Мы не хотели

Пятница, глубокий вечер. Больница. Тусклый свет ламп трясётся на стенах и тут же падает на пол. Холодно. Врач идёт прямо по коридору, он не заходит в палаты, не проверяет больных, не прислушивается. На нём всё тот же белый халат, он весь такой, каким его запомнила Белка. От врача пахнет алкоголем и лекарствами. У него болит голова. Ему хочется умереть, потому что он не может найти другой выход, всё зашло слишком далеко. Врач идёт до конца коридора, потом сворачивает направо, поднимается по лестнице на несколько этажей и замирает перед собственным кабинетом. Вечером здесь совсем иначе. Свет от ламп заканчивается задолго до этого конца коридора. Здесь постоянно темно, здесь слышно, как тихо на улице. Врач стоит и слушает. Он вспоминает разговор, по крупицам восстанавливает его в памяти, как учили его это делать на кафедре. Нужно быть лаконичным, иначе ему никто не поверит. А если ему не поверят, его убьют. Вздохнув, врач открывает дверь ключом. На ключе висит красная бирка брелока с номером и такое же красное игрушечное сердце. В кабинете тихо, только окно открыто. В него заглядывают сумерки и ветви деревьев. Его предшественник, тоже уважаемый врач, всегда говорил, как повезло ему с больницей. Умер он, кстати, на работе. Прямо здесь. В своём кабинете. Среди этой кучи каких-то грёбаных, никому не нужных грамот и медалей. Подох. Тот ладно, время прошло, но этот умирать не хочет. Врач садится в кресло, закидывает ноги на стол, закрывает глаза и крепко думает. Кажется, что он спит. Всё слишком спокойно, ветер стихает. Через пару минут врач открывает глаза, пододвигает к себе стационарный телефон и набирает по памяти номер. Ошибается. Долбанные последние цифры. Приходится извиняться и набирать по новой. - Что? - голос на том конце недоволен, наверное, врач со своими нервами отвлекает его обладателя от чего-то крайне важного. - Я не мог вчера позвонить. Правда. Повсюду уши. - О чём ты, Слава? - голос всегда называет его именно так. Это повелось от производной фамилии Славин. - Ко мне вчера приходила одна. Вынюхивала всё. Про девочку вашу всё спрашивала. - Слава, ты дурак? Голос вернул врача на Землю. Он вздрогнул, потянулся за шариковой ручкой, но в последний момент передумал и снова обмяк в кресле. - Послушайте, вы же говорили, что никаких проблем не будет. - Так вот и сделай так, чтобы их не было. Слава. Ты же не первый год. - Но такого ещё не было. - И не будет. Ты паникуешь. Успокойся, выдохни. Санитарки в отпуске? - Да. Они... они ничего не знают. - Очень хорошо, Слава. - Что мне делать? Что если она ещё раз придёт? - Ты запомнил её фамилию? - Нет. Я не запомнил. Я же не знал... - Тогда в следующий раз запомни. - Хорошо, конечно. - Слава, ты очень нервничаешь в последнее время. Я начинаю думать, что ты больше не хочешь с нами дружить. - Нет, что вы! Врач перебивает, потеет. В кабинете становится невыносимо. С портрета на него смотрит тот, кто умер. - Нет, Боже, ну конечно же я хочу! Я всё делаю, как надо. Я всё делаю правильно. Я стараюсь. - Очень хорошо, Слава. Я тебе верю. Послушай кое-что. Ко мне тоже постоянно кто-то приходит. Журналисты. Проверки. Телевидение. Знаешь, что я делаю, Слава? Я беру несколько девочек и сажаю перед ними. Перед всеми этими с камерами и диктофонами. А потом мои девочки рассказывают всем этим медийным тараканам про свои детские страшилки, про свои убийства, как они это делали, и как их когда-то били мамы. Они рассказывают об этом очень убедительно, так убедительно, что за душу берёт, Слава. Потом эти журналисты уезжают и тихо пишут себе свои репортажи. Выходят статьи. Много статей. Если бы кто-то из них хотя бы раз задумался, что стоит за всеми этими детьми... но они не умеют думать, Слава. - Я всё понимаю. - Это хорошо, Слава. Очень хорошо, что ты понимаешь. Я на тебя рассчитываю. Твой предшественник разочаровал меня, он не умел быть гибким. А если ты не умеешь быть гибким, зачем вообще быть? Ты согласен со мной? - Да, конечно. - Я рад. До связи, Слава. Голос пропал, вместо него теперь по линии передаются короткие гудки. Врач не убирает трубку от уха, он так и сидит, смотрит в угол. Потом берёт ножницы и перерезает телефонный провод. Гудков больше нет. Портрет на стене улыбается, или просто так кажется. Но врач улыбается ему тоже. - Прости, пап. Я не могу.