Can we have a once more?

Странно думать о мечтах. Необычно думать, что ты должен знать, о чём мечтаешь. Жестоко и бессердечно — не знать мысли и воспоминания, которые находятся где-то вне досягаемости. А чувства? Мгновения смеха, спокойствия и безумной энергии? Всё это кажется невероятно далёким от тебя, кажется, будто исчезает, возвращается в туман, который оседает вокруг тебя. И это слишком тепло. Слишком ярко. Разум полыхает и тихо корчится. Ты пытаешься дотянуться, схватить то, что видишь, ты ощущаешь холод, и кажется, будто холод крепко обвивает тебя. Кажется, твой палец едва сгибается. Кажется, будто то, что ты видишь, вообще не двигается. Кажется, твоя рука подаётся вперёд в отчаянной мольбе. Кажется, то, что ты видишь, едва сдвигается. Ты сглатываешь, сухо и больно, и это царапает тебе горло. Кашель, что ты издаёшь, покидает твои губы болезненно и оборванно, словно насмешка о вчерашнем дне, что ты не в состоянии вспомнить. Тебе кажется, что ты моргаешь, но, возможно, твои веки лишь слегка дёргаются, хотя бы потому, что ты всё ещё не видишь. Ты пытаешься открыть глаза, пытаешься увидеть то, что охватывает тебя. И это странно. Картинка перед тобой размывается, когда ты приоткрываешь глаза, свет слишком ослепляющий, слишком прожигающий в пустой комнате, в которой ты оказываешься. Здесь тихо, темнота, что расступается перед тем, что, как ты считаешь, должно быть окном. Твой взгляд блуждает по потолку, и он кажется тебе чем-то ясным. Простым и знакомым. Твой взгляд спускается по стене, ты чётко видишь белый цвет, и тебе кажется, что ты уже видела такие стены, видела такие комнаты, поэтому ты пытаешься вспомнить. Пытаешься понять, что же находится в твоей голове. Но мысли, воспоминания и моменты находятся вне пределов твоей досягаемости. Ты видишь аккуратно поставленные цветы, что располагаются на столе у стены и думаешь, что мягкий красный и нежный жёлтый — словно успокаивающая палитра для твоих больных глаз. Ты ощущаешь тяжесть в руке. Это странное, знакомое и постоянное ощущение. Взгляд осторожно продвигается в сторону, на мгновение ты щуришься, слыша тиканье часов. Тебе кажется, что-то, что ты видишь — странно. Незнакомо. И уютно. Ты думаешь, что она выглядит устало, тёмные круги под глазами становятся пятном на её лице. Волосы свободно спадают на плечо, твой взгляд проходится по рубашке, цепляющейся по её плечам. И, когда медленно вздымается её грудь, когда она еле и устало дышит, ты замечаешь, что она держит тебя за руку, ты замечаешь прохладный кусок металла, упирающийся в твою ладонь, ты видишь аккуратные повязки, которые отсвечивают на лунном свете, они — тихие спутники для твоих пальцев. Это странно. Это сбивает с толку, возможно, ты должна разбудить её, дать ей понять, что она уснула, тихо дремлет рядом с незнакомкой. Ты думаешь, что она старше тебя, по тому, как лежат морщинки в уголках её глаз, по тому, как морщинки располагаются у её рта. Но тебе кажется, что она устала, ей нужно отдохнуть, поэтому ты не пробуждаешь её, позволяешь держать тебя за руку. Хотя бы потому, что в руках чувствуется слабость. И ты думаешь, что всё это странно: то, как она держит твою руку, то, что ты лежишь в этой постели с биркой на запястье, и ты думаешь, что часто видела такое в детстве. Но что крадёт твоё внимание, что больше всего тебя пугает? Что заставляет дыхание болезненно жаться в груди, а лёгкие — гореть? Это руки, руки, которые, как тебе кажется, твои. Они хилые. Они тонкие, костлявые, и, когда ты двигаешь пальцем, когда разум кричит, что это не твоя рука, ты видишь, как сдвигается палец. И ты смотришь. Взгляд наполняется слезами, глаза жжёт, когда ты продолжаешь наблюдать за тем, как двигается палец, и ты не можешь не подумать о том, какой он увядающий и погибающий. И, пока ты продолжаешь им двигать, пока продолжаешь смотреть на него, ты ощущаешь, как она начинает двигаться, ты видишь, как она слегка кивает и чуть крепче сжимает твою руку. И тебе больно, лишь малейшее прикосновение приносит боль, прикосновение кажется тяжёлым, поэтому ты пытаешься высвободить руку. И это странно, когда она не даёт тебе убрать руку. Это странно, когда она начинает потирать большим пальцем по твоей ладони. Это странно, когда она устало открывает глаза, когда она пристально глядит на тебя. Это странно, когда она улыбается, губы на мгновение дёргаются. Странно, когда ты слышишь шёпот: Кларк. Ты, должно быть, в ступоре смотришь на неё. Ты уверена, что взгляд твой отчуждённый. И, должно быть, это длится лишь секунду. Но ты видишь, что её непонимание рассеивается, пелена сна сходит с её взгляда. Ты видишь, как она щурит глаза. Затем глаза её расширяются, тебе кажется, что ты ощущаешь мысли, проносящиеся в её голове. Шок и неспособность поверить в происходящее. Удивление и облегчение. Её рот открывается, но слов нет, лишь попытки. Её взгляд отчаянно бегает по твоему лицу, и она полностью усаживается на своём месте. — Кларк? — звук доходит до ушей тихо и сломленно. Ты осматриваешь комнату, глаза ищут знакомое лицо, маму, папу. — Кларк? — сломленное отрицание и мольба. Твой взгляд всё ещё рыщет по комнате. Но, кажется, ты одна. — Это я, Кларк, — ты чувствуешь, как она отчаянно дёргает тебя за руку, чувствуешь, как она придвигается к тебе. — Я здесь, — она склоняется над тобой. Но ты вздрагиваешь, тело словно изгибается и корчится. — Это я, — шепчет она, и ты слышишь этот сломленный голос. Кажется, ты слышишь страдание, разрушение жизни и разрыв памяти. — Кто ты? Ты видишь боль, видишь бушующего зверя в её глазах, видишь слёзы, беспрепятственно стекающие. Ты будто уклоняешься от них, когда они падают в пространство где-то между вами, ты чувствуешь себя потерянной, когда рыдания раздаются из твоей собственной груди. Тебе кажется всё это странным, когда она падает на колени рядом с кроватью, а плечи её неистово сотрясаются. Тебя всё это сбивает с толку, когда она крепко сжимает твою руку, тебя всё это нервирует, когда она взад и вперёд качает головой, а волосы спадают на лицо. Тебя всё это путает, когда её губы дрожат, когда подбородок трясётся, а вздохи становятся болезненными. Ты думаешь, что всё это болезненно и жалко, когда она издаёт сломленный, несчастный звук. Ты чувствуешь себя одинокой, когда слышишь слова, что погибают где-то между вами. Я — твоя Лекса, Разве ты меня не помнишь?

