицо осунулось. Но этот мужчина, с широкими ладонями, всегда был крепким, слегка полноватым. Круглое лицо часто искрилось притягательной, доброй улыбкой.        Усталый вздох отвлёк от чувства тоски по родным, самым близким людям. Долгая поездка совершенно утомила. Болела спина, плечи, клонило в сон. И не заметно для себя, юноша стал задрёмывать под стук колёс поезда. Он ехал к маме, по которой ужасно соскучился. К женщине, которая всегда безумно сильно любила его, окружала заботой, лаской и, несмотря ни на что, старалась поддержать.       После всего произошедшего, как никогда хотелось снова почувствовать себя ребёнком. Подбежать, нажаловаться на всех-всех: Дмитрия, его жену, учёбу, Олю, парней и то, как от их кулаков болело нутро. Красочно описать степень обиды, и, наконец-то позволить себе не решать это неудержимое цунами бед. Позволить волне эмоций накрыть, несмотря на последствия.       Проснувшись очередным серым утром, Давид окончательно принял, что это уже не желание, а необходимость. Пустая квартира всё больше давила, почти отравляла и без того ужасное состояние. Натянутая улыбка Оли, пока он, из-под плеча озирался за спину, душила. В какой-то момент стойкое чувство отвращения к себе пустило корни. Этим утром он проснулся с уже влажными глазами и комом в горле.       Осознавая всю степень серьёзности предстоящего разговора, Давид намеревался подготовить уже не молодую женщину. Он беспорядочно скидывал в дорожный рюкзак одежду, пока в прижатой плечом к уху, трубке телефона, трещал голос самой главной женщины в его жизни: - Что случилось? Я же слышу, что ты сам не свой в последнее время. Раздражительный стал, звонишь редко. С учёбой проблемы или кто-то обидел? - Нет, мам. Я соскучился. И…- Заранее зная, что сказать, в любом случае, будет не легко, парень протяжно выдохнул, опускаясь на пуфик в прихожей. – Я хочу тебе кое о чём рассказать. Это очень важно для меня. – Прежде чем продолжить, тот шумно сглотнул, выдавая своё волнение. Мать притихла, переставая беззаботно заваливать расспросами. Молчаливо ожидала продолжения и с каждой секундой ощущала всё большее давление в тишине. - Это связано с моей личной жизнью и новыми отношениями. - Ты не говорил, что у тебя есть отношения. Давно? - Больше года… - Женщина сразу уловила неуверенность в ответе. К сожалению, добавить конкретики было невозможно. Давид сомневался, что произошедшее можно было назвать отношениями. И тем более, не мог говорить о сроках.       «Отношения», звучало достаточно громко для двух мужчин, позволяющих себе близость и ласку. Слишком личные темы разговоров для знакомых или друзей, впрочем, ни разу не допустили произнесения вслух признаний чувств близких любви. Давид даже понятия не имел, взаимны ли его чувства или же Дмитрий только позволял любить себя. - Вы поссорились? - Расстались, мам. Не думай пожалуйста, что это моё очередное расставание с очередной девушкой. Я не забуду это через пару недель. Всё гораздо сложнее, чем было раньше. - Солнышко, я слышала это уже миллион раз! У тебя были «не такие» и раньше. Каждое очередное расставание ты повторял: «Всё очень серьёзно, мама». А через пару месяцев после разрыва уже появлялась другая. Я думала, что ты перерос это. - Нет, мам. Не через пару месяцев, и… И сейчас речь даже приблизительно не о том же самом! - Помиритесь. Купи цветы, пригласи погулять. Даже если не виноват – проси прощения. - Да мам! - Давид начинал закипать от несерьёзности, которой не ждал от этого разговора. Мать словно и не слышала его переживаний, даже не пыталась понять, что это, действительно, нечто иное. Настолько иное, что пугает даже его самого. – Цветы и конфеты, прогулки и извинения никак не исправят ситуации. Это…Это мужчина, мам! - Сразу произнеся, юноша зажмурился, стискивая зубы. Перестал дышать, что даже не сразу заметил. Но тишина тянулась, кажется, слишком долго. - Мужчина? Сынок, ты что, смеёшься надо мной? - Нет…Я вполне серьёзно. Это мужчина. К сожалению. Давай я приеду и мы поговорим? Хорошо? Пожалуйста. Папе не говори. Никому не говори. И не переживай. – Не давая даже вставить хоть слово, юноша просто сбил звонок, отключая вызов. Сердце застучало в висках от волнения.       Что дальше будет? Мать откажется от него или примет эти неприятные, для любого родителя, новости?       Даже холодный вокзальный воздух не смог снять чувство душащей тошноты и кома в груди. Множество разбредающихся людей раздражали так же, как раздражали неразборчивые, заученные слова оператора, разрывающие ушные перепонки шумом голоса.       