Can we have a once more?

— Борись, Кларк, — молишь и взываешь ты. — Пожалуйста… пожалуйста, не сдавайся. Я здесь. Борись за нас, — ты кашляешь, ты издаёшь жуткие, отчаянные звуки. — Пожалуйста. Останься со мной, — и ты уверена, что твои слёзы, должно быть, падают, оставляя влажные следы на щеках, ты хочешь стереть их. Но не можешь. Ты не можешь. Твои руки в холодной ловушке, тебе кажется, что ты задыхаешься. Ты чувствуешь, как сердце твоё разбивается, ты остаёшься покинутой. — Прости, — она задыхается от кома в горле, её слёзы блестят на щеке, ты видишь боль в её глазах. Ты видишь любовь. Ты видишь смирение. Видишь сожаление. — Кажется, я больше не могу, — ты видишь, как её губы едва дрожат, глаза медленно закрываются, ты в ярости, ты дрожишь, желая вопить во всё горло. Всё, что ты можешь. Всё, чем ты можешь управлять. Всё, что ты можешь объять — это боль, огромное горе, ощущение холода, что захватывает тебя и запечатывает твоё бьющееся сердце в твоей уставшей груди. И тогда тебе кажется, что она покидает тебя навсегда. Ты думаешь, что ещё раз шепчешь ей сквозь шторм, который бушует в твоём разуме, разоряет твоё тело, и тебе кажется, что он утихает. Кажется, что всё рушится. Кажется, что ты беспомощна. Пожалуйста, не покидай меня.

***

Ты просыпаешься от безумного удара в груди, и ты ненавидишь это. Ненавидишь ощущение загнанности. Ненавидишь ощущение, что ты неспособна что-либо сделать, ты проводишь ладонью по лицу, крепко сжимаешь руку в кулак и задерживаешь дыхание на долгое, болезненное время. И когда тебе кажется, что дыхание твоё уже под контролем, ты позволяешь спокойному субботнему утру, тихому успокоению и мягким объятиям ухватить тебя. И без необходимости рано просыпаться, без необходимости тащить себя на работу, тебе кажется, что ты можешь насладиться тихими мгновениями прежде, чем проснётся Костия. Ты можешь насладиться теплотой твоей кровати и насладиться светом, что танцует на твоей обнажённой спине. Ты аккуратно переворачиваешься, кладёшь руки под голову и улыбаешься. Ты изучаешь её, запоминаешь каждую впадинку, каждый изгиб, каждую крошечную веснушку, любую деталь, что скрывается на её теле. Ты хочешь убедиться, что запомнишь это. Хотя бы потому, что никогда не хочешь забыть. Хочешь постоянно вспоминать. Ты думаешь, что очень многим обязана ей. И ты нежно касаешься пальцем её волос, улыбаешься, вращая локоны между пальцами, наслаждаешься теплом и ощущением нежного бархата, тебе нравится приятный запах шампуня. Прежде всего, тебе кажется, что ты наслаждаешься ею. Ты не уверена, как долго ты лежала в постели рядом с ней. Возможно час, может и практически два, пока солнце не начало проглядывать в окно. И тебе кажется, что же схоже с тем, как солнце поднимается в рассвете, как оно иногда ослепляет тебя, выглядывая из-за облаков. И тогда ты замечаешь пыль, что плавает в мягких лучах света, тебе кажется, что это — лень, которая успокаивает. Ты мягко улыбаешься, представив, как исказится лицо Костии, когда она будет в итоге подметать пол. Но это не важно. Тебе напоминает это о том, что мир не идеален. Он не всегда таков, каким ты хочешь его видеть. Но важно пытаться и находить прекрасное где только можешь. Если ты можешь. Она тихо бормотала что-то во сне, придвинулась к тебе ближе, положила руку тебе на талию, и ты улыбаешься, ярче и немного более беззаботно, осторожно целуешь её в нос, минуту ты просто сидишь, а потом — целуешь её в лоб. И ты хихикаешь, когда она прячет нос, когда хнычет и утыкается тебе в плечо. — Ты слишком рано проснулась, — произносит она глухим шёпотом, но ты видишь улыбку, которая гладит уголок её губ, — тем более для субботы, — продолжает она, после чего прижимается к тебе ещё ближе. И ты склоняешься в её объятия, ваше одеяло снова лежит без натяжения. Или оно лежит настолько свободно, насколько этому позволяешь ты. — Сколько времени? — затем спрашивает она, потирая глаза, которые всё ещё едва открываются, и ты улыбаешься, глядя через плечо на часы. — Ещё даже нет восьми, — и ты смеёшься, когда она толкает тебя в плечо, она разворачивается, утыкается лицом в подушку и ты слышишь приглушённый ответ: — Беги, и оставь меня в покое.