***

Ты не уверена, сломленные всхлипы девушки или оборудование, которое ты только сейчас заметила, привлекли медсестёр в твою комнату, но ты испытываешь облегчение, когда дверь открылась, когда медсёстры вбежали и начали тихо что-то говорить девушке, когда она продолжала называть твоё имя, пока они выпроваживали её из комнаты. Тебя всё это расстраивает: то, что она вышла, её протянутая к тебе рука, её пальцы, цепляющие воздух между вами.

***

Странное чувство — лежать в больнице часами, медсёстры приходят и уходят, а девушка всё ещё находится за дверью. Странное чувство — не узнавать собственные руки, мышцы иссохли и ослабли. Всё это странно, когда твоя мама входит в палату, когда ваши взгляды встречаются, а её лицо искажается. Всё это странно и пугающе, когда она обнимает тебя, её грудь вздымается, голос дрожит у твоего уха, твоё имя становится молитвой, засевшей в разуме. Кажется, она много минут болезненно сжимает тебя прежде, чем наконец отпускает, она всё ещё касается твоих рук. Ты думаешь о том, что она постарела. Старше, чем ты её видела. Старше, чем ты помнишь. Она смотрит в твои глаза, оглядывая лицо. Ты видишь слёзы, видишь боль и ощущаешь, как ломается твоя грудная клетка, когда вы обе начинаете плакать. Когда твои слёзы кончаются, когда мысли медленно упорядочиваются, ты находишь в себе голос, несмотря на рассеянные воспоминания, мелькающие в голове. — Где я? — ты склоняешься к её прикосновению, когда она протягивает ладонь к твоей щеке. — Ты попала в аварию, Кларк, — ты уже поняла это, ты видишь, как её губы снова начали дрожать, а слёзы — вновь стекать по щекам. Ты думаешь о своих руках, думаешь о том, насколько слабы твои ощущения и насколько немощны пальцы, пытающиеся цепляться за неё. — Я была в коме, да? — она болезненно кивает, мука показывается на её лице. — Как долго? Ты боишься услышать ответ. Тебя ужасает мысль о том, как долго ты могла спать. — Почти четырнадцать месяцев, — сломленно шепчет она. Больно. Слова погружаются в тебя и болезненно захватывают края твоего разума, ты пытаешься собрать разрушенные частицы, пытаешься рассортировать фрагменты, которые, как тебе кажется, вечно от тебя ускользают. — Где папа? — ты смотришь в сторону двери, ожидая, что он сейчас ворвётся в них, задыхаясь, подбежит к тебе. Но ты видишь лишь луну высоко в небе. — Почему он не пришёл вместе с тобой? — ты видишь, как она закрывает глаза, видишь, как лечи трясутся, а грудь тяжелеет. И, возможно, тишина, что охватывает вас, то, как болезненно она сжимает твою руку, пугает тебя больше, чем ответ, что следует дальше. Хотя бы потому, неведение существует в твоём болезненно бьющемся сердце. — Его больше нет, Кларк. Кажется, будто ты разрушаешься, когда она держит тебя, ты будто сломлена, когда она прижимает тебя к груди, ты будто беспомощна, когда разбивается твоё сердце. Но, быть может, тебе повезло, хотя бы потому, что ты не видела слёз, что она пролила по своему мужу несколько лет назад. Если бы ты не была в этот момент настолько разбитой, возможно, ты бы услышала её всхлипы. А возможно тебе вовсе и не повезло.

