Can we have a once more?

Пробуждение — это начало твоего презрения. Каждый восход солнца — вестник плохих новостей, и ты ненавидишь это. Ты считаешь это жестоким, недобрым и бессердечным. Когда ты чувствуешь нежную руку на плече и слышишь ласковые слова, ты держишься за сон, в котором ты, должно быть, жила, хотя бы потому, что истина будет держаться в страхе, находясь вне досягаемости твоего пробуждённого разума. Хотя бы потому, что существует несколько мгновений блаженного неведения. — Лекса, — ты чувствуешь пальцы, что мягко касаются твоих волос, чувствуешь губы на своём лбу, — проснись. И ты просыпаешься. Ты оглядываешь белые стены, они слишком темны, слишком мрачны и слишком жестоки, твои глаза заполнены слезами, и когда ты смотришь на Эбби, что стоит рядом с тобой на коленях, ты чувствуешь, как сердце твоё сжимается, грудь замирает, и, когда ты поворачиваешь голову и смотришь на фигуру, лежащую в кровати, ты хочешь вскочить, закричать, стереть слёзы с глаз. Кларк лежит вся побитая, её волосы с одной стороны сбриты, кровавые повязки плотно облегают место, где хирурги распилили, разрезали и разрушили её разум, надеясь, что её мозг прекратит раздуваться. Ты видишь её лицо, опухшее и разбитое, видишь её зафиксированную руку, и ты плачешь, дрожишь и ломаешься, когда воспоминания проникают в твой разум. Ты всхлипываешь и задыхаешься, а затем Эбби берёт твои ладони, остерегаясь затронуть раны, и крепко сжимает, её собственные слёзы болезненно стекают. — Им нужно проверить Кларк, — тихо шепчет она, — всего на секунду, — и ты киваешь, отпуская руку Кларк, которую ты держала днём и ночью, ты позволила Эбби увезти тебя из палаты, и медсёстры закрыли за вами дверь — Я поговорила с хирургом, пока ты спала, — шепчет она, стирая твои слёзы, — доктор сказал, что она полностью восстановится, — Эбби продолжает сквозь твои и собственные слёзы, её взгляд закаляется для новостей, что она так хорошо умела доводить в собственном мире, где была хирургом, — физически, по крайней мере, — и ты видишь, как взгляд её опадает, губы начинают трястись, ты готовишься к последующему но. Ты готовишься к тому, что последует дальше. — Но, — и твой мир рушится на осколки тоски, — они не знают, когда она придёт в себя. И это ломает тебя, когда ты ощущаешь, как сердце ударяется о грудь, ты думаешь, что это неимоверная жара от слишком близкого пламени, что сжигает и просачивается в твою плоть, которая обугливает твои кости и впускает яд в вены. Но ты считаешь, что тебе послышалось, слова, должно быть, были приглушены слезами. — Как долго? — шепчешь ты, приобретя голос, и ты ненавидишь то, как он звучит. Он, должно быть, ничтожен и вовсе незнаком. — Они не знают, — отвечает она, и губы Эбби дрожат, а слёзы снова начинают капать, и ты уверена, что начинаешь следовать её примеру. Но Эбби удерживает на тебе взгляд, уверяясь, что ты можешь сфокусироваться на ней, и она ещё раз кладёт ладонь на твою щёку, — Когда она придёт в себя, — и ты уверена, что Эбби видит темноту твоего взгляда, видит сомнения и боль, ведь она крепко сжимает твою руку. — Когда, Лекса. Когда она придёт в себя. Ты меня слышишь? — и ты киваешь. Твой голос слишком далёк, чтобы отразить твои мысли. — Когда она придёт в себя, — Эбби ещё раз замолкает, глубоко вздыхает и задерживает дыхание, прежде чем выпустить вздох в мир длинного, сломленного стаккато боли. — Она может не вспомнить, что случилось. Слова вошли в тебя глубоко, у тебя появилось чувство, будто вены застыли, а кровь — свернулась. — Она может больше не быть собой.

