Can we have a once more?

Вода холодна и незнакома твоему лицу. Напор привычен, но тебе недостаточно тепло, и, стоя под водой, ты хватаешься за поручень, в котором теперь постоянно нуждаешься. Мучительно выходить из душа, оборачиваться полотенцем и просто смотреть на себя в зеркало. Ты не узнаёшь отражающуюся в нём девушку. Она старше, лицо не имеет юной округлости юношества, морщинки прочерчиваются в уголках глаз, и ты видишь шрам на брови. Возможно, ты всё ещё отрицаешь существование этой девушки, всё ещё шепчешь, что это из-за комы. Она старше, она неузнаваема. Ты не узнаёшь её. Но это — ложь. Ты видишь, как её взгляд ловит твой. Видишь гримасу и пустоту в голубых глазах, что смотрят на тебя. Ты поворачиваешь голову, на секунду поднимаешь подбородок и следуешь взглядом от челюсти до шеи и понимаешь, что эта девушка хрупкая. Она кажется чужой и безжизненной. И, возможно, ты ощущаешь то же. Ведь ты ощущаешь. Разве она — не ты? Руки слегка трясутся, пока ты одеваешься, мысли, что терзали тебя всю неделю, появляются в голове. Ты видела Эбби каждый день, практически каждый раз, пробуждаясь, ты видела её рядом. Ты изредка видела девушку, Лексу, она казалась разбитой, тоскливой, она всегда вытягивала в твою сторону руку, пытаясь коснуться. Ты неловко улыбалась ей, неловко кивала головой, пытаясь успокоить её. Но ты не могла дать того, чего она хочет. Не могла дать того, что ей нужно. Ты не могла вспомнить. Тебе нельзя перенапрягаться, нельзя самостоятельно двигаться, но ты настаивала, требовала, чтобы с тобой не возились. Поэтому врачи разрешили тебе передвигаться. Ты отбрасываешь волосы назад, скручиваешь их неловко и неуклюже, в голове пролетают вопросы, замешательство и забытые муки. Ты долго отдыхаешь у двери ванной. Головой ты опираешься о холодную поверхность, рука приложена к двери, пальцы выпрямлены хотя бы для того, чтобы успокоить биение твоего сердца. Но, кажется, это не срабатывает. Это вообще не может сработать. Поэтому ты тихо поворачиваешь ручку, спокойно вздыхаешь и болезненно подаёшься вперёд на дрожащих ногах. Ты хватаешь ртом воздух, ощутив, что тебя обхватили сильные руки. Ты трудно дышишь, чувствуя поддержку, при помощи которой ты добираешься до кровати. — Спасибо, — говоришь ты, ложась на кровать, взгляд сосредоточен где-то на коленях. — Не за что, — ты ощущаешь, что её рука осторожно касается твоей, пальцы едва сжаты. Затем ты поднимаешь взгляд, какое-то время изучая её лицо. Кажется, она всё ещё выглядит уставшей. Глаза красные от недостатка сна и эмоционального перенапряжения, которое ты пытаешься не слышать по ночам. Её взгляд задерживается на тебе, и ты видишь, как она смотрит то на одну часть лица, то на другую. Ты пытаешься. Пытаешься вспомнить. Пытаешься держаться за что угодно, что может стать направляющим маяком и ярким светом. Но то, что есть в твоей голове — это жестокое ничто, которое ты считаешь несправедливым. Злым. Неизвестным.

***

В больнице ты уже месяц, врачи часто посещают тебя, что успокаивает. Через две недели после пробуждения ты понимаешь, что воспоминания твои оканчиваются на восемнадцати годах, ты едва закончила школу. Тебя это шокирует, это — какое-то проклятие, ты много времени проводишь в слезах, когда осознаёшь, что потеряла целых шесть лет. Шесть лет жизни, шесть лет дружбы и шесть лет любви. Лекса приходит к тебе каждый день после работы, она находится рядом когда часами, а когда — лишь на протяжении немногих минут, всё, что она может — заботиться, и ты ощущаешь вину, ощущаешь стыд, когда она вдаётся в воспоминания, которых у тебя больше нет. И, когда она осторожно держит тебя за руку, пока ты переходишь из комнаты в комнату, ты игнорируешь холод кольца на её пальце, игнорируешь тот факт, что у этого кольца есть пара, ты отказываешься думать об этих кольцах, пытаешься не думать о их значении. Быть может, ты трусиха.

***

Через два месяца ты отправляешься домой. В старый дом. Не в тот, который ты делила с Лексой. Хотя бы потому, что ты не помнишь, где живёшь. Где протекает твоя жизнь. Тебе кажется жалко то, что позже ты будешь плакать, когда останешься одна в своей старой комнате, при осознании, что даже не знаешь, каково это — платить налоги. Каково это — идти в бар, не волнуясь насчёт своего возраста или каково это — быть взрослым. Ты будто загнана в ловушку. Ты — словно бессердечное, насмехающееся тело, слишком старое для юных мыслей и слишком сломленное и уставшее для юного ума. И, когда Эбби отводит тебя в комнату, когда Лекса болезненно шепчет «увидимся позже», когда голова касается подушки, ты разбиваешься, рушишься на маленькие частицы, слёзы легко скатываются, боль обрушивается на тебя, а воспоминания — так и остаются забытыми.