В родном перефирийном городе не было ничего, что можно полюбить. Битые дорожки сейчас скрывал притоптанный, грязный по краям, снег, и это единственное, что вообще скрывало захудалость и всеобщий упадок. Особенно разница была заметна после большого, живого города. Окружение давило, напоминая о принципах жизни в этом городке. Формула была до идиотского простой: Терпи – Бог поможет.       Стоило признать, что всё живое тут держалось не иначе как на божьей помощи. Старое ПТУ с одним из учебных корпусов, уже давно запертым на перестрой. Прилегающее к этому же ПТУ здание общежития, где никогда не хватало места студентам, зато подавлял процент посторонних жильцов. Четыре заводика. Некогда тысячники, а теперь – с постоянной текучкой кадров, нехваткой рабочих рук и преобладающей половиной запертых, уже начинающих разрушаться от простоя, зданий и помещений.       Были, конечно, пара клубов. Местечковые певички и игруны, грезящие, что в этой яме, вдруг, окажется крутой дядя, который заметив их талант обязательно вырвет в большой мир, на большие сцены.       Школы - это вовсе отдельный подпункт. Вспоминая то место, громко называющееся гимназией, Давид внутренне содрогался. Первая ассоциация со своей школой – зелёный цвет стен, лавсановские шторы с рюшами и длинный коридор, покрытый дешёвым линолеумом.       От полной ненависти к городку удерживало только проживание в нём родителей. Стоило увидеть улыбку мамы, как негативные воспоминания о заводах, хамоватых кассиршах и исписанных партах исчезли. На губы поползла улыбка, а ледяные руки почувствовали тепло от старой кофты на плечах уставшей женщины.       Давид знал, что довериться во всём мире,может лишь одному человеку. Все беды, секреты и ошибки принимались этой, почти возведённой к лику святых женщиной с улыбкой в глазах, иногда со смирением.       Мама была рядом, когда не ладилось с учебой, с грубыми до издевок учителями. И чтобы отвлечь от постоянной трясучки перед экзаменами, то приносила конфету, то вытаскивала на прогулку ,выветривая осадок нервозности, хотя бы перед сном.       Выслушивала его во время первой, совершенно безответной любви. Читала неумело-сотканные наивные стихи, со смешком исправляя ошибки. Хитро поглядывала и каждый раз подбадривала на очередное равнодушие со стороны объекта воздыхания.       Давид не раз успел восхититься тому, как терпеливо ей были встречены все его безумные, подростковые идеи. Даже сейчас, уже предвкушая малоприятную тему, она глядела с заботой и волнением. Наверняка надеялась, что её сын был пьян при звонке или просто глупо пошутил. В то время, как сам парень стыдливо прятал глаза. Уже не было ни прежней инициативы, ни храбрости говорить на тему его личной жизни. Видя лицо матери, тот начинал жалеть, что заикнулся об этом.       Подсознательно что-то твердило, что такие новости, даже подробные рассказы не доведут мать до истерики. Не будет криков, вряд ли будут слёзы. Из дома его никто не выгонит и, тем более, не отречётся. Но при всем этом, всё равно становилось не по себе. Даже на кухне, за столом, уминая самый вкусный в мире ужин, Давид то и дело косился на мать.       На удивление, всё это время женщина вела себя совершенно спокойно. Тепло встречала, как и всегда обнимая, целуя его как мальчишку, вернувшегося со школы. Рассказывала последние новости. Конечно, они были ужасно скучные и типичные из ряда: «Машка с пятого родила сына, а отца никто не знает». Уже не в первый раз Давид заметил, что мама вполне соответствует месту, где живёт – слегка пыльная, слегка склочная, немного любящая сплетни и распродажи какого-то дешёвого дерьма, в таких же дешевых магазинах. Но она старалась. Старалась быть хорошей мамой для сына, хорошей женой для мужа. Жаль, что не было никакого эталона или правил, по которым удавалось бы жить. С отцом у них не сложилось. Видимо, учитывая прошлый болезненный опыт, она все силы теперь решила вложить в отношения с единственным ребёнком.       Будто в благодарность за такие старания, парень все же решился начать этот малоприятный разговор.       