***

Просыпаться в холодное, слишком раннее утро — нечто, что ты ненавидишь. Нечто, что ты презираешь и, когда ты чувствуешь ледяное осознание, ты пытаешься собрать мысли воедино, ты мечтаешь и молишь о том, чтобы суметь прожить ещё немного в уже знакомом объятии неведения. Настало время снов о Кларк. Тебе снится её улыбка, смех, её глаза, что живут в солнце. Тебе снятся её пальцы, которые оставляют горящие следы на твоей коже, от чего ты задыхаешься, которые ты желаешь, и от которых тебе становится больно. Тебе снится она. И когда твой разум всё дальше и дальше размывает её изображение, ты зовёшь её по имени, ты тянешься к ней, просишь, умоляешь остаться с тобой ещё хотя бы на мгновение. Но это остаётся в прошлом, и ты возвращаешься в жестокое, одинокое будущее. Ты просыпаешься. Ты просыпаешься с безумно бьющимся сердцем, с крепким сжатием твоего плеча и с теплотой рядом с собой. И, когда ты открываешь глаза, видишь беспокойство, боль, понимание и смирение. — Лекса, — ты застываешь, — ты в порядке. Это был лишь сон, — Костия прижимает тебя к себе, произнося успокаивающие слова, она говорит тебе, что ты не в машине, что ты не застряла на месте, что Рэйвен, окровавленная и со сломанной ногой, не лежит у тебя в ногах, что кровь не застилает твой взор, и что Кларк не пытается держаться за голову, не пытается прекратить боль, что звенит в голове. Что происходит, когда Костия крепко обнимает тебя? Когда она любит тебя и остаётся рядом, несмотря на твои сны? Ты ненавидишь себя и ощущаешь возрастающее чувство вины, мерзкое и жестокое. В такие моменты ты не можешь преодолеть беспокойство, что видишь во взгляде Костии, хотя бы потому, что тебе снилась Кларк и её прикосновения, что ощущала твоя кожа, её запах, который ты ощущала, её вкус, звучание, то, как она выглядит и дышит, когда её грудь вздымается, а тело изгибается от удовольствия. И ты считаешь, что Костия заслуживает лучшего. Ты знаешь, что заслуживает. Ты поворачиваешься к ней, тихое «я в порядке» спадает с твоих губ, и, когда она слегка улыбается, когда нежно касается твоих губ, ты пытаешься забыть.

***

Ноги несут тебя, мысли переносятся от момента к моменту, воспоминания иногда задерживаются слишком надолго, слишком неприятно, и ты пытаешься раствориться в суете города, машин, что пролетают мимо, в суете разговаривающих о чём-то людей и птиц над головой. Прохладное солнце греет лицо, и ты застёгиваешь куртку ещё сильнее, хотя бы для того, чтобы защититься от странных мыслей. Ты ненадолго останавливаешься, дабы освободить место мужчине, после чего открываешь двери и быстро входишь в лифт. Когда ты ощущаешь прикосновение тел к тебе, когда ты слышишь тихие извинения, ты слегка покачиваешь плечами, отвечаешь «всё в порядке» и выходишь, радуясь, что больше тебя никто не вжимает. Ты встречаешь Анью, которая уже успела прийти в свой кабинет, ты видишь, как она пристально следит за тобой. Но ты это игнорируешь. Ты знаешь, что Густус рассказал ей о том, что случилось, и ты уверена, что она позволит тебе избегать этой темы, ты отпираешь дверь кабинета, она едва слышно закрывается позади тебя, садишься в кресло, наблюдаешь за мужчиной и женщиной сквозь стёкла кабинета, пока они спокойно уходят из твоего офиса.

***

— Лекса, — ты поднимаешь взгляд с отчёта, который читала, встречаешься с взглядом Аньи и киваешь ей, дабы она вошла в кабинет. — Густус рассказал мне, что случилось, — ты ценишь бестактность Аньи, её прямолинейность и нежелание подбирать более мягкие слова. — Не хочешь об этом поговорить? — спросила она, уже сев в кресло рядом с тобой, небольшая стопка отчётов, что тут же появляется на твоём столе, говорит о том, что ты можешь сменить тему, можешь избежать истины и прожить в неведении ещё один день, если, разумеется, хочешь. Но, быть может, ты устала находиться в неведении. Быть может, ты желаешь, чтобы истина высвободилась ещё хотя бы раз, ты смотришь на Анью, ваши взгляды встречаются, и ты открываешься ей: — Я видела Кларк, — вот так просто, ты повторяешь то, что говорила вчера, и, когда ты смотришь в глаза Аньи, видишь, как они темнеют, видишь, как она спокойно выдыхает. — Ты уверена? Уверена? — Да. — Что ты собираешься делать? Что ты собираешься делать? — Я не знаю. — Тебе стоит спросить Эбби. Узнать, может быть, Кларк действительно здесь, — и Анья пристально смотрит на тебя, она раздумывает, и ты не упускаешь её слов: может быть, Кларк действительно здесь — разве тебе не следует позвонить Эбби? Разве ты не говорила ей, что ещё позвонишь? Не было бы разумно всё узнать? — Я позвоню Эбби, — и Анья откидывается на спинку кресла, берёт отчёт в одну руку и машет тебе другой, и тема переходит на подведение итогов.