***

Ты сидишь за столом, Эбби перед тобой, Лекса сидит рядом, и вы молчите. Неловко сознавать, что теперь всегда так. Ты слышишь тихое поскабливание столовых приборов, звук бокалов, которые постоянно берут и ставят. Ты благодарна, когда Эбби прерывает тишину, она смотрит на тебя. — Рэйвен завтра приедет, — и ты мягко и болезненно улыбаешься. Ты говорила с ней по телефону, она смеялась, плакала и кричала, когда услышала твой голос, увидела твоё лицо на фотографии, что ты отправила ей. Ты сильно плакала, когда она рассказывала о своей ноге, о том, как она была уничтожена в аварии, и о том, что Рэйвен теперь носит протез. Но тебя также убивает и то, насколько повзрослевшей она теперь выглядит, то, как она изменилась, то, сколько времени прожила без тебя. И, возможно, ты эгоистична, ты ревнуешь к тому, что у неё было. — Это хорошо, — отвечаешь ты, внимательно глядя на Лексу, — вы… Вы с Рэйвен знаете друг друга? — это выходит глупо, неловко, ты видишь, как Лекса на секунду морщится, видишь, как пальцы, сжимающие нож, белеют, и ты ощущаешь удар из-за её реакции о что-то, что возникает в твоём желудке. — Да, — она быстро, умоляюще и болезненно смотрит на Эбби. — Вы втроём жили в одной квартире, — ты благодарна Эбби за помощь. Хотя бы потому, что всё ещё не ощущаешь покоя с мыслью, что вы с Лексой вместе. — Оу, — возможно, тебе стоило сформулировать ответ и получше. А возможно и нет. Кто знает? Ты ведь не знаешь. Ты ненавидишь это чувство. Это — бушующая неопределённость, что кричит где-то внутри тебя. Ты ненавидишь то, как на тебя смотрят и как отводят от тебя взгляд, на тебя смотрят быстро и мучительно, не задерживая надолго взгляд. — Можно я доем в комнате? — ты берёшь тарелку, не глядя на Лексу. Эбби на мгновение хмурится. — Конечно, Кларк. Можешь даже не спрашивать, — затем ты видишь её мягкую улыбку. — Ты уже взрослая, — она прекрасно это знает, возможно, это — обычная реакция, хотя бы потому, что ты действительно взрослая. Но ты этого не помнишь, поэтому ощущаешь возрастающий гнев. Гнев, разочарование и отчаяние, прогрызающие твой разум. Ты это ненавидишь. Поэтому ты хлопаешь ладонью, гнев вскипает и заражает ум. — Я не взрослая! — ты видишь удивлённые лица, видишь, как вздрогнула Лекса и как взгляд Эбби понимающе смягчился. — Я не взрослая! — выкрикиваешь ты ещё громче. — Дорогая… — взглядом ты не даёшь Эбби договорить, направляя в её сторону палец. — Не надо! — рука тянется к голове, палец касается виска. — Здесь, — дыхание становится болезненным и частым, эмоции замораживают мысли, — мне всего каких-то грёбанных восемнадцать лет! Я не помню! И, посмотрев на них, ты понимаешь, что ты стоишь, понимаешь, что ты яростно склоняешься над столом. Ты понимаешь, что гнев выплеснулся, покинул тебя, оставил тебя сломленной столь же быстро, сколь появился. — П… — ты один раз открываешь рот, во-второй. — Простите, — слова выходят быстро, глупо и абсурдно. — Пожалуйста, простите, — шепчешь ты вновь. Ты неспособна столкнуться с их жалостью, с их желаниями и любовью, поэтому ты убегаешь. Ты думаешь, что ты трусиха.

***

Ты прижимаешь руки к груди, тело качается взад и вперёд, разум забывчив, и ты проклинаешь мысли, которые слишком далеко убегают от тебя. Ты слышишь тихий стук, слышишь, как за дверью тихо переминаются с ноги на ногу. Ты тихо выдаёшь «входите». Ты знаешь, кто это, поэтому не поднимаешь взгляд, когда ощущаешь, как она садится рядом, когда ощущаешь, как она неловко и осторожно вытягивает руку. — Можно тебя коснуться? — ты пристально смотришь на неё, её рука протянута в пространство между вами, и, возможно, было бы неплохо, было бы как-то иначе ощущать забытое прикосновение, поэтому ты медленно киваешь головой. Ты ощущаешь руку на своём плече, ощущаешь пальцы, успокаивающие твои мышцы. Ты не помнишь. Тебе кажется, будто ты должна сидеть вот так часами, в центре твоей комнаты, когда луна медленно поднимается по ночному небу, а Лекса — тихо сидит рядом. Ты знаешь, что Лекса жаждет то, что у неё было. Ты знаешь, что она скучает по воспоминаниям о Кларк, которой больше нет, о повзрослевшей, о более мудрой, о более опытной и знающей жизнь. Но ты — больше не она. Ты даже не помнишь, как встретила Лексу. Даже не помнишь ваше первое свидание. Не помнишь первый раз, когда вы разделили постель. Ты не помнишь её. Не помнишь любящих объятий, которые она тебе дарила. Не помнишь её смех или блеск в глазах, когда она улыбается Ты даже не помнишь саму себя. — Мне нужно время, — шепчешь ты её, и ты уверена, что она слышит это, несмотря на тяжёлую тишину вокруг вас. — Мне нужно время, — повторяешь ты, и ты слышишь дыхание, застрявшее в её горле, и тихий всхлип. — Я буду ждать, — это — ужасающая, тихая истина, что кровоточит между вами двумя. Но ты думаешь, что не заслуживаешь. Ты не заслуживаешь того, чтобы она ждала тебя. Ты больше не её Кларк. Поэтому ты поворачиваешься к неё, и на болезненное мгновение смотришь в её глаза. И что же в это мгновение? Ты — трусиха. Ты боишься. Ты потеряна. — Не надо. Ты видишь слёзы в её глазах. — Ты не должна. Ты видишь, как она качает головой, ощущаешь, как она крепче сжала твоё плечо, ты буквально слышишь, как раскалывается напополам её сердце. — Я ничего не помню.