Can we have a once more?

— Ты можешь остаться здесь, Костия, — на мгновение ты замолкаешь, дабы усмирить свой дрожащий голос и продолжить уже без страха, что голос сядет, — ты можешь остаться, пока не найдёшь жильё, — кажется, твой голос стихает до болезненного шёпота. — Думаю, мы обе знаем, что это была бы ошибка, — и ты слышишь дрожь в её голосе. — Куда ты поедешь? — Я поеду к сестре. — Ты уверена? — Ага, — и ты слышишь её размеренный вздох. — Когда это всё кончится, я могу приехать и забрать свои вещи? — Да, конечно, Костия… — и, возможно, ты останавливаешь себя от продолжения, от того, чтобы сказать, что она может приезжать в любое время. Ты останавливаешь себя, потому что у тебя всё ещё остаётся ощущение, что она живёт с тобой, что всё ещё называет вашу квартиру домом. Слышится долгое молчание, биение твоего сердца и тихое дыхание, ты слышишь достаточно, чтобы сказать, что она может остаться. — Спасибо, — произносит она через мгновение, и это выходит более спокойно, чем раньше, — прощай, Лекса, — и, быть может, ты ощущаешь слезу, что долго теплится в углу твоего глаза. — Прощай, Костия. И она шепчет тебе в последний раз: — Береги себя.

***

Просыпаться от бешеного биения сердца — не то, к чему ты, кажется, сможешь когда-нибудь привыкнуть. Но, лёжа в кровати, ты не можешь избавиться от мыслей, не можешь остановить разум от вызова далёких воспоминаний. И, быть может, ты ощущаешь холодное пространство рядом с собой, вытягивая руку, может, ощущаешь пустое место, тихо занимающее область рядом. И, быть может, ты желаешь, чтобы время было не столь сломленным. Желаешь, чтобы жизнь ощущалась менее болезненно. Быть может, ты желаешь чего-то иного. Затем ты стягиваешь одеяла, позволяя теплу ночи обвить твоё тело, и ты продвигаешься по квартире. И, когда ты следуешь за тенями, спадающими на стены, что одиноко ведут тебя вперёд, ты думаешь об ушедших воспоминаний, о пройденных временах и пережитых мгновениях. И, быть может, ты несколько угрюма. Быть может, ты немного эгоистична. Но ты принимаешь это. Ты принимаешь ожог от пара, когда кипятишь воду, принимаешь тепло кружки, когда берёшь её в руку. И, когда ты смотришь в окно, когда огни ночи освещают тебя, ты одиноко и сломленно улыбаешься. Ты тут же садишься, позволяя полу, во всей своей прохладе, принести покой твоему разуму. И ты наблюдаешь за автомобилями, что отваживаются преодолевать темноту, наблюдаешь за облаками, за тем, как они плывут по небу. Ты наблюдаешь за меняющимися цветами светофора. Ты наблюдаешь за красным, который говорит о правде, который предупреждает, каким-то образом упрекает. Когда твой взгляд следует за зелёным, что танцует, что полон энергией, ты на мгновение ты улыбаешься. Быть может, ты не ощущаешь такой боли, когда в итоге зелёный перетекает в жёлтый. Быть может, ты не ощущаешь такой грусти, когда жёлтый берёт контроль. Быть может, ты не ощущаешь такой усталости, когда думаешь о том, что это успокаивающий, лёгкий оттенок. Он — один из тех, кто говорит о будущем, он призывает к временам, о которых ещё не вспомнили. Он из тех, кому ещё нужно пожить. И, когда цвета меняются, когда они перетекают из одного цвета в другой, они приносят уют в эту ночь. Ведь это — уже привычный шаблон. Поэтому ты подносишь к губам кружку, позволяя жидкости обжечь на мгновения твой рот, и, когда цвета притягивают твой разум, ты понимаешь, что больше не сможешь уснуть. Поэтому ты позволяешь себе продолжать сидеть, позволяешь себе просто быть, хотя бы сейчас, позволяешь себе стать тихим наблюдателем у окна, держа в руках тепло с одиноким спутником ночей, коих было слишком много в прошлом, слишком много в памяти, которая находится вне твоей досягаемости.

