Последний выстрел офицера

Я клянусь перед Господом Богом, Этой священной присягой: Что буду безропотно подчиняться, Адольфу Гитлеру, Фюреру германского, Рейха и народа, Верховному главнокомандующему вооруженными силами. И как храбрый солдат, Буду всегда готов пожертвовать своей жизнью, Во имя этой присяги…

«Германия, район Потсдам-Миттельмарк, город Белиц, госпиталь Белиц-Хайльштеттен[1], палата № 106» 30 ноября 1941 года.

      Прежде чем оказаться здесь, я вновь пережил всё это: горячий пронзающий удар в живот, трепет разорванных внутренностей, вкус хлынувшей из горла крови; собственную короткую агонию. Но выстрел оказался не смертельным, пуля не задела крупную артерию, меня отвезли в полевой медицинский лагерь. Чтобы приглушить незатихающую боль, мне давали морфин, поэтому в воспоминаниях о последующих событиях зияют дыры. Если бы не наркотик, те сорок метров по неровной дороге на плече Бьорна до лагеря превратились бы в невыносимую пытку. Смутно помню, как меня опускали в невыносимо горячую воду, как растирали руки и ноги, когда я перестал чувствовать конечности. Вода остывала, и меня вытаскивали из неё и окунали снова, кожу жгло, как огнём. И ещё, и ещё раз. Предполагали перитонит и пришли к выводу, что я не проживу дольше суток, однако последующих разговоров я не слышал.       Когда я лежал в госпитале в Белице и медленно выздоравливал, у меня было вдосталь времени, чтобы обо всем поразмыслить и обдумать события, произошедшие несколько месяцев назад. Первые несколько недель после того, как спала лихорадка, а швы заживали, я был ещё слишком слаб и только и делал, что лежал в кровати, то засыпая, то просыпаясь. Иногда мне удавалось выпросить несколько ненужных листов у доктора и проводить время за ответами на письма Бьорна, который оповещал меня о всех изменениях в структуре Гестапо и ходе войны в целом. Незадолго до этого мне пришлось хорошенько похлопотать, чтобы на моё положение не пришёлся принятый закон о запрете возвращения военнопленных. Кто-то с изумительной дотошностью посчитал все мои огрехи: и где закон нарушил, и сколько налогов не доплатил. Но все старания Клауса Розенберга были напрасны, когда обвинения попали в руки моего адвоката.       — «Они попробовали отделаться от тебя попроще и понадёжнее, а главное — не задевая тем самым своё место. Им выгоднее не связываться с тобой, ведь они знают, кто за тобой стоит», — произнёс один из адвокатов, Ганс Кох, несколько недель назад, который пообещал заглядывать ко мне, проверяя моё самочувствие.       Нерадостны первые впечатления, встретившие меня утром: в палате холодно, небольшие керосиновые лампочки бросают тусклый свет на голубые стены и высокий белый потолок; все лица кажутся угрюмыми, безнадёжно болезненными. Часто, нарушая угрюмую тишину, раздаются эхом по коридорам не менее мрачные выкрики медсестёр: «Палата №5, сердечный приступ!».       За мной ухаживала юная и очень хорошенькая медсестра, которая прониклась ко мне самым искренним расположением. Она быстро шагнула навстречу носилкам с прикрытыми белой простынёй телами, губы — неестественно белые — сжались в крепкую ниточку, образовав в уголках небольшие морщины. Рядом с ней равнодушной походкой прошлась бледная от бессонницы и уставшая от не прекращаемой работы тень в белоснежном халате.       Спокойный, безразлично-обязательный взгляд патологоанатома на трупы. Война, подобно всем войнам, предоставила военным врачам и патологоанатомам богатейший материал для исследований и практики.       Серые одеяла на койках; лица, светящиеся надеждой; лица, утратившие её; температурные листки, сиделки — этот обход был такой же, как всегда, и доктор Йохан Ямбор[2] выписал двух солдат, в состоянии которых был совершенно уверен.       Таким я запомнил госпиталь, в котором пролечился два месяца, прежде чем вернуться на постоянное место работы. Так, я провёл последние дни перед началом дела, которое приобретало неожиданный поворот, а потому становилось интересным, вопреки всем моим прогнозам и предчувствиям.

«Германия, Берлин, округ Митте, улица Унтер-ден-Линден, возле Прусской государственной библиотеки» 5 декабря 1941 года.