***

Ноги касаются тротуара в таком знакомом, размеренном и постоянном ритме, который бьёт в кровь, что течёт по твоим венам и слегка увеличивает пульс, который бьёт в уши, и ты наслаждаешься этим чувствам. Наслаждаешься постоянной болью и мягким нытьём ноги, наслаждаешься возможностью забыть и сконцентрироваться на том, чтобы просто держать одну ногу впереди другой. На улице больше людей. Большинство настолько сумасшедшие, что готовы принести в жертву субботний сон, и ты быстро оставляешь их позади. Они размываются за коричневыми и зелёными цветами деревьев, в смешанных вспышках синего, красного и жёлтого оттенков их одежды, ты улыбаешься, когда видишь собаку, бегущую за мячиком, или ребёнка, спотыкающегося о собственные ноги, и ты наслаждаешься тем, что можешь существовать без чьей-либо заботы. Прошёл лишь час, это был очень короткий час. Солнце неуклонно поднимается над тобой, пока лучи не становятся слишком болезненными для твоих глаз, так что ты отправляешься к питьевому фонтанчику, ты не торопишься замедлять бег, после чего, уже сгибаясь, делаешь остановку, чтобы попить. И это освежает, охлаждает, ты наслаждаешься, несмотря на прохладный воздух, ты убираешь волосы с лица и смотришь на себя: лицо красное, грудь тяжело вздымается. А затем ты кое-что видишь. Нежный цвет её волос и золотой блеск, словно солнце едва коснулось её, и ты на секунду начинаешь дрожать, несмотря на тепло в твоей крови, что разливается по твоим венам. И ты вспоминаешь.

***

— Во-первых, я не могу поверить, что Беллами с Рэйвен действительно спали друг с другом. А во-вторых… Фу, — ты смотришь на неё и улыбаешься, но, вероятно, у тебя такое выражение от того, как она закатывает глаза и хохочет, пытаясь проглотить огромный кусок сэндвича, и это не значит, что тебе не нравится Беллами или Рэйвен, насчёт Рэйвен — ты ведь не слепая, а, ну, Беллами… да ладно. И ты предпочтёшь не представлять, что они делали. — Смотри, да даже Анья согласна со мной, — и ты поворачиваешься, видя, что Кларк явно смотрит в сторону Аньи, ты прищуриваешь глаза, видя хмурое лицо Аньи, и когда Анья, используя всю свою ловкость, вонзает в колбасу нож, ты прищуриваешься ещё сильнее. — Как в меде? — прерывает их Анья, сменив тему прямо в яблочко, и ты видишь, как Кларк вздохнула, быстро вытерла рот и задумалась. — Тяжело. Долго, — и ты думаешь, что твой рот, должно быть, слегка приоткрылся, Анья скорее всего ухмыляется, ведь Кларк на секунду меняется в лице, её щёки краснеют, а затем она выбрасывает слишком много пластиковых вилок. — Но, серьёзно, — продолжает она, — это тяжко. Я знала, что будет сложно. И курс долгий, — она прерывается и вздыхает, — но хорошо. Мне нравится, — и она улыбается, откидываясь на локтях, пока солнце светит ей прямо в лицо, и тебе кажется, что, как и каждый раз, её волосы ослепительно блестят в такие моменты. Ты быстро отбрасываешь мысли прочь, ты не хочешь, чтобы кто-то увидел, как ты пялишься, ты разворачиваешься к сумке, роешься в ней и достаёшь хорошо запакованный обед. Сэндвич с ветчиной и сыром, к сожалению, он не поджарен. Ты попыталась использовать ногти против полиэтиленовой обёртки, но они у тебя слишком короткие. И ты вздыхаешь, смотришь на Анью, чтобы та помогла, но видишь, что она уже лежит на траве в солнцезащитных очках, и совершенно ясно, что ей нужно отдаться собственным мыслям, так что ты поворачиваешься к Кларк, в твоём взгляде читается просьба, которую она, должна быть, рассмотрела, ведь она быстро поднимает руки с виноватым выражением на лице. — Извини, — смеётся она. — Но у меня тоже нет ногтей, — и ты видишь, как она на секунду застывает, глаза её расширяются, после чего она прокашливается и отворачивается. Оу. Думаешь ты. Интересно.

