Преступление без наказания

Очень трудно смириться с тем, что ты более не волен в своих действиях и желаниях. Чуя чувствует себя грёбаным попугаем в этой покамест обычной, но тесной камере-клетке, изредка односложно отвечая на вопросы охранников и ходящих туда-сюда следователей и тому подобных. Порой ходят и детективы из Агентства — Мори об этой организации упоминал, и упоминал в достаточно недоброжелательной к ним манере. Не было такого, чтобы: «Враги, враги, враги, убить, убить, убить», но всё-таки что-то такое проскальзывало в отношениях Мафии и этого самого Агентства. Нет чётких границ территории, поэтому приходилось остерегаться; скорее всего, такие повисшие в воздухе и неписанные законы стали обоюдными. Рюноскэ иногда говорил, что сталкивался с «этим проклятым человеком-тигром», которого Мафия умудрилась упустить, а на чёрном рынке не было бы ему цены. Особенно злость пробирала до самых костей, когда тигра замечали в компании той жалкой маленькой беженки со Снежным Демоном. Но это всё сейчас так неважно. Дазай говорил, что вообще всё случившееся — какая-то дикая нелепость, но, зная этого хитрого и продуманного парня, Чуя даже готов признать, что он сам всё подстроил из-за нехватки острых ощущений в жизни. Рыжеволосый был готов устроить ему острые, самые острейшие ощущения, ведь их у Чуи было навалом — от маленьких охотничьих ножей до длинных клинков, бери не хочу, но всё-таки сомневался — партнёр не настолько отбитый, чтобы догадаться разнообразить житие тем, чтоб загреметь за решётку. Серые стены, не отличающийся от них цвет стальных прутьев, жёсткие и холодные нары — мафиози приходилось спать сидя обоим, чтобы не обжиматься на одной и не выглядеть слишком по-гейски на виду у представителей тех кругов, в которых такая тема вообще больная или ребром стоит. Раньше Чуя мог переломить эти несчастные прутья, как сухую соломинку, под удивлённые взгляды заключённых-неудачников, мол, асталависта, мальчики, повеселились и хватит, а теперь хочет переломить руку напарника, чтобы не мучиться больше в этой гнетущей атмосфере. Тому не впервой ходить с загипсованными конечностями, а Накахара тюремного опыта не хочет, да и судебный процесс — вещь малоприятная, чтобы оставаться в памяти. До чего же этот процесс вообще вещь ненужная, по крайней мере, для тех, кто уж точно отъявленный висельник; для тех, чья шея прямо-таки петли просит, и Чуя готов пошутить про одного знакомого придурка. Вряд ли, ха-ха, тот, кого натаскали цепным псом с самого щенячества, вдруг станет ласковым и подставит голову под тянущуюся погладить руку — скорее всего, он её укусит или оторвёт; как захочет, в общем. Вот, например, типичный отщепенец социума, пошедший против системы — шрам от ранения через всё лицо, подбитый глаз, разбитая губа, аршин в плечах, метр девяносто иль чуть больше росту, сбитые в кровь костяшки пальцев и оскал, как у медведя с выбитыми зубами; идёт, подволакивая ногу; из горла рвутся не то слова, не то какой-то бубнёж — всё одно, схоже с рыком животного. И предложения все до умопомрачения простые, вроде: «Зря вы все со мной связались» и «Переубивать вас мало». Это так обыкновенно и до ужаса тупо. Такого не сделают продавцом воздушных шариков. Или взять в пример какого-нибудь воришку — худой, нескладный, угловатый, с кривым носом, до кучи сам ещё и изворотливый, как ласка; глаза маленькие и прищуренные, бегают туда-сюда, речь быстрая и притворная. Хотел украсть очередной камушек из музея и попался буквально за руку; пытается подольститься, подластиться к полицаям, что заковали в наручники; вообще выглядит жалко. Это тоже не выходит из ряда вон. Такого нельзя переучить на торговца без материального ущерба предприятию. Очередной пафосный гангстер, провернувший пару афер без вреда своим здоровью и свободе, обосновавшийся на какой-нибудь заброшенной базе ничем не примечательного порта на краю города вместе с подчинёнными, строящий из себя непонятно что. Он много раз сидел и столько же раз сбегал при