      Над резными, украшенными красными развивающимися флагами домами, между массивными белыми колоннами на меня беспристрастно смотрели устремлённые ввысь статуи имперских орлов из серого искрящегося мрамора — ставшие когда-то обретёнными сущностями и заслужившими почётное право присутствовать здесь, на главной улице, наблюдая за действом глазами своих каменных воплощений. Угловатые, большей частью сложенные из гранита или белого камня высокие строения зданий объединялись в сектора, отделённые друг от друга прямыми, ровно проложенными улицами, по обочинам которых располагались обнажённые скульптуры и стальные фонари.       Бранденбургские ворота, выщербленные и слегка покалеченные временем, возвышались на двенадцати массивных дорических колоннах, в ожидании новых триумфальных шествий. Статуя прекрасной обнажённой женщины, изящной, стройной, со слегка повёрнутой гордой головой, была установлена на высоком пьедестале. Грандиозные размеры, рубленые прямоугольные формы, бесконечные колоннады и арки — даже римские императоры, по задумке Фюрера, должны были преклониться перед мощью Третьего Рейха, выраженной в архитектуре.       Монументальная конная скульптура короля Пруссии, Фридриха Великого, твёрдо стояла на гранитном постаменте с горельефными изображениями; король прямо восседает на степенно вышагивающем любимом коне Конде; правая рука Фридриха с тростью упирается ему в бок, отпущенные поводья король держит левой рукой. Король одет в военную форму, точно соответствующую исторической эпохе, которая отчасти скрыта свободно наброшенной на плечи шинелью; на голове у монарха треуголка.       — За молодыми львами, за героями с плакатов, за «Хорстом Весселем»[3] — хаос. В лучшем случае — хаос. А в худшем… присмотритесь внимательнее: там, левее вдохновенного знаменосца, не Фюрер ли? — послышался отчётливый голос сзади.       Грязновато-белое облако пыли, клубившееся над дорогой от быстро проезжающих машин, вдруг рассеялось, и я разглядел своего старого знакомого адвоката — Ганса Коха[4]. На носу у него поблёскивал чёрно-белой оправой монокль, одной рукой он придерживал шляпу от разбушевавшегося ветра; на предплечьях висел серый расстёгнутый плащ; выглаженная белая рубашка с галстуком в мелкую крапинку перетягивала его пухлый живот. C обширной плешью от лба до затылка он выглядел старше своих лет. За тот месяц, пока мы с ним не виделись, он стаял как свечка, и от него одни глаза остались — умные серые проницательные глаза.       — Хайль Гитлер! Не ожидал так скоро Вас увидеть, герр Кох. — Я улыбнулся ему и молча пожал руку. — Гитлер есть Германия. Германия есть Гитлер, — снисходительным тоном произнёс я, поправляя недавно полученное серебряное кольцо[5] от рейхсфюрера.       — Хайль Гитлер! — правая рука вяло вскинулась в нацистском приветствии, выражая признательность. — Говорить, что не важно, кто перед вами: коммунист или агент гестапо — ещё большее злодейство, герр полковник. Все поставленные Фюрером задачи и данные им обещания ушли в небытие, оставив после себя шлейф хаоса и разрушений. Вам и без меня это давно известно и видано.       — Если хочешь знать о чем думает Адольф, послушай, что говорит Рудольф, — иронично усмехнулся я, доставая старый металлический портсигар и вытаскивая последнюю сигарету. Щелчок зажигалки, глубокая затяжка, и наболевшие проблемы улетают.       — Кстати, — заметил Ганс. — Герр Шмидт, не многовато ли вы курите? Не дышите перегаром мне в лицо! — Побледневшее лицо искривилось в брезгливой гримасе, руки инстинктивно попытались отмахнуться от серого колечка дыма. — У меня ещё масса трудных и изматывающих дел подзащитных, которые предстоит мне выполнить в ближайшее время до мановения судебного молотка! Вашего превентивного суда[6] последнее время не хватает… — пробормотал тот, поправляя повисший на золотой цепи монокль.       — Адвокатура и прокуратура — это как монета, которую жизнь периодически ставит на ребро. Чем больше изощрённых хитросплетений у адвокатов, тем изощрённее становятся прокуроры. Обманывая себя — пытаешься обмануть собственную жизнь, в которой главное — не заиграться. Вы думаете, что мы, агенты полиции, всё предвидим и обо всем знаем? Полиция выдумывает больше, чем обнаруживает[7]… — задумчиво произнёс я, отвлекаясь на проходящих мимо патрульных офицеров в коричневых рубашках.       — «Ночь без любви опаснее для здоровья, чем пачка сигарет в день», — говорил мой врач в Белице, когда заканчивался ночной обход. — Глубокая затяжка. — Тогда я попросил у него ещё одну бутылку. Это был лучший совет, который он дал мне за восемь месяцев лечения. — После недолгого молчания, я сделал глубокий вдох и продолжил, — Помниться, вы хотели поговорить со мной о чём-то неотложном, герр Кох.       — Герр Шмидт, с вами хочет увидеться генерал-майор Хеннинг фон Тресков, а так же юрист — граф Хельмут Джеймс фон Мольтке с полковником Хансом Остером и генералом пехоты Фридрихом Ольбрихтом, — проговорил Ганс, вытаскивая белоснежный платок из нагрудного кармана. — Вас должны были предупредить о встрече на вчерашней конференции. Я не смог застать вас раньше в связи с вашим отсутствием на посту в отделе Гестапо. Так или иначе, сегодня вас хотят видеть в Генеральном штабе, ровно в три часа дня, — подытожил он, протирая дрожащими от холода пальцами монокль.       — Как я уже вам говорил — это чрезвычайно важное дело, — напряжённо произнёс Кох, а после резко смолк, наблюдая за падающим на землю мокрым снегом. — К слову сказать, до меня дошла новость от одного моего знакомого, что Генрих Гиммлер назначит нового шефа Гестапо.       — Группенфюрера СС и будущего генерал-лейтенанта полиции Генриха Мюллера, — холодно произнёс я, стряхивая пепел. — Вчерашняя вечерняя конференция была проведена касательно этого вопроса. Он бесцеремонный человек, не терпит в своем окружении людей, которые препятствуют его стремлению продвинуться по служебной лестнице. Для предпочтительного повышения Мюллера по службе нет никакого повода, так как он не имеет никаких заслуг в деле национального подъёма, — проговорил я, осматриваясь по сторонам. — К тому же, я второй месяц пытаюсь оправиться от смерти моей любимой жены, а мне до сих пор приходят телеграммы-соболезнования от всевозможных начальников. Мне не до «веселья Гестапо» в это мрачное время…       — Герр Шмидт, вам следует поторопиться, ваши часы опаздывают на десять минут! — возмутился он, как только заметил двоих махающих мне рукой офицеров. Лицо Ганса натянуто расплылось в улыбке. — Гитлер начнёт сводить счёты, — шёпотом начал Ганс, настороженно наблюдая за уходящими в туман чёрными фигурами. — Вы не сможете противостоять ему вечность. Рано или поздно, он разоблачит вас и ваших заговорщиков. Думаю, вам это должно быть известно лучше, чем мне. Не совершайте глупостей, берегите себя и своих близких.       — Герр Кох, мы все прекрасно знаем ради каких целей предаём и чем рискуем. На «невидимом» фронте больше шансов, чем перед тысячью устремлённых в тебя пуль. «Красная капелла»[8] и «Кружок Крейзау»[9] будут действовать, пока смерть не заберёт последнего из нас.