***

Алкоголь прожигает горло, жалит нос и дыхание. Но ты уверена, что выпивки недостаточно. Ты не можешь выжечь боль и мгновения гнева. И, быть может, позже ты пожалеешь о своих действиях. Быть может, ты начнёшь презирать то одинокое существо, которым ты станешь. И ты считаешь, что утром ты будешь вечно спотыкаться, ты будешь жалким ассорти из хаоса и смятения, пока ночью ты достигаешь её, пока ты переворачиваешься к теплу, которого больше нет рядом. И, быть может, ты просто желаешь забыть. Ты снова тянешься к стакану, и, быть может, на мгновение, ты думаешь, что видишь опору перед собой, быть может, лишь на мгновение, твои пальцы проскальзывают мимо стакана, и ты не можешь понять, что находится перед тобой. Ты будто — яркий свет и угрюмый, сломленный человек, когда к тебе подходит Густус, когда он забирает стакан с твоего столика. — Я… — ты замолкаешь, поднимаешь на него замыленный взгляд. — Я не закончила. — Я забираю. И ты, должно быть, кажешься жалкой, ведь он мягко вздыхает и садится рядом. — Я не… не закончила. — Лекса, — ты тянешься, тычешь его в лоб, но, возможно, твоя рука лишь неловко касается его головы. — Мисс Вудс, — ты на мгновение замолкаешь, — помнишь? — Как ты сюда добралась? И, быть может, у тебя заняло времени больше, чем того было нужно, чтобы вспомнить, как ты попала в ресторан. — Я доехала, — наверное, ты слишком пьяна, ведь твоя речь сейчас никуда не годится. — Я отвезу тебя домой, — говорит он затем, уже начиная подниматься и уже снимая твою куртку, которую ты повесила на спинку стула. — Неа, Гус… Нет, — ты пытаешься оттолкнуть его, пытаешься вырваться из его рук. Но ты знаешь, что это бесполезно. Ты не помнишь, как добралась до дома. Не помнишь, как Густус поднимал тебя по лестнице, и не помнишь, как он держал твои волосы, пока ты прочищала желудок. Но ты рада, что не помнишь, как Густус пытался отвести взгляд, заставляя тебя переодеться в домашнюю одежду. Ты рада, что не помнишь, как рыдала у него на груди, пока он усаживал тебя в постель, и как он гладил тебя по волосам, пока ты впадала в весьма неспокойную дрёму. И, когда утром ты проснулась, когда обнаружила его спящим на твоём диване, ты ощутила вину. И ты ощутила одиночество.

***

Твои ноги неуклонно продолжают передвигаться, они несут тебя всё дальше и дальше. И, оставляя позади себя людей, что отважились выйти ранним утром, ты позволяешь им размыться в зелёные, жёлтые, красные тона, в тона жизни и изменений. И, когда ты видишь всплески коричневых цветов, что различаются в деревьях, когда ты видишь жёлтый, покрывающий землю, ты буквально ощущаешь движение мыслей в твоей голове. Ты ощущаешь, как грудь твоя спокойно вздымается и опускается, ощущаешь лёгкую тягу в бедре и, быть может, ты довольна тем, как оно лишь немного жжёт, тем, как его тянет гораздо меньше, чем раньше. И, когда ты сворачиваешь за угол, когда солнце слепит твои глаза, ты пытаешься защититься от пронзительного удара, который слишком ослепляет тебя. И, быть может, ты готова рискнуть. Быть может, ты готова к изменениям.

***

Ты убираешь прядь волос с щеки, касаясь двери, и, когда ключ поворачивается в замке, когда ты открываешь дверь, ты думаешь о том, что, возможно, лишь на секунду, тишина квартиры обвивает тебя чуть меньше, чем раньше. Но, быть может, ты можешь держаться за воспоминания, за мечты и за мгновения. До ванной тебе не далеко. Лишь поворот направо, короткая дорога по коридору, и, когда ты проходишь мимо шкафа, берёшь полотенце, а когда снимаешь футболку, ты думаешь, если только по привычке, если только из-за воспоминаний, что, если взглянешь из-за плеча, если взглянешь на кухню, то поймёшь, что неподалёку кто-то молча сидит. И, быть может, это всё ещё несколько удручает.