помощи «ручных крыс», часто скрывался от полиции и вообще был объявлен врагом номер один. Пафосный, но такой никчёмный. В комнатах допроса разговаривает, стоя лицом к одной из зеркальных гезелловских стен, с предполагаемыми сержантами и детективами за ней; вещает о своих гениальных планах захвата мира или приобретения ядерного оружия, в то время как офицер и его помощник стоят с совершенно другой стороны и ржут с того, что самый злодейский злодей болтает с пустой стеной — с той-то стороны никого нет. Такой не станет ходить и улыбаться каждому прохожему от того, что у него хорошее настроение. На Чую посмотришь — красив лицом, с холодным взглядом, ровная осанка, худ и строен, но в то же время обладает огромной разрушительной силой. Там, под одеждой, не видные никому острые лезвия и пара пистолетов, но мафиози пользовался ими редко. Благодаря отточенным умениям мог и без холодного оружия уложить противника, если не противников, одной правой. «Слева коронный, — отшучивался Дазай, когда рыжеволосый в порыве гнева сжимал его шею пальцами, прижав к стене, — справа не дотянешься». Сильно повздорив пару месяцев назад, Чуя едва не выбил напарнику челюсть, а тот был готов прострелить чужое колено. Тогда они сцепились, выкрикивая ругательства в адрес друг друга, и из слышимого можно было разобрать, что жалкая скумбрия уже порядком заебала, а слизняк-метр-с-кепкой достал мельтешить под ногами. Осаму стал в разы озлобленнее после того случая, о котором упоминать запретил. Напарник не знал и вряд ли узнает, что Неполноценный разрывался между тремя вещами: остаться, уйти или сразу сброситься с недостроенного моста. Последнее, конечно, неудивительно, учитывая то, что Дазай воплотил бы это самое последнее в жизнь и после первого выбора, и после второго. На Дазая взглянешь — вполне привлекательный мужчина: высокий, такой же стройный, с красивыми карими глазами, со своеобразным чувством юмора. Дазая получше узнаешь — ну, бывает, люди часто используют в речи чёрный юмор, только тема суицида уж больно много пестрила в разговорных фразах. Покопаешься в досье Дазая — «Это он-то грохнул двадцать человек за прошлую ночь? Серьёзно?». Нет, несерьёзно. Двадцать человек — это зафиксированное число, а прошлая ночь — всего лишь единственная узнанная дата. Позади неё тянется шлейф теней прошлого из нескольких лет таких ночей. Память — как дряхлый, старый фотоальбом со слегка выцветшими фотографиями. Вот они, двое напарников, отмечают что-то в баре. Под фотографией подписано: «Чуе девятнадцать. Дазай — мелкий пиздюк». Последнее предложение подписано одним почерком, а последнее слово — несколько раз зачёркнуто ручкой другого цвета. Есть ещё одно фото, уже на чьей-то квартире: «Осаму девятнадцать, а Чуя — пидор». Беззаботные парни. По виду — студенты, снявшие скудную однушку на первую стипендию, скинувшись. Дазай помнил тот день, как они, уставшие, подвыпившие, будучи навеселе, завалились в его уже к тому времени двушку в три часа ночи. Чуя пошёл с напарником только потому, что к месту празднества квартира партнёра находилась гораздо ближе, нежели его, а волочить ноги до собственного логова не хотелось. Тогда они несильно соображали, и Неполноценный признаёт, что плохо помнит то, как они переспали. Помнит лишь, как сосались, толком не успев закрыть дверь. Спрашивать у напарника тоже было бесполезным занятием, ведь у того тоже образовался огромный провал в памяти за прошедшую ночь. После душа мысли явно посветлели, и вот, они стоят, курят на балконе. Чуя неожиданно заявляет: — Не будь всего этого дерьма, что сейчас на мне, стал бы врачом. Неловкая тишина нарушается звуком далеко проезжающей машины. Чуя понимает, что Дазай, в принципе, должен — нет, обязан — засмеяться и сказать, какой Накахара идиот, или пошутить про то, что, мол, если и пойдёшь врачом, то без помощи скальпелей будешь вырывать сердца невинных пациентов и ломать им рёбра голыми руками. «А молодым девушкам без сознания дыхание рот в рот делать