«Польша, южный пригород Кракова, концентрационный лагерь Плашов» В это же время…

      Хочется сплюнуть этот горький вкус. Хочется бежать, броситься ничком на землю и плакать, томясь по свободе. Я потеряла счёт времени. Вы, наверное, думаете, что в тюрьме время тянется медленно. Так нет же, нет. Быть может, именно потому, что здесь человек считает часы, ему особенно ясно, как коротки они, как короток день, неделя и вся жизнь. Родить от немца — значит, продать душу дьяволу?       — Герман, кажется я нашёл, с кем нам можно поразвлечься, — послышался тихий прерывистый голос со стороны приоткрытого барака. — Я её ещё при первом отборе приглядел. Она беременная, ходят слухи, что её какой-то советский солдат добровольно в постель уложил, а может и наш решил повеселиться.       — Постой, Йоахим, ты уверен, что нас не услышат? — шёпотом произнёс нервный голос.       — Да, коменданта не может быть в это время, у него обед. — подтвердил Йоахим. — Ты идёшь? Или страшно стало, девочка? — с издёвкой спросил тот, грязно рассмеявшись.       Йоахим тут же подскочил к обессиленной девушке, ловко заломил ей руки и вытащил из барака. И как Мария не старалась выкрутиться из цепких рук двоих караульных солдат, у нее ничего не получалось, её рот перекрыл кусок тряпки, от чего та смогла издавать едва слышимые крики. Йоахим внёс сопротивляющуюся Марию в небольшую отдалённую пристройку, поставил на пол и захлопнул дверь, оставляя снаружи напуганного Германа. Сам солдат, стоявший к девушке спиной, медленно повернулся.       — Не зря я всё время не подпускал к тебе никого, — усмехнулся он. — А ты хорошенькая, глазки добрые. Мне такие нравятся…       И с этими словами он в один прыжок оказался рядом с Марией, минутная схватка и девушка уже лежала на постели лицом вниз. А Йоахим, держа её руки за спиной, ловко задирал её платье и стаскивал бельё. Девушка брыкалась и извивалась, но в ответ только слышала омерзительный довольный смех. Все её ничтожные попытки вырваться ещё больше заводили солдата. Она почувствовала, как он всем своим телом навалился на неё, не оставляя никаких шансов, делая пару резких движений. От боли, стыда и унижения из глаз Марии брызнули слёзы, и она почти беззвучно заорала в подушки, в которые Йоахим утыкал её лицом.       Солдат издал хрипловатый стон и повалился на Марию. Собрав оставшиеся силы, девушка с огромным трудом выползла из-под потного тела. Девушка отползла в самый дальний угол кровати и забилась в него. Йоахим не пытался больше удерживать девушку. Он ещё некоторое время лежал на постели, тяжело дыша. Затем, чуть приподнявшись, он резко вытянул вперёд руку и, схватив Марию за щиколотку, притянул к себе.       — Ты думаешь это всё? — спросил Йоахим, глядя в глаза испуганной девушки. — Я буду с тобой всю сегодняшнюю ночь.       День и ночь смешались воедино. Мария чувствовала только, как трясется под ней кровать, и как её ноги проскальзывают по покрывалу в тщетной попытке освободиться. Затёкшие руки нещадно болели. Йоахим держал их над головой девушки после того, как она оцарапала его лицо. Она уже не могла кричать, сорванный голос отказывался повиноваться, и девушка молила только об одном — чтобы это ужасное действо прекратилось.       Мария никогда не знала, что секс может быть таким грубым и омерзительным. Но хуже всего было то, что у неё была тайна — она ждала ребёнка. И тем омерзительнее сейчас было понимать, что с ней делает солдат. Девушка уже не сопротивлялась, жить после такого позора она бы всё равно не смогла, да и ребёнка она наверняка потеряла…

