in my heart you're still here

Измены — это отвратительно, в первую очередь, по отношению к себе. Изменяя жене с новоявленным лаборантом, задерживаясь на работе, привирая, Конрад понимал, что, в первую очередь, ставит под удар себя. Из-за того, что не может вести себя как взрослый мужчина. Не может сказать Ноеми, что их отношения, давно изжившие себя, пора завершить. Не может сказать Кристиану, что он достоин большего, чем сомнительной роли любовника начальства и должен начать себя ценить. Не может… решить. До этой ночи у Конрада были оправдания. Одно зыбкое, как оказалось, оправдание. Простое и наивное, глупое, базирующееся лишь на том, что Крис — мимолётное увлечение, разнообразие. Надежда, что молодой паренёк перегорит быстрее, осознает свои ошибки и пошлёт старого извращенца-начальника куда и следует. Конрад, заглядывая в его глаза, каждый раз надеялся различить там разочарование. Но его не было. Стоило раньше понять, насколько мала вероятность того, что Крис перегорит, отстанет. Стоило раньше осознать, что эти отношения затягивают слишком глубоко. Но Конрад понимал это лишь теперь, глядя в окно чужой съёмной квартиры на светофор, зажигающий с заданной периодичностью красный и освещающий им пустую ночную дорогу. Кажется, на почве нервов стало жаль светофор, работающий впустую. Конрад докуривает и оборачивается, смотрит на заснувшего, хотя всё ещё зеленоватого Клауда. Как может тихо выходит из квартиры. Не домой, не к жене, как должен был. До ближайшего круглосуточного супермаркета, попутно проверяя сообщения в телефоне. Лукас обещал подтвердить, что Конрад у них, помогает с разболевшимся ребенком. Ноеми молчала — вероятнее всего спала и не видела сообщения, написанного ещё на нервах. Жене Конрад писал в промежутке между тем, как Крис снова пришёл в кабинет, закрыв за собой дверь, и началась неразбериха. Расположив на кухне пакеты из супермаркета и прикрыв за собой дверь, чтобы не будить Рыжего, Конрад начинает готовить. Убраться в квартире он уже успел, по крайней мере, поверхностно. Уборка не помогла привести мысли в порядок, за готовкой это получается легче. Легко вспомнить, как резко всё пошло не так, но сложно разложить на составляющие. А когда всё же выходит, появляется стыд. За то, что заметил ухудшение чужого здоровья только после того, как Крис едва ли не потерял сознание на его руках. Только тогда резко ощутились проступившие ребра, стало видно, что свитер ему велик. Только тогда, когда взгляд Рыжего помутнел, когда поцелуй вышел слишком смазанным, Конрад различил вкус желчи на чужих губах. И первой мыслью было справедливое и холодное: оттащить мальчишку за шкирку в медицинский корпус, сдать врачам и забить на то, что в реальном мире существует частная жизнь и выбор каждого отдельного идиота. Но, вытаскивая его из кабинета, Конрад почему-то резко осознал, что выбор этого идиота придётся учесть. И, уже усаживая Криса в машину, спросил, где тот живёт. Отвечал парень вяло, явно не слишком осознавая, но разборчиво. Ключи в его сумке Конрад нашёл сам, не особо церемонясь относительно той самой неприкосновенности частной жизни. В квартире Крис, кажется, ещё толком ничего не понимающий, промямлил, что хочет спать, и Конрад послушно его уложил. Говорят, сон лечит… Собственный будильник заставляет вздрогнуть и поймать себя на том, что телефон не стоило забывать в комнате, где спит больной. Больной, который и приносит телефон с орущим будильником. И смотрит на Конрада так удивлённо, будто ожидал увидеть не его. Это уже откровенно задевает, заставляет нахмуриться и выключить будильник уже с вопросом о том, кто здесь бывает кроме Рыжего. Вопрос не задан, но написан крупными буквами по лицу. Крис вопрос игнорирует, только смотрит на Конрада непонимающе. — Садись за стол. Крис слушается, но на Конрада всё ещё смотрит как на галлюцинацию. Не понять его трудно. Любовники не таскают друг друга до дома, не устраивают уборку и не убивают ночь на приготовление диетического меню. Любовники не должны так нагло рушить чужие границы. И они оба это понимали, но никто не возразил сейчас. Когда Конрад разложил в две тарелки ещё тёплую кашу. Когда нарезал в порцию Криса печеное яблоко, а себе положил масло. Когда поставил на стол две чашки мерзкого черного чая с сахаром и лимоном, необходимого скорее Крису. Конечно, глупо рассчитывать, что от глюкозы мозг Рыжего вдруг начнет работать, но Конраду, уставшему, хотелось маленького чуда. — Приятного аппетита. Говорит он и, заметив, что Крис уже сосредоточенно жует, улыбается. Слишком тепло, слишком радуясь тому, что он ест. И всё же отводит взгляд, начинает есть сам. Без аппетита, кашу терпеть не может, но стоило составить компанию больному. — Расскажешь, что с тобой творится? — Спрашивает строго, но стараясь сохранять профессиональную дистанцию. — Я не гастроэнтеролог, Кристиан. И никогда им не был. Как и психиатром. Так что ты можешь просто сказать, что я должен сдать тебя профессионалам. И я это сделаю. Звучит не так, как хотелось бы. Звучит с беспокойством, с заботой. Казалось, ещё вчера этого всего не было, а их интрижка была совершенно беззаботной. И это, конечно, тоже был самообман. — Нам пора на работу. Упрямый идиот. Впервые заставляет злиться, впервые Конрад смеряет его по-настоящему суровым взглядом, оставляя ложку в пустой тарелке. — Ты на больничном, а вот мне действительно пора. Посуду помоешь. — Чуть ли не скрипит зубами, хмурится сильнее, глядя на сжавшегося в испуге Криса. Тон меняется на рабочий, более мягкий в сравнении с прошлым. — И постарайтесь пообедать, герр Клауд. Допивает мерзкий чай и уходит. Стараясь обуться как можно быстрее и не оборачиваться. Дверь за собой закрывает сам. На работе Лукас, расстроенный, что шуток о личной жизни отца не выйдет, интересуется состоянием Криса. Из-за этого интереса именно Лукас и едет проверять Криса в его душной квартире с окнами на дорогу. Конрад же, злой от недосыпа и беспокойства, после работы возвращается домой. Возвращается, но не забывает написать Геллену, чтобы тот попросил в клинике выписать больничный на одного излишне обаятельного тупицу.