***

Ты стоишь у питьевого фонтана, кладёшь влажную от пота ладонь на лоб и смотришь на девушку, которую, как тебе кажется, ты увидела, но она уже исчезает в толпе, так что ты судорожно выдыхаешь, собираешь свои мысли воедино и отворачиваешься. Тебе кажется, что ты, должно быть, сошла с ума. Тебе кажется, что ты, должно быть, потеряла голову. Может быть, ты устала. Может быть, тебе просто нужно поспать. Ты продолжаешь бегать, но в твоих ногах больше нет той решимости, они больше не несут тебя вперёд так, как раньше, так что в итоге ты бегаешь довольно жалко, медленно, что не удовлетворяет тебя, и ты останавливаешься рядом с продуктовой тележкой. Затем ты улыбаешься Густусу, ты прислоняешься к его стойке, чтобы перевести дыхание, ты чувствуешь, как колет спину, так что разворачиваешься и натыкаешься взглядом на бутылку воды. — Выглядишь так, будто готова выпить её залпом, — это сказано тепло и дружелюбно, поэтому ты протягиваешь всё ещё дрожащую руку, и он быстро одёргивает тебя, когда видит, что ты кладёшь руки в карман. — За счёт заведения, — и ты качаешь головой, рот приоткрывается, ты готова возразить. — Я настаиваю. — Спасибо, — и ты кашляешь, когда прохладная жидкость смачивает твоё горло, минуту ты стоишь молча, смотришь, как Густус быстро обслуживает утренних клиентов, которые приходят потные и с красными лицами. — А у тебя монополия на весь парк, — замечаешь ты, и Густус лишь смеётся, глубоким, баритонным голосом, что теряется в его бороде. — Вот, что мне помогает, — он пожимает плечами, — Было проделано много работы после нескольких месяцев, что закрыт бар, — продолжает он и приподнимает кусок хлеба, ты бормочешь слова благодарности, быстро подняв два пальца. — Когда он открывается? — ты смотришь в небо, пытаясь вспомнить, сколько прошло месяцев с тех пор, как он закрыл его для улучшений, и на секунду ты чувствуешь вину, не сумев вспомнить, как давно это было. — Через несколько недель, — затем говорит он, — и ты будешь там. С Костией, которую я тоже приглашаю, — и он подталкивает тебя в плечо, и на секунду ты не можешь контролировать себя, его масса уносит тебя дальше, чем планировалось. — Значит, Костию ты зовёшь по имени, а меня — нет? — ты смотришь на него, в процессе делая ещё один быстрый глоток, и он лишь смеётся, громко и хрипло, и это очищает твой утомлённый разум. — Ты теперь бизнес-леди. И довольно успешная, я не могу называть знаменитую мисс Вудс никак иначе, — кажется, ты закатываешь глаза.