***

Твой взгляд болезненно цепляется за имя на экране, ты касаешься значка и мысленно прожигаешь себя. После того, как твой палец опускается, ты застываешь и смотришь в окно, позволяя солнцу греть тебя на протяжении долгой секунды. — Лекса? — на мгновение ты улыбаешься, слыша её голос, ты скучала по нему. Ты знаешь, что скучала по ней. — Привет, — ты даже не знаешь, как затронуть беспокоющую тебя тему, — как ты? — ты решаешь начать с любезности. — Нормально, — ты слышишь, что она улыбается, слышишь еле слышимую суету и лязг столовых приборов, и на мгновение ты хмуришься. — Ты не занята? — беспокойно произносишь ты. — Я могу позвонить позже. — Нет, нет, я просто на обеде, — ты слышишь, как она продолжает свои действия. — Я рада, что ты перезвонила, — ты слышишь тоску и любовь, что всё ещё цепляются за её слова, и ты ощущаешь боль и вину. — Прости, — кажется, ты никогда не прекратишь сожалеть. — Не извиняйся, Лекса, — она слишком добрая, слишком понимающая, — тебе нужно было время, — так и есть. — Просто я… — слова застряли в горле, это должна была быть язвительная колкость, что ты готовила так долго. Но Эбби заслуживает знать, как в действительности твои дела. Она заслуживает знать, так что ты обхватываешь всю боль и вытесняешь её в словах. — Со мной не так уж всё хорошо, — эти слова выходят шёпотом, тихим, рваным дыханием, ты слышишь лёгкий вздох, и чувствуешь, как она сильнее сжала телефон в ладони и крепче прижала его к уху. — Я здесь, Лекса, — ты слишком шёпот сквозь ураган твоего дыхания, — поговори со мной. И ты говоришь. Ты сдаёшься и отчаянно смахиваешь слёзы, что стекают по щекам, когда ты рассказываешь ей о Костии, о твоих ночных пробуждениях, о снах, рассказываешь о своей тоске, любви, потери и ненависти. И когда ты размышляешь насчёт своей неуверенности и боли, ты слышишь слова, что утешают тебя, либо же вы проводите минуты в молчании, когда тебе это необходимо. Тебе кажется, что ты говоришь дольше, чем должна, и, взглянув на часы, ты вздрагиваешь от того, сколько прошло времени, но ты благодарна, ты ощущаешь себя любимой, когда она отмахивается от твоего предложения прекратить звонок, от твоего предложения насладиться ей тем свободным часом. — Прости, — шепчешь ты вновь, когда твои мысли собираются воедино и очищают твоей разум. — Я люблю тебя, Лекса, понятно? Я с тобой, — ты тоже её любишь, — в любое время, — тихо заканчивает она. И ты знаешь, что дальнейший вопрос может заново собрать тебя, может уничтожить или разрушить твой разум на маленькие кусочки. Ты шепчешь ей ещё раз: — Эбби, — ты ощущаешь биение сердца, на секунду ты ощущаешь дрожь в руках и то, как бешенно перегоняется по венам кровь. — Кларк, — ты снова замолкаешь, облизываешь губы, готовясь к отказу и принятию, — она здесь? — Да. Всё, что нужно — одно слово. Всё, что нужно — одно осознание, одна секунда, и ты сдаёшься, плачешь, теряешь саму себя. — Зачем? — выдавила ты. Эбби колеблется лишь секунду: — Она начала вспоминать почти два года назад, — ты не слышишь болезненного всхлипа, что издаёшь, — лишь моменты, какие-то куски, чувства и места. Больно. Очень, очень больно. — Зачем? Зачем она здесь? Должно быть, это выходит отчаянно, сломленно, с мольбой и незнанием. — Она думала, что это поможет ей вспомнить. Думала, что это поможет вспомнить ей годы, что она потеряла, для того, чтобы жить дальше, — тебе кажется, что ты слышишь слёзы, что стекают по щекам Эбби, ты знаешь, что слышишь боль и потерю внутри неё. — Я скучаю по ней, — истина высвобождается прежде, чем ты успеваешь одуматься, прежде чем ты успеваешь подавить её, продолжая жить в неведении. — Я так сильно по ней скучаю, — ты слышишь болезненный всхлип Эбби, слышишь то, как она вытирает глаза. Истина горько витает в воздухе, ты считаешь, что она была произнесена слишком часто, с обидой, ты готова забрать свои слова назад, сказать, что ты просто устала, солгать, сказать Эбби, что ты в порядке. Но прежде, чем ты успела что-либо произнести, ты услышала, как глубоко вздохнула Эбби, ты слышишь её размеренное дыхание, а затем она шепчет: — Ты можешь позвонить ей, — это произнесено с надеждой, болезненно, осознанно, понимающе, наполнено чем-то, что осталось в прошлом, что закрыто в сундуке исчезнувших воспоминаний, давно исчезло по мере биения твоего сердца, — для того, чтобы вы со всем разобрались. Это для вас обеих, — и ты обдумываешь её слова. Ты думаешь обо всех воспоминаниях, что у тебя есть, о всех потерях, боли, о любви, что всё ещё сжимает твоё сердце с каждым сокращением, что пульсирует в твоих венах. Всё, чего ты хочешь — это ещё раз услышать её голос. Всё, чего ты хочешь — это ещё раз увидеть её улыбку. Всё, чего ты хочешь — это…