***

Вода стекает и прогревает ванну. Ты позволяешь воде успокоить твой разум, успокоить биение твоего сердца. И, ступив под напор, позволив жару сжечь твоё истощение и твой пот, ты улыбаешься. Лишь на мгновение. Но этого достаточно, чтобы понять, что это ложь. Ты намыливаешь голову, от пены начинает щипать глаза, и ты начинаешь мыть голову. И, склонив голову к воде, ты наслаждаешься этим. Ты наслаждаешься болью, жаром и постоянным давлением. Ведь так ты чувствуешь себя менее одинокой. Но, быть может, ты готова рискнуть. Быть может, ты готова к переменам. И, наверное, ты улыбаешься. Лишь на мгновение.

***

Это жестоко и насмешливо. Это несправедливо и злобно. Быть может, ты думаешь, что слишком мучаешь себя. Быть может, ты наказываешь себя сильнее, чем того заслуживает. Но, может, ты эгоистка. Поэтому ты позволяешь солнцу обхватить прохладный металл. Позволяешь свету танцевать и извиваться на кольцах, что лежат в твоей ладони. Ты думаешь о том, что ненавидишь воспоминания, которые они вызывают. Они приносят боль и слёзы. Ты думаешь, что слёзы возрастают, увеличиваются, они прожигают тебя, пробегая в венах и оставляя оглушительный стук в ушах. И поэтому ты всё проклинаешь. Ты плачешь и отбрасываешь кольца. Ты бьёшь рукой по столу и чувствуешь слёзы, что беспорядочно прокладывают дорожки на твоём лице. И, когда ты слышишь звон колец, когда слышишь, как они звенят, подпрыгивают и перекатываются где-то вдалеке от тебя, ты проклинаешь свою глупость. Чёрт. Ты опускаешь глаза, взглядом ища пол. Чёрт. Ты хватаешься за колени, глаза мечутся от угла к угла, руки отчаянно тянутся. Чёрт. Ты остервенело ищешь, мысленно осыпая всё проклятиями, и ты считаешь себя глупой из-за того, что в гневе куда-то выбросила кольца. И ты думаешь, что твой взгляд уловил блеск заходящего солнца, и ты облегчённо выдыхаешь, когда видишь кольцо, лежащее под диваном. Ты улыбаешься, когда пальцы смыкаются на нём. И ты снова всё проклинаешь, начиная искать другое. И, быть может, надеешься, что оно не оставило тебя навсегда. Быть может, надеешься, что у тебя будет шанс коснуться его. Ещё хотя бы раз.

***

Это несправедливо. Тихо прогуливаясь под утренним солнцем, ты позволяешь ногам унести тебя вперёд, сквозь тихий гул автомобилей. И, услышав пение птиц, ты улыбаешься, а когда ты проходишь мимо людей: некоторые из них беззаботны, некоторые — погружены в собственные мысли и собственный мир, со своими проблемами, испытаниями, надеждами, мечтами и сожалениями. С собственными желаниями. С собственными возможностями и стремлениями к переменам. Разве теперь ты не готова к собственным переменам? Ты считаешь, что готова, и ты улыбаешься, проходя мимо утренних гуляк, видя собаку, идущую за девушкой, и ты улыбаешься от раздражения и досады на её лице. Ты подходишь к светофору и останавливаешься до тех пор, пока не сможешь безопасно перейти дорогу, ты лучше укрываешься в куртку, достаточно, чтобы воздух меньше продувал твоё тело. И ты вдыхаешь, позволяя воздуху охладить твои лёгкие, ты думаешь о том, что будешь скучать по теплу уходящего лета. Думаешь о том, что предстоящий холод приближающейся зимы заставит тебя опасаться уличного ветра, опасаться жалящего холода. Но, возможно, с возможностями и переменами, это будет менее утомительно, менее мучительно, чем раньше. Ты готова к переменам.