***

Ты возвращаешься домой, медленным, неторопливым темпом, который нисколько не мешает твоим ватным ногам и странным наблюдениям. Ты останавливаешься на перекрёстке и не можешь отделаться от тоски по золотистому лабрадору, что так любил кататься в автомобиле, высунув голову в окно, а его уши и язык качались на ветру. И ты улыбаешься, несмотря на грусть, что медленно, но верно увеличивается. Вот он — вечный спутник. Родной друг и чуждый враг, и ты принимаешь его. Хотя бы потому, что ты могла бы утонуть, не сделай ты этого. Путь по лестнице краток, лишь два пролёта, щелчок в дверном замке, и вот ты уже слышишь, как из-под двери вырываются лёгкие волны музыки, и ты улыбаешься, слыша знакомую мелодию. Костия ходит по кухне, её волосы беспорядочно завязаны в хвост, а руки заняты. Она поднимает взгляд к двери и улыбается, когда видит, что ты вошла, и, прежде чем она успеет протянуть тебе руку и втянуть тебя, ты предупредительно вытягиваешь руку. — Сперва мне нужно в душ, — и она закатывает глаза, после чего поворачивается к тебе спиной, уже наклоняясь в поисках каких-то продуктов в холодильнике. — Если бы ты так много не бегала — может, ты могла бы чаще меня обнимать, — пропевает она через плечо, и ты смеёшься, наслаждаясь этим мгновением. В конце концов, ты чувствуешь себя нормально. Ты идёшь по коридору, но прежде, чем снять свою футболку и откинуть её в сторону, ты слышишь удивлённый визг, который тут уже прекращается, а после — ты скрываешься в ванной.

***

Тебе нравится тепло. Тебе нравится лёгкий ожог, размеренный напор, скользящий по твоей коже. Раньше никогда не нравилось. Но нравится теперь, и, кажется, так случилось с многими моментами. Кажется, так случилось с твоим бегом, что длится уже очень долго. Кажется, так случилось с сыром, что всегда прожигает твой рот и, кажется, так случилось со слишком горячим кофе, что ты всегда держишь в своих руках. Но это даёт понять, что ты жива. Так что ты подносишь лицо к потоку воды, позволяешь ему намочить твои волосы и слегка обжечь твоё лицо. Ты начинаешь мягко намыливать шампунь. Он пенится, его аромат распространяется вокруг тебя, и ты улыбаешься, услышав, как дверь в ванную открывается. Ты улыбаешься, услышав лёгкий щелчок от того, что закрывается дверца душевой, улыбаешься, когда чувствуешь пальцы, скользящие по твоему бедру, постоянную боль, что уже так знакомо ощущается на пути её пальца. — Болит? — шепчет она, её пальцы мягкие и нежные в прикосновениях. И тебе кажется, что болит. Но лишь чуть-чуть, так что ты качаешь головой. — Не особо, просто пробежала немного больше, чем стоило, — и ты улыбаешься, ощущая, как она прижимается к тебе, улыбаешься, когда она успокаивающе целует твои ключицы. Ты разворачиваешься к ней, руки всё ещё растирают шампунь, ты крепко держишь её, пока вода смывает всю пену. И, когда она поворачивается, когда она смотрит на тебя и когда уверенно толкает тебя к стене душевой, ты закрываешь глаза, мысли твои уносятся, ты чувствуешь, что она стоит на коленях, и вот ты слышишь шёпот: Дай мне выполнить свою работу, Лекс. Ты пытаешься не заплакать, пытаешься не позволить её образу предстать перед тобой. Ты считаешь, что она заслуживает лучшего. Ты знаешь, что заслуживает.