будешь? Маммологом, может, собрался?» — ожидался ответ. Но Дазай говорит совсем иначе, докуривая сигарету: — Я бы подался в учителя. — На вопросительный взгляд голубых глаз он как-то горько усмехается, будто извиняется за откровение, отворачивая голову: — Буду изводить людей до нервных срывов и отправлять к тебе. — А ты бы мог. Им никогда не стать представителями гуманных профессий. Это было, кажется, года два назад. Чуя помнил тот ужасный день, когда босс прямо посреди отпуска заставил поднять свою задницу, что называется «вотпрямщас», и нестись услышать срочную новость в Главный штаб. Он ожидал чего угодно, от приказа посодействовать устранению какого-либо зазвездившегося лица до помощи в выборе платья леди Элизы, и, честно, был бы даже рад, окажись новость сродни последнему. Мори ничего не комментировал, вложив странную листовку в протянутую ему руку в чёрной перчатке. Дрогнувшую руку, стоило Накахаре увидеть, что это за листовка. Розыск. — Откуда это? — Чуя опустил руку вниз, сжимая и безжалостно сминая проклятую бумажку. Это розыгрыш? Если так, то очень тупой. — Твой напарник нашёл это на доске объявлений полицейского участка в центре города. — Голос босса звучит спокойно. Или равнодушно. Холодно. Безэмоционально, в общем, да и Чуя не вслушивается в интонацию, продолжая рассматривать мятый листок. — И что теперь? В то утро Огай говорил что-то про то, что придётся почистить базу данных, подчистить, так сказать, всё то, что может навести власть на разыскиваемого и саму организацию; говорит, что Чуя может сменить имидж, если захочет, и мафиози даже думал над этим — надеть цветные линзы, перебрать гардероб и перекрасить волосы в какой-нибудь синий, например, или чёрный; говорит, что впредь ему следует действовать настолько осторожно, насколько это вообще в этом мире возможно. Чуя пообещал быть осторожнее. Чуя не смог выполнить обещания. Внезапный удар судейского молотка будто вывел из забытья, Накахара непроизвольно вздрогнул. Зал суда на удивление почти пуст, и рыжеволосый только сейчас придал этому значение. За ночь до судебного процесса в голову лезли неприятные мысли о том, что кого-то могут выследить и отослать повестку с просьбой явления на разбирательство — свидетелем там, адвокатом — по фальшивым-то сведениям из личных дел. Мало ли, кто мог рваться на защиту коллег. Чуя даже знал, кто, но надеялся, что босс и без этого всё уладит. То есть, сделает так, чтобы между Двойным Чёрным и организацией Мафии не было никаких связующих частиц. Накахара, хоть и выглядит самовлюблённым — а перед зеркалом это особенно видно, и Дазай на этом даже внимание заострял, — весьма беспокоится, что из-за этой непоправимой, огромной, огромнейшей оплошности Портовая Мафия раскроется по-настоящему. Он боится, что легендарный Двойной Чёрный подвёл всех и вся. Это очень поганое ощущение, впившееся иглами под рёбра. Для мафиози понятие о семье было достаточно расплывчатым и каким-то рациональным, что-то из серии того, что существует и никак не трогает, оно не преследовало его на протяжении жизни и никак не угнетало или восхищало, но последние несколько дней его не покидало чувство, будто эту самую «семью», или как ещё это назвать по-другому, он жестоко предал. Не оправдал ожиданий. — Что ты чувствуешь? — спросил Неполноценный, когда они пребывали во временном отсеке каталажки. Чуя сначала не понял, что конкретно напарник имел в виду, но истинный смысл дошёл быстро. — Что всё пошло по… наклонной. Слышно, как вещают что-то там про смертную казнь. Здесь присутствует коллегия из трёх судей — ну, а как же, такой вопиющий случай и с таким-то приговором. А ещё здесь шестеро заседателей, обвинитель, охранники, свидетели. Свидетели — наверняка те самые умные люди из районов доя-гаи, вызвавшие полицию в ту неспокойную ночь, и Чуя даже задумался, что они могли видеть. Молча наблюдали за всеми бегалками-стрелялками, пока в дело не пошли серьёзные последствия разборок вроде дичайшего хаоса на дороге? Интересные люди. Неужели