Can we have a once more?

Ты не помнишь, как поднималась по лестнице. Не помнишь, как Густус помогал тебе идти или как Костия шептала слова любви и боли. Ты не помнишь, как волновался Густус, не помнишь и воды в ванной и нежных рук, что раздевали тебя, не помнишь силы, с которой тебя опускали в воду. Ты знаешь, что видела её. Ты знаешь, что видела Кларк. Ты знаешь, что она здесь, где-то здесь. В этом мире. И, когда ты оказываешься в постели. Когда ты ощущаешь, как Костия обнимает тебя и шепчет слова, что ты должны успокоить тебя, и ты не вспоминаешь. Ты не вспоминаешь даже тогда, когда сон застилает твои глаза. Всё, что ты чувствуешь — полая боль и тяжесть, что внутри тебя.

***

— Борись, Кларк, — и она выплёскивается, ты чувствуешь вкус крови, стекающей с твоей губы. — Пожалуйста… Пожалуйста, не сдавайся. Я здесь. Борись за нас, — ты кашляешь, задыхаешься от крови. — Пожалуйста. Останься со мной, — ты чувствуешь тёплую каплю, что стекает по твоему лицу, оставляя влажный беспорядочный след на твоей щеке, ты хочешь коснуться этой капли, но твои руки скованы, они прижаты между дверью и твоим телом. Но ты борешься, ты в ярости, и тогда ты обхватываешь её руку и чувствуешь поток крови, что проскальзывает сквозь твою хватку, ты чувствуешь, как твоё сердце разбивается, и ты теряешь себя. — Прости, — она задыхается, её собственные слёзы оставляют дорожки на щеке, её волосы, влажные и окровавленные, налипают на лоб. Ты видишь боль в её глазах. Видишь смирение. — Кажется, я больше не могу, — и ты видишь, как губы её болезненно дрожат, глаза начинают медленно закрываться, ты в ярости, ты дрожишь, желая вопить во всё горло. Всё, что ты можешь. Всё, чем ты можешь управлять. Всё, что ты можешь объять — это боль, огромное горе, ощущение холода, что захватывает тебя и запечатывает твоё бьющееся сердце в твоей уставшей груди. Но ты отказываешься мириться с этим, ты садишься, ощущая ожог металла, что прорезает твою ногу, и ты кричишь, чтобы она держалась, что они скоро приедут. И, когда её глаза на секунду приоткрываются, достаточно, чтобы взглянуть на тебя, она улыбается одними глазами и шепчет тебе: — Всё хорошо, Лекса. С тобой всё будет в порядке… Я люблю тебя. Она ещё раз сжала твою ладонь, пальцы её крепче схватили твои. Но что случилось тогда, когда её глаза закрылись, когда её хватка ослабла? Ты сломалась и задрожала. Пожалуйста, не покидай меня.

***

Ты просыпаешься с судорожным дыханием и с мукой, что сжигает тебя изнутри. И ты ненавидишь это. Ты презираешь то, что всё ещё сидит внутри тебя. То, что мешает тебе тогда, когда ты бодрствуешь. И поэтому ты лжёшь ещё минуту. Ты выравниваешь дыхание, осторожно садишься на постели, чувство вины всегда преследует тебя, когда ты покидаешь сторону постели Костии. И, когда, как тебе кажется, что ты достаточно успокаиваешься, ты проходишь к двери, холодный ночной воздух обдувает твою обнажённую кожу, и ты вздрагиваешь, когда бедро начинает возмущаться от твоих резких движений. Подойдя к окну, ты видишь большую луну, что высоко и тихо размещается на ночном небе. Ты проходишь на кухню, кипятишь воду и берёшь кружку, что обжигает твои пальцы. Хотя бы для того, чтобы выжечь ощущение крови. Хотя бы для того, чтобы заменить ощущение ускользающей жизни. Ты оказываешься у окна, одеяло перекинуто через плечи, и ты смотришь на огни светофора. Смотришь на то, как меняются цвета, как бурлит красный. Ты обжигаешься о столь яркий цвет. О столь предупреждающий и столь гневный. Ты смотришь на жёлтый. Ощущаешь, как он прорывается в твою кожу, как он вкручивается внутрь. И ты ненавидишь его. Ты ненавидишь время, за которое он удерживается прежде, чем перейти в зелёный. И ты смотришь на зелёный. И думаешь, что это нечестно. Думаешь, что это жестоко, злобно, сломленно и ложно. Тебе кажется, что ты смотришь в окно на протяжении года. На протяжении долгого, жестокого времени. И когда твой взгляд переходит от машины к машине, когда они проезжают мимо, ты желаешь разгневаться на них. Ты желаешь кричать и задавать вопрос: почему? Тебе кажется, что твой взгляд улавливает отражение в окне. И тогда твой взгляд задерживается, фокусируется на изображении, что, как тебе кажется, неузнаваемо. Ты думаешь, что зелёный, что оглядывается назад, преследует и разбивается. Думаешь, что тени, которые живут под твоими глазами, полые, разбитые и уродливые. Ты просто хочешь забыть. Ты не хочешь больше вспоминать. Ты продолжаешь сидеть, позволяя теплоте кружки сжечь твою ярость, а холоду пола успокоить твои мысли, и, когда ты сидишь довольно долго, когда ты думаешь, что изолировала себя от всего, ты слышишь её. Ты слышишь осторожные шаги позади и слышишь её тихие вздохи. И слышишь шёпот воспоминаний. Чувствуешь биение своего сердца и её приближение. И ты вспоминаешь.