***

Ты сидишь одна в гостиной. Подложила ноги под себя, солнце стало мягким туманом, проглядывающим между облаками. Костия ушла помочь своей сестре с переездом, так что ты наслаждаешься тихим мгновением, что у тебя есть. Ты предложила свою помощь, предложила свои руки для того, чтобы им было легче, но Костия просто покачала головой, сказала тебе отдыхать и быстро поцеловала прежде, чем уйти, а перед выходом — долго глядела на тебя жизнерадостным взглядом. Ты размышляешь насчёт блондинки, которую, как тебе кажется, ты видела. Ты позволяешь себе сфокусироваться на этом, и ты считаешь, что это очень странно и жестоко, что ты связываешь её с воспоминаниями. Она была похожа. Выглядела точно так же. Но не совсем. Она была иной, ты бы это поняла, даже если бы взглянула на неё сквозь размытое стекло. Но твои мысли ускользают к девушке, что ты видела несколько дней назад. К той, что подняла взгляд на твой офис в высоком сооружении, и, кажется, тебе нужен отпуск. Может, тебе нужно отдохнуть. Немного отойти от своей рутины. И ты слышишь жестокий шёпот в перерыве от всяких мыслей, ты закрываешь глаза и слушаешь, как это проносится у тебя в голове: Её больше нет. Твой взгляд падает на телефон, мгновение ты смотришь на него, и внезапно у тебя появляется безумное желание позвонить. Ты задумываешься: на что же это будет похоже? Просто скажи «привет». Это было бы самонадеянно. Разве нет? Это было бы жестоко и бессердечно, разве не так? Просто потому, что ты что-то чувствуешь — сама не знаешь, что. Но, возможно, она хотела бы услышать твой голос, хотела бы узнать, чем ты занимаешься. Просто понять, что ты всё ещё жива. Так что ты протягиваешь руку. Твои пальцы быстро разблокируют телефон, едва касаются её имени, а затем — ты ждёшь. Тебе кажется, что ты слышишь, как бешено бьётся сердце у тебя в груди и кажется, что на мгновение ты ощущаешь дрожь в руках, а затем — ты слышишь. Ярко, нежно и так знакомо. — Лекса? — это произнесено удивлённо. Шокированно и преданно. Быть может, это была плохая идея. — Привет, — ты не знаешь, что сказать. Что ты вообще можешь сказать? Прошло много лет. — Боже, Лекса, — и тебе кажется, что ты слышишь, как она плачет. Кажется, что ты слышишь дрожь в её дыхании и содрогание её сердца, кажется, что ощущаешь собственные слёзы, ты осознаёшь, что плачешь, когда она произносит мягкое «всё в порядке» и просто дышит. Но ничто не в порядке, и никогда не было. — Я… я, — ты себя одёргиваешь, «это была плохая идея», и ты уже собираешься повесить трубку, ты уже хочешь отвернуться, но ты слышишь её голос, столь безумный и умоляющий. — Нет! Подожди, Лекса, подожди! — а разве ты не должна ей? Ты останавливаешься, ждёшь, пусть тишина и зависает между вами, ты успокаиваешь свои руки и выравниваешь дыхание прежде, чем снова заговорить, и, кажется, она делает то же самое. Кажется, ей необходимо то же самое. — Как ты? — затем спрашивает она, и ты слышишь желание в её голосе и любовь. И это причиняет боль. — В порядке, — шепчешь ты, закрывая глаза и едва улыбаясь. Она рассказывает тебе о том, как работает в больнице. Рассказывает о медсёстрах, за которых она