настолько привыкли к таким представлениям под окнами, что просто безучастно смотрели? Дазай думает, что полицию мог вызвать очередной задрот, цвет и будущее Котобуки, которому подорванная линия передачи отрубила и без того лагающий без передыха интернет или телевизор, без которых он жить не мог. Руки бы этому умнику вырвать. Они оба чувствуют себя зверьми в контактном зоопарке — все смотрят, все что-то говорят, все могут тронуть или ударить, а ты даже оскалиться не вправе. Чуя слегка тянет себя за волосы, прикрыв глаза. — Ты устал? — слышен шёпот рядом. Едва различимый слуху шёпот, суть которого Накахара, скорее, читает по губам. Кивает, вздохнув. Он не любит зелёный цвет. Он любит оранжевый, красный, бордовый, любит чёрный или тёмно-коричневый, но зелёный — нон-грат. «Отвратительный блевотский цвет», — рыжеволосый так и выражался. А теперь и он, и напарник сидят в зелёной форме заключённых. Если зелёный — это цвет надежды, то Чуя готов застрелиться от таких обнадёживающих перспектив. В самом начале, когда один из судей объявил о слушании дела, Чуе было не так скучно. Он рассматривал пришедших, вглядывался в их лица, щурясь, чуть опёршись боком на напарника. Кажется, у Накахары ухудшилось зрение. Немного, конечно, но иначе бы он не заметил, что в принципе прищуривается, глядя куда-то вдаль. Дазай это приметил чуть раньше, где-то с месяц назад. В тот день Осаму учтиво пригласил партнёра в круглосуточное кафе — выпить чего-нибудь лёгкого, поговорить, отдохнуть. На вопрос — почему, собственно, не в его квартире, Неполноценный ответил, что не заплатил за отопление, и там уже неделю стоит адский дубак. Даже если это было отговоркой, то очень нелепой; даже если и нелепой, партнёр всё равно согласился. Рыжеволосый, осматриваясь вокруг, пока они шли по тротуару почти пустой улицы, слегка щурился. Сначала Дазай подумал, что это от противно мигающих с раздражающей частотой вывесок, готовых вызвать у кого-нибудь эпилепсию, или светящихся в ночи названий магазинов, но нет — Чуя увидел название кафе, в которое был приглашён, только когда десяти шагов до него не дошёл. — Так дело не пойдёт, — покачал головой Осаму, глянув в глаза партнёра. На предложение приобрести линзы иль очки, чтоб хотя бы в своей квартире в них ходить, Накахара фыркнул, едва не показав фак любимому напарнику в лицо. «А надо бы», — подумал он одновременно со сказанным. Чую не волновало, по каким конкретно статьям его там судят, это его не интересует. Его мысли заняты лишь тем, что он, дурак, не проверил зрение. Какой у него минус? Нет, не в том смысле, что минус свобода и минус жизнь; какой минус в зрении. А очки ему идут? Накахара хотел бы увидеть реакцию Неполноценного на этот счёт. А Дазай представлял. Представлял Чую в очках. И сейчас представляет, вот прямо сейчас, когда перед ним — зал суда, а в нём через уста заседателей устами судей оглашается решение всей его жизни, вернее, жизни или смерти. Нет, тут не должно быть «или», всё и так ясно. По идее, конечно, Осаму должен радоваться, что наконец-то удачно самоубьётся, пусть это и не будет его инициативой; это будет двойное повешение — не то ли, о чём Осаму мечтал? Не то ли, что стремился воплотить в жизнь раз пять минимум? Но Дазай об этом почему-то не думает. Он, уложив голову на голову Чуе, умостившего свою на его плече, представляет напарника в очках. В очках с чёрной оправой и тонким стеклом, которые он не снял, когда напарник затащил его в постель; которые немного запотели, когда Накахара уже устал двигаться, будучи в позе наездника; которые Осаму осторожно снимает и откладывает на прикроватный столик, когда вымотавшийся Чуя послал все заботы нахер и уснул, совершенно забыв об очках. А вот судья в очках с толстыми линзами выглядит мерзко. Дазай не против сорвать их с его мерзкого лица и растоптать к чёртовой матери под осуждающий гул голосов, чтобы тот не видел своими слепыми глазами, как заключённый показывает ему средний палец. На протяжении заседания их