Начало вышло неуклюжим. Обычно острый язык сейчас с трудом связывал слова, то и дело вставляя «ну» и «короче». Ближе к середине истории, видя, что лицо мамы хоть и скрывает напряжения, однако, всё ещё достаточно спокойное, Давид сумел расслабиться. Все это заняло примерно сорок минут, постоянно эмоционально дополнялось. - Он бросил тебя? – Это был первый вопрос, который прозвучал со стороны собеседницы и был отвечен слабым кивком. - Бросил. Вернее, он переспал со своей бывшей женой и не отрицал этого. Потом ушёл жить в их квартиру. Хотя звонил недавно, спрашивал, как дела. Может, я был для него временным развлечением? Или просто заменой на время? Может я не очень хороший парень…партнёр? – Стыд от самого себя начинал отходить на второй план. А стоило в очередной раз поднять глаза, как мать мягко взяла за руку, поглаживая по костяшкам пальцев. Этот простой жест утешил. Она приняла его, приняла новости и эту неприятную правду. Давид тихо выдохнул, как слепой котёнок, поддавшись ближе, и сразу же оказался закован в объятия. - В школьные годы мне нравился учитель физики. Он был уже в возрасте, очень строгий. Из-за него я стала так налегать на учёбу. Любил старательных, позволял остаться после уроков, дополнительно позаниматься. Конечно, такой любви не должно было быть. Но я была глупенькой и молоденькой, а его взрослый образ меня очень вдохновлял. – Та тихо посмеялась, начиная слегка покачивать сына, всё так же не выпуская из своих теплых объятий. – Я бегала за ним хвостиком. В десятом классе стала проявлять более откровенные знаки. Подворачивала юбку, тайком подкрашивала глаза перед его уроками. А в одиннадцатом уже призналась. Даже за руку взяла. Он мой пыл сбил, разумеется. Но я была крайне настойчивой девушкой. В общем, до самого выпуска бегала за ним, что в итоге он даже слегка поддался.       Короткий и поверхностный рассказ Давида быстро заинтересовал. Никогда не слышав этой истории, зная мать как женщину, которая больше принимала окружающую любовь и сама предпочитала внимание к себе, удивился, что та могла бегать за кем-то. Особенно за стариком. Это было тоже, своего рода, откровение. Своеобразный бартер – секрет на секрет. От осознания простой правды, на губах мелькнула улыбка.       Женщина, завидев этот взгляд поняла, что хитрость сработала. И немного расслабилась, что за весь день не могла позволить себе. Только мысль, что сын решил ей довериться в такой тайне, заставляла держать себя в руках. - Переспала с ним? - Да! Но потом. Уже когда школу окончила. -Так он же старый был. - Зато какой харизматичный, Давидка… - Она тяжело вздохнула, будто смакуя свои воспоминания. На губах мелькнула улыбка. – Ничего, сын. Любовь бывает разная. И к молодым, и к старым. Кто-то любит лысых, кто-то полных. Это не то, чего я для тебя желала, сынок... Думала, что ты подрастёшь, женишься, что у тебя большая семья будет. Я бы тебе с детками помогала. – Мечтательно она прикрыла глаза. Грустный вздох разбудил от грёз. - Да не волнуйся, мам. Он же к жене вернулся. А другие мужчины мне не нравятся. Только этот.       Он, знаешь,…взрослый уже. У него внук скоро родится. Как человек в таком возрасте может принять любовь к пацану? Его младший сын на год или два меня старше. Работа серьёзная, куча людей, знакомств. Репутация, ты ж понимаешь. Короче, переболит.       Женское сердце от таких слов кольнуло сильнее, чем когда она узнала о том, что единственный сын спит с мужчиной. Тогда только испуг сильный. Целый день подготавливала себя, у зеркала репетировала, в интернете читала. А страшнее оказалось не услышать эту, почти безобидную историю. Узнать в грустных словах себя оказалось тяжелее.       Когда-то её муж тоже ушёл. Ни к кому-то, а просто так. Сперва, как птица билась о стекло. Пыталась поговорить, достучаться, что-то исправить. Всё оказалось бесполезно. Около двух лет провела себя, не узнавая. Едва поняла, что сын уже школу окончил. Смирилась. Страшно было представить, что любимый сын окажется в таком же состоянии. Забудет себя, свои интересы, друзей. Перестанет обращать внимание на смену пор года, на радостные события. - Когда папа ушёл ты тоже очень переживала. Но всё ведь хорошо. Это не смертельно. Думаю, что со мной всё тоже будет в порядке. Просто, знаешь, я очень сильно привязался. Он классный. Даже если откинуть мою влюблённость… С ним было спокойно, хорошо. Доверял ему как тебе, наверное. Всё на свете. Он нянчился со мной, как с ребенком, не совсем понимая, что происходит. Мне просто очень обидно, что всё произошло как-то так быстро. Ощущение, что я недолюбил, недосказал. Может, если бы больше чувства выражал, он бы к ней не вернулся.       В последние дни, все мысли были сотканы из подобных идей. Он очень много думал обо всём. Начиная со дня знакомства, и до того момента, когда ничего не стало. О том, что у них было, чего не было. Пока слегка не успокоился, то не видел реальности, всё недостатки в себе искал, чтобы свалить на них этот разрыв. Очень хотел найти предлог, причину, которая бы дала опору. Но ничего не было. - Знаешь, почему папа ушёл?