отвечает и о людях, с которыми работает, и ты улыбаешься. Приятно снова слышать её голос. Ты так скучала по нему. Несмотря ни на что, это случилось, и ты думаешь, что слишком долго избегала этого. Тебе кажется, что ты наказывала её ещё больше, чем себя, и, кажется, ты была слишком эгоистична, игнорируя её боль. Её муки. Её утрату. — Расскажи мне, чем ты занималась, — говорит она. Ты не знаешь, с чего начать. Но, возможно, истина — лучшее место. Должно быть. Так что ты слегка вдыхаешь, задерживаешь дыхание на одно болезненное мгновение, после чего выдыхаешь. — Я встретила кое-кого, — и ты замолкаешь, чтобы позволить ей вмешаться, если она желает. Но она ничего не говорит, — её зовут Костия, — ты продолжаешь, ощущая её заминку. — Я счастлива, — настолько, насколько могу. Но этого ты не озвучиваешь. — Мы счастливы, — продолжаешь ты, — мы живём вместе, в том же городе. Я не смогла уехать. Не тогда, когда здесь у меня всё, — последнюю часть ты шепчешь. Возможно не всё. Ведь здесь нет её. И ты продолжаешь, ты рассказываешь ей о своей работе. Рассказываешь об Анье и в какой-то момент смеёшься, вспоминая о трёх миллионах долларов, о которых Анья тебе сообщила, и, кажется, ты слышишь и её смех тоже. Она рассказывает о Беллами, который всегда рядом, когда ей нужно, рассказывает о Рэйвен и о том, что её нога всё ещё болит. И ты чувствуешь вину, на мгновения, когда думаешь о друзьях, которых потеряла. Но ты знала, что так всё и будет. Не могло не быть. Не после всего, что произошло. Ты не осознаёшь о том, как долго вы говорили, пока солнце не опустилось ниже, находясь в небе. Достаточно низко, чтобы светить тебе прямо в глаза. Ты искажаешь лицо, встав с дивана, и смотришь на часы на стене. Тебе кажется, что она, кажется, тоже осознала, как долго вы говорили. Она вздыхает, и ты думаешь, что она устала. Она грустна. Но тебе кажется, что ты слышишь надежду, тоску и любовь. Разве это не то, что ты тоже чувствуешь? — Нужно заканчивать, — шепчет она, и ты улыбаешься, качаешь головой и отвечаешь, хотя бы потому, что телефонный звонок не может передать твоих действий. — Обещаю, я снова позвоню тебе, — и ты действительно собираешься. — Я не хотела оставлять тебя так надолго, — и ты замолкаешь, снова позволяя слезам подступить, но ты не борешься с ними. Не можешь. Тебе кажется, что ты нуждалась в этом, и ты продолжаешь: — Извини, — и ты слышишь, как она тихонько всхлипывает. — Прости меня за то, что я ушла, — слова покидают тебя, и ты ощущаешь, как груз немного покидает твои плечи. Тебе кажется, что нахлынувшие эмоции немного успокаиваются. — Всё в порядке, — шепчет она затем. — Я понимаю, Лекса. Правда понимаю, — она замолкает, позволяя словам на секунду встать между вами, и ты слышишь, как она глубоко вздыхает. Ты слышишь, как она удерживает слова, прежде чем она выпустит их, слышишь, как она задыхается от собственных мыслей, но она продолжает сквозь ком, что, вероятно, болезненно покоится в её горле. — У меня такое чувство, будто я потеряла той ночью двух дочерей. И это приносит боль. Это приносит чертовски много боли. Ты снова шепчешь ей: — Я позвоню. Обещаю, Эбби.