***

Ты просыпаешься в тихом неведении. Просыпаешься от тихого звука, что слишком громко звучит в твоих ушах, просыпаешься в белых стенах, что слепят тебя и прожигают твои глаза в темноте, в которой ты оказываешься. Ты оглядываешься, ощущая жжение в бедре, ощущая неподвижность в руке и ощущая боль, что всё ещё безжалостно цепляется за твоё тело. Но ты это игнорируешь. Ты игнорируешь жжение, пронизывающую боль, и ты ищешь. Ищешь её улыбку, ищешь её смех, её светлые волосы и голубые глаза. Ты ищешь Кларк. Ты зовёшь её, но твой голос хрипл, сломлен и груб. Кларк? Ты ждёшь ответ, ты ждёшь, ждёшь и ждёшь. Кларк? Ты задыхаешься, шипишь, проклинаешь всё на свете и цепляешься за голову. Кларк? Дверь открывается, сердце бешено бьётся, разум застывает, когда ты видишь женщину в знакомой голубой одежде. И видишь женщину, которая вошла следом за ней. Ты видишь любовь, потерю, боль и страдания в её взгляде. — Где Кларк? — ты спрашиваешь у Эбби и видишь, как взгляд её рушится, видишь опустошение, что разрывает тебя.

***

Ты ощущаешь Костию стоящей на коленях позади тебя, и ты вздрагиваешь от её прикосновения. Ты желаешь бежать, бежать и бежать, но она обхватывает тебя, держит неподвижно и крепко. И, когда ты ощущаешь прикосновение её губ к твоему плечу, когда ощущаешь её ноги, когда слышишь её шёпот, ты думаешь, что больше так не можешь. Ты не заслуживаешь её понимания. Ты не заслуживаешь её. Когда ты чувствуешь стекающие слёзы, когда чувствуешь боль, что всё ещё находится в твоём сердце, ты принимаешь это. Ты, должно быть, дрожишь, разрываешься перед ней, но она всё равно тебя держит. — Я здесь, Лекса, — шепчет она, её руки крепче обхватывают тебя. — Я здесь, — повторяет она снова, сев перед тобой и обхватив твоё лицо, твои губы, должно быть, дрожат, а слёзы, должно быть, капают. — Прости меня, — и ты знаешь, что произносишь это сломленно. Ты склоняешься к её прикосновению, утыкаешься носом в её шею. — Пожалуйста, прости меня, — ты хватаешься за неё. — Прости, я так сломлена, — ты задыхаешься и цепляешься за неё. — Я не заслуживаю тебя, — это произносится рвано, твоя грудь тяжело вздымается, рёбра кричат от каждого дыхания. — Ты заслуживаешь лучшего, — ты крепче сжимаешь её, пальцы, должно быть, болезненно вонзаются в неё, оставляя синяки. Но она поднимается, ладони её нежно поглаживают твоё лицо, на секунду она отстраняется, достаточно надолго, чтобы ты смогла увидеть её взгляд и, когда она уверена, что ты смотришь ей в глаза. Когда она уверена, что ты смотришь на неё, она нежно улыбается, и ты видишь понимание. Ты видишь принятие и видишь любовь. — Я люблю тебя, Лекса, — она нежно целует тебя, большим пальцем она отметает слёзы. — Я здесь ради тебя, — она лбом касается твоего лба. — Я хочу лишь, чтобы ты была счастлива, — она замолкает, позволяя словам осесть, позволяя тебе вернуть контроль над твоим разумом. И, спустя тихие мгновения, она шепчет тебе: — Возвращайся в постель, — на секунду она обхватывает твою шею, обнимает и затем берёт твою руку, поднимает тебя на ноги и ведёт в вашу постель. Но, когда ты приближаешься к двери, когда ты приближаешь к кровати, которую разделяешь с Костией, ты останавливаешься. Твоя рука находится в её, и ты закрываешь глаза. Ты глубоко вдыхаешь и пытаешься остановить безумное, болезненное сердцебиение. Я хочу лишь, чтобы ты была счастлива. Её слова гремят в твоей голове, прорывают путь к твоему сердцу, и ты открываешь глаза. Ты считаешь себя жестокой, видя светлые волосы, что блестят в лунном свете. Ты притягиваешь её и крепко целуешь. Ты сломлена, видя голубые глаза, что расширяются от удивления. Ты отталкиваешь её к стене, прижимаешься к ней и слегка прикусываешь её шею, губы задерживаются на мягкой коже и оставляют на ней следы, и ты слышишь постанывание и вздох. Ты считаешь себя эгоистичной, слыша её голос в глубине разума. Ты разворачиваешь её, прижимаешь к стене и закрываешь глаза. Ты знаешь, что уничтожена, блуждая по ней, пальцами обжигая её кожу. И когда она стонет? Когда она вздыхает и когда прижимается к тебе? Когда ты чувствуешь, как она сжимается и дрожит в твоих объятиях? Ты думаешь о Кларк.

***

Ты осторожно проводишь по ней пальцем, ты знаешь, что, должно быть плачешь, ощущая падение капли на руку, но ты не смахиваешь слёзы, ты не хочешь. Не можешь. Не тогда, когда она лежит перед тобой. Не тогда, когда её дыхание — это лишь жужжание машины. Не тогда, когда она в любой момент может исчезнуть. Ты нежно сжимаешь её руку, ты подбираешься к ней так близко, как позволяет инвалидное кресло. — Пожалуйста, проснись. Ты ненавидишь свой голос. — Пожалуйста, проснись. Ты ненавидишь то, как отчаянно он звучит. — Пожалуйста, проснись. Ты ненавидишь слабый сигнал, что эхом проносится по комнате. — Пожалуйста, проснись. Ты лишь хочешь ещё раз увидеть её глаза. — Пожалуйста, проснись Ты лишь хочешь ещё раз услышать её голос. Пожалуйста, проснись. Я люблю тебя, Кларк.