пытаются о чём-то спрашивать. О каких-либо подробностях преступлений, о мотивах, о кусках биографии, но они упорно продолжают молчать. Когда охранники повышают голос, Дазаю ужасно хочется вырвать себе руку или сломать кисть, позволяя Чуе использовать Порчу настолько сильно, насколько может, чтобы расхерачить тут всё до руин. И Дазай, чёрт возьми, будет ждать, стоя, покачиваясь, на ногах, когда Чуя закончит, чтобы аннулировать его Печаль, и только потом свалится в обморок от потери крови или болевого шока. Здесь, за этой решёткой, представши перед немилосердным правосудием, все принципы, которых они придерживались, превращаются в труху. Один раз Осаму всё-таки вломили дубинкой по затылку. Чуя мысленно возмутился, услышав глухой стук и приглушённое: «Ай, блять», но и немного позлорадствовал, радуясь, что наконец-то этому придурку хоть кто-то наподдал за уж больно острый и длинный язык; а Накахара знает, что длинный. Длинный, к тому же и лезет, куда не надо. В тот давний и поздний вечер мафиози очень жалел, когда сказал, что лубриканта в доме нет, а ты иди, мол, голубчик, нахуй, на что Дазай парировал, что как раз-таки это напарник пойдёт нахуй, и не просто так нахуй, а на его, ведь партнёра на нём Неполноценный ещё и повертит. На следующий день Чуя был ещё более молчалив, чем обычно, и только Осаму знал, что тот сорвал голос, вот и молчит. На самом деле, Накахара сам себе признаётся, что лучше бы ходил с охрипшим горлом, нежели сидеть в гнилой камере, когда на тебя все смотрят. Изначально Чуя хотел начать пререкаться с судьёй, чтоб его вывели уже наконец из зала и вернули обратно лишь на оглашение приговора. Вместо этого он смирился — или просто устал — и большую часть времени судебного процесса пялился на секретаря, пишущего протокол. Наблюдал за хаотичными движениями руки и чуть не уснул, но Дазай растолкал. Нет, не из побуждений, что будет злобный окрик, а потому что: «Почему это ты дрыхнешь, а я слушаю всю эту хреноту?». Рыжеволосый догадывается, что же написано в дословных записях документа. « — Обвиняемый, у Вас есть, что сказать в свою защиту? Обвиняемый молчит. — Второй обвиняемый, у Вас есть, что сказать в свою защиту? Второй обвиняемый не отвечает. — Обвиняемые, что вы можете сказать в оправдание? Обвиняемые отказываются от ответа». Чуя вытянул свободную правую руку вперёд, рассматривая пальцы и, очевидно, ногти. Дазай миллион раз говорил ему, что так делают только женщины и геи, и зачем ты себя выдаёшь — даже мне, мол, не понять, на что получал локтем по рёбрам. На самом деле, оба несильно скрывали, что иногда развлекались с проститутками, и вопрос об ориентации достаточно спорен. Они, скорее, би. Будь те отбитыми на всю голову маньяками — точно бы перерезали после самоудовлетворения несчастных ночных бабочек, а так их судят просто за свою работу. В какой-то мере — справедливо. В какой-то — нет. Чую волнует лишь то, как Огай будет действовать в сложившейся ситуации. Нет, не волнует — интересует. Волнует его то, волнуются ли за него другие. Ну, в том смысле, что волнуются они почём зря. Чуя не хочет, чтобы из-за него трепали нервы Рюноскэ или Озаки; с кем не бывает, обыденная ситуация для таких, как он или Дазай. Вообще-то, говоря начистоту, впервые о своей ориентации задумался старший лет в восемнадцать. Ну, то есть, задумался тогда, когда легкодоступные женщины удовлетворять перестали. Нет, не так: физическое удовлетворение получено, а в голове царит какая-то клочкообразная херня. Рядом же с Дазаем, с этим шизанутым самоубийцей — просто рядом, — Чуя не чувствует физического удовольствия, зато на душе спокойнее. Эти шуточки выводят из себя, но поорать на партнёра и быстро отойти гораздо больше нравится, чем сидеть в тишине. Накахара сам порой отшучивается, что он сам по себе, а спутник ему нужен, как собаке пятая нога. Дазай же об этом не слишком задумывался. Возможно, он стал замечать за собой странное поведение по отношению к приставленному напарнику раньше, чем