– Конечно Давид не знал. Хоть и спрашивал, родители старались оградить его от этого происшествия. Не хотели сильно травмировать. Выдумывали сказки про перерыв, про командировки, про отдых друг от друга. Первое время верил, а став старше понял, что так было просто нужно и не стал вдаваться в детали. – Я его залюбила. И он просто заскучал. Ничего не нужно было. Ни подарков, ни внимания, ни дурацких цветов. «Потеряла себе цену». Мы никогда толком даже не ссорились. А всё потому, что принимала, жалела, берегла. Такая дура была… - Голос не ровно дрогнул, выдавая болезненность уже старой, но не зажившей раны. - Сейчас-то понятно, в чём ошибка. Он стал чувствовать себя не мужем, а сыном. Много внимания, много заботы. Даже самая любимая еда станет не вкусной, если есть её каждый день. Всё было слишком хорошо и стало не вкусно. Никто ведь не требовал большой зарплаты. Понятия не имею сколько он получал. И я не требовала проводить выходные со мной, на даче. Это с его инициативы мы ездили на курорты. – Давид видел, что мать заводится. Тон её голоса делается нервным и приподнятым. Становилось не по себе, и уверенность в том, что он хотел знать правду, пропадала. - Один раз он мне изменил. Очень тяжело было принять. Но даже тогда я промолчала. Думаю, он специально это сделал, что бы вывести на скандал. Не для развода, не для того, чтобы оскорбить. Просто, чтобы я дала повод извиниться, побегать за собой. Чтобы проявила характер, в конце концов! - А ты всё равно молчала. Да? – Сейчас, становились всё более очевидны неровности идеальной иллюзии детства. Ссор в семье не было никогда. Его самого не били и не наказывали слишком сурово. Только вот, чем старше становился, тем чаще отец пропадал после работы и на выходных. Не лишал внимания, помогал с уроками и гулял. Только вот втроём, вместе с мамой, время проводили меньше и меньше. Чаще порознь. Если результат такого титанического труда и любви - развод, то верить в чистое и искреннее хотелось меньше с каждым разом.       В горле стал ком. Проживая несколько лет в уже собственной, выдуманной правде, совсем не просто было признавать нелепую реальность. Залюбила. Иначе тут и не скажешь. - Очень сильно любить так же плохо, как и недолюбить. Никогда не знаешь наверняка, что именно нужно твоему человеку. Он не говорил, а ты не мог угадать. Проблема не в его уходе, а в том, что нет совершенно никакой ясности. Что он чувствовал к тебе, как воспринимал ваши отношения, боялся ли их.       Задумавшись, со дня ухода своего недолюбовника, Давид только сейчас, в этот миг, стал осознавать: Дмитрий ушёл ничего не объяснив. Сам он бегал хвостом, пытался извернуться, вывести на эмоции, зацепить или напомнить о себе. Но всё, что им было нужно – поговорить. Они говорили много, но никогда не говорили о чувствах друг к другу. Никогда не говорили о том, что их любовь вызывает страх, опаску и неуверенность. И конечно, они понятия не имели, что делать дальше.       Парень плавно сел, вырываясь из любящих рук. Потупивший в одну точку взгляд говорил о глубокой задумчивости и осознании: Им обязательно нужно поговорить! Рука потянулась к карману, в попытке выудить телефон, что дважды уже пиликнул о низком заряде батареи. Окрылённый неожиданной истиной, юноша не сразу заметил руку на своём запястье. Лишь запоздало поднял глаза в немом вопросе. - Не звони сейчас. – Кажется, ему и не собирались что-либо объяснять. Однако, растерянность и недоумевание вынуждали. – Что ты ему скажешь? Разнервничаешься и двух слов не свяжешь. Идём, время позднее. Ты приехал сюда провести со мной праздники и выходные дни. Отдохни, обдумай всё, что хочешь сказать. А когда приедешь – поговорите лично. Не телефонные это разговоры, милый.       И мама снова оказалась права. Совершенно права. Ведь уже сейчас, думая о звонке, юноша чувствовал, с какой силой в груди начинает колотить. Что-то предательски поджимает, как поджимает хвост испуганная собака.       Поговорить было нужно. Это определённо внесёт ясности и слегка успокоит. Решит обиды или их часть, объяснит причины, действия. И тем не менее, сходу это станет лишь сумбуром бессвязных слов и предложений, да еще и на эмоциях. -Спасибо, мам. Я очень боялся, когда ехал сюда. – Щеки коснулись мягкие пальцы, поглаживая. От упомянутого волнения не осталось ни следа, а ему на смену пришёл трепет благодарности.