***

Свет гаснет, когда ты отбрасываешь Костию на вашу кровать. Она позволяет выразить всю твою ярость, вытеснить всё твоё мучение, когда она вернулась, когда она поняла, что ты нуждаешься в ней, она успокаивала тебя, утешала и держала, когда ты была разбита. И всё это время она шептала тебе слова, что были так теплы и знакомы. Я никуда не денусь, Лекса. Утром я всё ещё буду здесь. Я люблю тебя. И когда ты тянулась к ней, она позволяла тебе, когда ты обнимала её, она позволяла тебе. И когда ты склонялась над ней, она позволяла тебе, она запускала пальцы в твои волосы и любила тебя так сильно, как ты любила её. И на какое-то время ты можешь забыть. Можешь забыть боль, муки и вину, что жили внутри тебя. И это сломало тебя, вгрызлось когтями в твою кожу. И ты приняла это.

***

Ты просыпаешься от размеренного сердцебиения и от мягкости человека, что прижимается к тебе. И ты знаешь, что больше не уснёшь. Знаешь, что больше не уснёшь, так что ты лежишь в темноте, твоя нагая грудь медленно поднимается и опускается, и ты наблюдаешь за полосой света, что лениво продвигается по её коже. И ты знаешь, что не должна думать о Кларк. Не тогда, когда Костия лежит рядом и не тогда, когда ты провела с ней столько часов. Но ты думаешь. Ты задумываешься о том, где она сейчас. И ты надеешься. Молишься о том, чтобы где бы она сейчас ни была, она счастлива. Но только ли это? Сквозь целые палитры эмоций, тебе больно. Тебе больно, безумно, безумно больно. И так будет всегда. Ты осторожно выбираешься из путаницы рук и ног, постоянно ощущая вину. Ты осторожно надеваешь джемпер, после чего тихонько шагаешь по полу в сторону двери гостиной. Всего лишь короткое, тихое мгновение, и ты уже на кухне, но тебе кажется, что прошла длинная, болезненная вечность. Вода кипит тихо. Пар обжигает твою кожу, пока ты вглядываешься в него, кружка обжигает руки, когда ты подносишь её к губам. И ты знаешь, что не уснёшь снова, так что ты подходишь к окну, позволяя свету улицы нахлынуть на тебя, позволяя на секунду ослепить тебя, после чего ты привыкаешь, ты садишься на подоконник и позволяешь миру пройти сквозь тебя. Тихо, уютно и спокойно, и тебе кажется, что ты наслаждаешься светофорами. Наслаждаешься красным во всей его ярости, муках и предупреждении. Наслаждаешься осторожностью жёлтого. Наслаждаешься теплом, добротой и мягким прикосновением, которое передаёт тебе этот цвет. Ты наслаждаешься зелёным. Наслаждаешься яркой жизнью, которую, как ты считаешь, он источает, наслаждаешься неоном, что проникает в твой разум. И наслаждаешься круговоротом. Хотя бы потому, что ты знаешь, что произойдёт дальше. Знаешь, что не будет никаких неожиданностей. Красный — жёлтый — зелёный. Ты устала от неожиданностей.

***

Ты не уверена, как долго ты сидела у окна, холод пола просачивается в твои ноги. Ты видишь луну, что всё ещё одиноко висит в ночном небе, всё ещё видишь одинокие автомобили, которые едут не спеша, всё ещё видишь мягкие перья облаков, которые скользят по тёмному далёкому небу. И ты слышишь её. Слышишь её лёгкие шаги, ты узнаёшь осторожный ритм позади себя. Ты не поворачиваешься, когда ощущаешь, что она встаёт на колени позади тебя, не поворачиваешься, когда она обнимает тебя. И когда она целует твою шею, ты лишь склоняешься к ней. Ты даёшь ей понять, что ценишь это, даёшь понять, что любишь это. Даёшь понять, что ты любишь её. И ты считаешь, что она заслуживает большего. Считаешь, что она заслуживает больше, чем тот, кто жаждет призрака того, кого уже нет. Память о том, о ком больше не вспоминают. — Спасибо, — шепчешь ты, и она слышит тебя. Она слышит слова, которые ты не можешь произнести. Слова, которые ты не должна говорить, — за всё, — и ты замолкаешь, закрываешь глаза и склоняешься в её объятия, — за то, что осталась, — твои глаза открываются, и ты поворачиваешься к ней, — за понимание, — и ты смотришь ей в глаза, а она — нежно улыбается в ответ. — Для тебя — всё, что угодно, — шепчет она. — Я хочу лишь чтобы ты была счастлива.