***

Ты уходишь гораздо раньше, чем должна, и, проходя мимо кабинета Аньи ощущаешь её сверлящий взгляд, она следит за тобой до самого лифта. Но на самом деле, всё, что ты можешь почувствовать и объять — это бумага, крепко сжатая в твоих руках, и ты знаешь, что тебе необходимо подышать свежим воздухом, необходимо почувствовать, как ноги несут тебя куда угодно. Хотя бы потому, что ты не хочешь сделать что-нибудь ужасное, глупое и бессмысленное. Ты открываешь двери и смотришь в небо, видишь солнце, сияющие лучи болезненны, но ты на секунду задерживаешь на них взгляд. Ты молишься и надеешься, что солнце успокоит твой разум. Но разум не настроен на это. А мир совсем не так устроен. Ты ловишь такси, заставляешь себя сесть в него, быстрое дыхание делает тебя безумной и дрожащей, ты наблюдаешь за тем, как несутся автомобили и меняются цвета на светофорах: от красного к жёлтому и зелёному, твои мысли где-то далеко, слёзы подступают, ты медленно ломаешься. Когда такси достигает нужного места, ты просишь водителя остановиться. Ты смотришь на здание перед собой и пытаешься угомонить биение сердца. Ноги несут тебя к дверям, ты крепко сжимаешь кулаки, руки дрожат, а пальцы сводит судорогой. Тебе больно. Бумага обжигает пальцы, ты чувствуешь зуд и увядание уверенности в своём решении. Ты ненавидишь это чувство. Это — ярость шторма, ты слишком близка к отступлению, это перебор. И, мысленно крича, ты открываешь дверь и проходишь внутрь. Густус встречает тебя, удивляясь столь внезапному появлению, и спрашивает: — Не лучший день на работе? — ты пожимаешь плечами, слегка киваешь и морщишься, ощущая смятую бумагу в своей ладони. — Мне… — ты тяжело сглатываешь, — мне нужно выпить, — он внимательно смотрит на тебя, взгляд добрый, любопытный, через секунду мужчина кивает, он вытягивает руку и указывает тебе на дальний угол, подальше от тех, кто сидит в этом месте уже битый час. — Не хочешь поговорить об этом? — спрашивает он, ставя перед тобой стакан, и, когда ты поднимаешь взгляд, когда ваши взгляды встречаются и ты видишь волнение за себя, доброту, единые воспоминания, что есть у вас обоих, ты сдаёшься, ощущая, как трясутся твои плечи, ощущая, как щиплет глаза, ты подставляешь к глазам кулаки, ты так сильно сжимаешь руки, так крепко, что голова трясётся, а разум отказывается верить. Отказывается вспоминать.

***

— Лекса, — выдыхает она, крепко держа тебя за волосы, — Боже, — в ответ ты слегка постанываешь, улыбка играет на твоих губах, когда ты продолжаешь мягко прижимать их к её шее. Ты касаешься её шеи более настойчиво, руки начинают обследовать тело, но она застывает, вбирая в лёгкие воздух. — Стой, — шипит она, отнимая твою голову от её шеи, ты быстро отдёргиваешь себя, глаза расширяются от испуга… — Чёрт, Кларк… чёрт, прости, я не… Я… — и ты ищешь слова, извинения, но она смеётся, кладёт ладони на твои щёки и быстро целует. — Нет, я не об этом, — она слегка сжимает пальцы. — Я хочу. Хочу, — она слегка краснеет, — просто не здесь, не в баре Густуса и уж точно не в туалете… — на секунду она оглядывается, прикусив губу, — не так должен случиться наш первый раз, — ты, успокоившись, тихо выдыхаешь. — Прости, — шепчешь ты, ухмылка играет в твоём взгляде, она застенчиво улыбается в ответ, поэтому ты спускаешь её с раковины, ещё раз быстро целуешь и позволяешь вернуться в бар. И, выходя, ты видишь, как Густус осторожно оглядывает вам, его глаза сощуриваются, и ты уверена, что он заметил помятую причёску Кларк, её рубашку, однобоко и неосторожно свисающую, твои взъерошенные волосы и размазанную помаду. — Это было быстро, — говорит он, засмеявшись полной грудью. И ты тоже смеёшься, когда Кларк болезненно шепчет Пожалуйста, убейте меня.