второй. А, возможно, он просто смирился с этим после того, как впервые проснулся посреди ночи, ведь ему приснился абсолютно голый партнёр. Такой совершенный. Дазай проснулся от сна не как от кошмара, просто что-то дёрнуло его проснуться и сесть, свесив ноги на кровати, задумавшись о своей жизни. Кто же знал, что через четыре года он будет просыпаться и наблюдать спящего Чую перед собой. Чувства такие же смешанные, как в тот первый раз, когда Осаму было пятнадцать. Кто же знал, что через восемь лет они будут сидеть в одной камере для смертников. Если Осаму что-то волнует, то очень, очень, очень смутно. Накахара не может предугадать, что. Может, то, что в течение пяти — шести без одного месяца — лет он не сможет испытать новые виды суицида? Рыжеволосый усмехается своим мыслям. К чёрту эти шесть лет без одного месяца. Всем понятно, что ни черта подобного не будет. — Всем встать, — режет слух фраза. — Провозглашается приговор. «Вставай». Дазай тянет правую руку на себя, ту, наручник на которой сцеплен с наручем Чуи. Смотрит так, будто говорит: «Уже всю задницу отсидел, встань и разомнись». Накахара действительно встаёт, но не слушает. Слышит, но не внимает. До него доносятся рваные отрывки монотонной речи, которая, казалось бы, должна внушать страх и вызывать дрожь в коленях; но вызывает лишь зевок, коий Накахара не без усилия подавляет — не стоит проявлять открытого неуважения в такой манере, а слушаешь ты или нет — всем всё равно. — …в составе заседателей, адвоката, прокурора, при секретаре рассмотрев дело по обвинению… «Не думал, что когда-нибудь услышу подобное в адрес этого мудака, да и себя тоже. Может, начать писать автобиографическую книгу? „Как скатиться в самые ебеня в кратчайшие сроки“, том первый». — …на тюремное заключение с физическим трудом и смертной казнью впоследствии по распоряжению суда… «Вообще-то, физический труд — он, конечно, поощряется, но необязателен, — Дазай еле слышно вздыхает, на секунду посмотрев в сторону и снова встав ровно. — Для таких, как мы, уж точно». — …оценивая приведённые доказательства, суд отмечает, что показания против обвиняемых логичны и изобличающи… «Ну у вас и логика, однако, — Чуя чуть качает левой рукой и морщится — наручник на запястье натирает уже несколько дней. — Изобличающие обстоятельства. Если так судить всего лишь по одной прошедшей ночи, то нам двоим ещё охренеть как повезло». — …приговор вступает в силу… Вынесение очевиднейшего приговора — это так странно. Как говорить собаке, что она — собака, причём последняя умудрится скорчить рожу и взглядом спросить: «Серьёзно? Я думала, что слон». Намедни перед судом Чуя задумался об этом, опёршись боком на спящего сидя Дазая: «Мне кажется, единственное, что для нас могут вынести — наши же головы на подносе». И вообще он может представить — но боится или не хочет, а если и боится, то не хочет признавать, — как отреагировали коллеги на их арест. Коё наверняка ахнет, поразившись сей ужасной новости, Рюноскэ прохрипит ошарашенное: «Что?», Хироцу забудет прикурить сигарету, так и продолжая давить на кремень зажигалки, босс в неприятном удивлении промолчит. Ах-ха, Двойная Тьма — те ещё фокусники. То кролика из шляпы Чуи вытащат, то всё здание в одиночку разнесут, то в тюрьму пойдут прогуляться быстрым шагом. Накахара может догадаться, что Дазай даже рад, что ни на одного из Мафии власть не вышла. — …заседание суда окончено. Команда «руки за голову» вызывает ужасное желание огрызнуться, но получать по зубам не хочется. Чуя знает, что справится с двумя или тремя амбалами врукопашную — что, не ожидали от коротышки таких приёмчиков, да? — но тут охранников целая куча, а без способности это довольно-таки проблематично. К тому же одной рукой как следует не воспользуешься — к ней мёртвым грузом прицеплен Дазай. «Спокойно, спокойно, — Чуя дышит неровно, пытаясь абстрагироваться от происходящего, закрыв глаза и шагая на автомате, — когда-нибудь тебе предоставится возможность дать им всем в морду. Спокойно». «Мне