***

Ты заходишь за угол, и улыбка появляется на твоём лице, кажется, биение твоего сердца становится чуть умеренней, чем когда-то. И, двигаясь вперёд, всё дальше и дальше уходя, ты знаешь, что улыбаешься, спокойно и обнадёживающе, вдыхая запах кофе, который пробуждает твой разум, ты ощущаешь подёргивание в пальцах, ощущая запах сэндвича, такой поджаристый и свежий. На мгновение ты останавливаешься у двери, позволяя руке задержаться на ручке. Достаточно, чтобы успеть потянуться, затем ты открываешь дверь, ощущая, как тепло кафе обволакивает тебя, ты медленно проходишь вперёд, вливаясь в звуки, в воспоминания, в мгновения, что пробираются в твой разум. Ты садишься за столик в углу, в маленьком и тихом. Отстраняясь от утренней суматохи, ты просматриваешь меню, перемещая взгляд по словам, которые всё ещё кажутся слишком глупыми, чтобы повторять их. Но, кажется, ты уже знаешь, на чём остановишься, поэтому ты поднимаешь взгляд на телевизор, что всё ещё висит на стене, и какое-то время концентрируешь на нём внимание. Это ненадолго, лишь на краткую минуту. Но затем ты слышишь открывающуюся дверь, ты видишь вспышку цвета и выискивающий взгляд. Ты улыбаешься, когда ваши взгляды встречаются, ты улыбаешься, когда она поднимает руку. Ты знаешь, что улыбаешься, когда она приближается. — Прости, я опоздала, — говорит она, подойдя к тебе и выдвигая стул перед тобой. — Я занималась. Я даже не осознавала, сколько времени. И ты снова улыбаешься, качая головой: — Всё в порядке, — ты придвигаешь ей меню и наблюдаешь за тем, как глаза её мерцают, наблюдаешь за тем, как она на мгновение прикусывает губу и хмурит брови. И ты улыбаешься, когда она поднимает на тебя взгляд, и ты будто уже знаешь слова, которые вы обе произнесёте. — Что будешь? — спрашивает она, взгляд её мерцает на утреннем свете. И ты пожимаешь плечами: — То же, что и ты, — и ты видишь, как щёки её краснеют, видишь, как она вновь прикусывает губу, и ты знаешь, что любишь то, как глаза её блестят на утреннем солнце, когда она смотрит на тебя, знаешь, что любишь то, как она улыбается, и знаешь, что любишь то, как смещаются её волосы, когда она подаётся вперёд. — Ловко, Вудс. И ты знаешь, что любишь её. — Как всегда, Гриффин. Она уходит за вашим заказом, ты уже знаешь, что она принесёт. Поэтому ты осматриваешься по сторонам, твой взгляд падает на телевизор, и на мгновение ты морщишься и, быть может, даже улыбаешься, когда ты видишь автомобиль, проезжающий мимо экрана, ты узнаёшь актёра, лицо которого теперь выглядит чуть старше. Ты закатываешь глаза и выдыхаешь. — Что такое? — спрашивает она затем, вручая тебе нож и вилку, присаживаясь рядом. — Не могу поверить, что они засняли ещё один, — улыбаешься ты. — Они хорошо, — протестует она, на лице её появляется счастливая улыбка. — Ага, — ты на мгновение замолкаешь, удерживая взгляд на её глазах, — думаю, так и есть. Она улыбается, и когда ты наблюдаешь, как взгляд её танцует в нежном жёлтом свете светофора, когда ты видишь, как её волосы блестят золотым оттенком в солнечных лучах, ты испытываешь благодарность. Ведь она сидит перед тобой. Ведь она осторожно касается тебя. И ты ощущаешь размеренное биение твоего сердца, разум твой успокаивается, когда её рука касается твоей, когда пальцы сжимают твои. И она говорит тебе, и в этот момент глаза её ярко сверкают на утреннем солнце: — Я рада, что мы наконец сделали это. И ты счастлива. Ты сжимаешь её руку. Ты улыбаешься. — Я тоже.