***

Вскоре тебя навестили доктора, и, когда они входили и покидали твою палату, ты смотрела на девушку, что спала неподалёку. Ты видела, как она всё ещё находится у двери, её глаза никогда не покидали твой взгляд, когда она на мгновение видела тебя. И ты видишь, что её взгляд тут же устремляется к Эбби каждый раз лишь на мгновение, хотя бы для того, чтобы задать вопрос. Доктора тоже задают тебе вопросы, они спрашивают о том, что ты делала, о том, что ты помнишь, о событиях, которые ты можешь назвать значимыми. Они записывают то, что ты говоришь и думаешь. И, когда ты спрашиваешь, для чего им нужно всё это знать, для чего они задают тебе вопросы, они мягко улыбаются и тихо отвечают: это стандартная процедура. Но тебе кажется, что они, должно быть, лгут. Хот я бы потому, что чувствуешь, как мама сжимает твою руку при каждом ответе.

***

— Кто эта девушка снаружи? — ты бросаешь взгляд на дверь, когда она закрывается, думая, будто видишь, как она вытягивает к тебе руку прежде, чем дверь скрывает её от твоего взгляда. Ты отводишь его от закрытой двери и видишь то, как Эбби задерживает дыхание. Ты будто видишь даже то, как её плечи на секунду застывают. — Она — семья, Кларк, — тебя это сбивает с толку, странно то, как Эбби смахивает слезу с уголка глаза, то, как отворачивается от тебя. И, возможно, тебе становится больно, возможно, тебя цепляет то, как Эбби всхлипывает, закрывает глаза, пытаясь не встречаться с тобой взглядами. — Она — семья, — снова замолкает она, вновь беря тебя за руку. Тяжкие слова застывают между вами. Возможно, ты должна что-то чувствовать. Разве не так? — Семья? — ты смотришь на Эбби, осматриваешь её лицо, которое она мучительно едва отворачивает. В конце концов Эбби смотрит на тебя, и ты видишь в её глазах неуверенность. Ты ощущаешь её осторожные мысли, что она, должно быть, выстраивает. — Вы вместе, — ты будто смотришь на неё в замешательстве, неловко и тупо. — Вместе? — Вместе, — мягко повторяет она. И, возможно, на мгновение ты думаешь, что это, должно быть, смешно, жалко, нечто достойное шутки, если бы это случилось не сейчас, не в этот момент. Мне нравятся девушки? Но, когда мысль пробивает путь сквозь твой разум, ты думаешь, что она сменяется другой. Осознанием и правдой. Ты не помнишь. Ты её не помнишь. — Я… — слова погибают где-то на полпути, они затуманивают дыхание и скручиваются где-то в горле. — Я не помню… — это едва выходит шёпотом, истина, разрушающая твой мозг. И, возможно, ты осознаёшь, что это значит, что это за странное чувство, извивающееся где-то в глубине твоего разума, когда Эбби крепче сжимает твою руку, когда она придвигается на кресле ближе к твоей кровати. — Тебе почти двадцать четыре, Кларк, — ты знаешь, что твои глаза, должно быть, расширены и излучают страх, показывают шок, взгляд жалок, и ты ощущаешь стену слёз, стекающую по твоей щеке. — Нет, — ты мучительно качаешь головой, пытаясь разрушить слова, доносящиеся до твоего мозга. — Нет, — повторяешь ты, сощурив глаза. — Нет, — ты плачешь, когда грудь болезненно жжёт, когда ты слышишь жалкие всхлипы, спадающие с твоих собственных губ. Нет