кажется, из его рыжей макушки сейчас дым пойдёт, — Осаму смотрит на шагающего рядом под конвоем напарника — он поджал губы и нахмурился. Шатен уверен, что, не будь у Чуи скована рука рядом с ним, к биографии мафиози прибавилось бы ещё трупов десять. Сразу. В один миг. — Я удивляюсь, как он ещё ни разу никого не обругал, с его-то характером». Они оба знают, что с этого самого момента их жизнь сосредоточена на комнатушке два на пять метров, на одной тарелке еды в день на каждого и на дурацких шахматах, причём не понять, играть в них смилуются разрешить вдвоём или всё-таки по отдельности, сидя спиной к спине. И на кровати одной спать тоже? «Ну прекра-асно», — протянул бы Дазай. «Ну, пиздец, приехали», — ответил бы Чуя. Ха-ха, они оба знают, что жизнь — это такой короткий отрезок времени. История страны такова, что тюрьмы для смертников — это такие места, о расположении которых не знает простое население вкупе с журналистами. Последние бы налетели воронами на погост, на эту несчастную тюрьму — что да как, да зачем, да почему. Мафиози, если честно, и сами-то не знали, где конкретно, в каких районах эти жуткие постройки стоят, но надеются, что босс знает. Именно надеются — узнать это напрямую они уже не смогут. Коридоры здесь холодные, и воздух в них будто остановился; удручающе светлые стены, бежевые, но не как кожа, а как тональный крем на бледной коже мертвеца; здесь тихо, лишь изредка слышен звук одиноких шагов надзирателя взад-вперёд, ещё реже — постукивание дубинкой иль ещё чем по решётчатому окну, соединяющему коридор и камеру для лучшей видимости действий смертника. Никакого личного пространства. Если этот странный, еле уловимый запах можно как-то охарактеризовать, то это запахи самых настоящих холода и отчаяния в последней их инстанции — такой запах чувствует крыса, попавшаяся в крысоловку; птица, угодившая в силок и уставшая бесконечно бить крыльями; сирота, наблюдающий, как его собрата забирают новые родители из детского дома, из их комнаты, где он остаётся совершенно один. Этот запах, это чувство не пробирает до костей, оно вызывает абсолютное безмыслие в голове, когда ты сидишь на кровати, поджав ноги, и смотришь в один угол, вдобавок осознавая, что впереди ещё долгих пять лет и одиннадцать месяцев, месяцем позже, месяцем раньше. В глазах запертых здесь смертников царит такая безнадёга, что от неё невольно холодит что-то внутри. — Вдвоём в одну камеру? Это запрещено правилами, — слышен возмущённый голос. В ответ ему начинает звучать монотонное доказательство того, что нужно исключение из правил, что ребятки эти необычные, если говорить утрированно. Начальнику тюрьмы передают какие-то бумаги, и тот смотрит на них, как баран на новые ворота, изучает. Чуя хочет усмехнуться. Болезненный тычок в спину заставляет неожиданно шагнуть вперёд, и Дазай едва успевает втиснуться вслед за напарником, как большая и массивная стальная дверь камеры захлопывается. Ну точь-в-точь как мышеловка. Хоть избейся теперь об углы, кидаясь теперь из стороны в сторону на стены, скребя лапками — не откроется. — И как мы докатились до такого, — Чуя вздыхает, прислоняя ладонь к лицу, но незамедлительный стук по решётке недоокна и грубый приказ заткнуться призывает к тому, чтобы действительно заткнуться. Накахара тихо рычит в ответ, скрипя зубами. Ещё, блять, никто не смел сказать ему, члену исполнительного комитета, закрыть пасть. Но, с другой стороны, это и хорошо, что никто из этих приверженцев закона не знает о настоящей личности Чуи. Скорее всего, в это время, пока они тут будут гнить и морально разлагаться, будет идти следствие о дознавании и установлении личностей согрешивших. Сидя на кровати, которую даже кроватью-то толком назвать нельзя, они оба уставились в одну точку, подперев щёку свободными руками. Если отнять у вечности целый один день, то можно понять, почему в этой тюрьме царят безысходность и душевная смерть. Чуя немного жалеет, что жизнь не распорядилась сделать его обычным врачом.