«Германия, Цоссен, район Вюнсдорф, Бендлерштрассе, Верховное командование сухопутных сил Вермахта» В это же время…

      — Штандартенфюрер СС, командир 3-го пехотного полка дивизии СС «Мёртвая голова», рейхскриминальдиректор полиции, Йозеф Шмидт, — быстро зачастил представивший меня молодой капитан, который быстро удалился за дверь, едва я прошёл внутрь.       Тёплый рабочий кабинет, где ярко пылали в мраморном камине дрова. Ароматный дым табака впитался в обитые деревом стены, тяжёлая хрустальная люстра нависала над огромным дубовым столом, на котором стояла зелёная керосиновая лампа и лежало несколько непримечательных бумаг. Глухая тишина, размеченная лишь дробным стуком маятника часов, а позже — чей-то ровный шаркающий по лаковым половицам топот сапог.       Напряжённо выпрямившись на кожаном коричневом кресле, я разглядывал сидящих рядом со мной генеральных офицеров, чувствуя на себе испытывающие взгляды.       За рабочим столом сидел мужчина среднего роста, лет сорока, в выглаженном сером кителе, с невыразительным лицом и полу-лысиной, обрамленной тусклыми, словно припорошёнными пылью, редкими волосами. Единственным светлым пятном во всём его сереньком и непрезентабельном обличье была огромная сверкающая лысина, которую он, отдуваясь фуражкой, то и дело обтирал платком. Им оказался представившийся ранее генерал-майор немецкой армии Хеннинг фон Тресков[10]. Он одобрительно покивал головой рядом сидящему господину, почему-то остановив свой внимательный взгляд на моей груди, рассматривая награды.       — Германия окончательно потеряет свою честь, а это будет давать себя знать на протяжении сотен лет. Вину за это возложат не на одного Гитлера, а на вас и на меня, на вашу жену и на мою, на ваших детей и на моих. Мы должны, во что бы то ни стало, предпринять попытку убийства. Даже если она закончится провалом, попытка захватить власть в Берлине должна быть предпринята. Что действительно имеет значение — так это не практическая сторона переворота, а попытка доказать всему миру и запечатлеть в истории, что участники сопротивления осмелились предпринять решительные шаги. По сравнению с этим, ничего более не имеет значения.       Рядом за письменным столом задумчиво сидел генерал пехоты Фридрих Ольбрихт[11], потирая подбородок, покрытый лёгкой щетиной. Держась немножко сгорбившись, он говорил медленно, тихим голосом, хотя его внешность не производила впечатления болезненности. Карие глаза поморщились от яркого света, бившего в глаза и, сняв свои круглые очки, он стал протирать их.       — Не знаю, как потомки будут оценивать наш поступок, но знаю точно, что мы все действуем не ради своих личных интересов. В критической ситуации мы стараемся сделать всё возможное, чтобы уберечь Германию от поражения.       Напротив сидящий в кресле оказался граф Хельмут Джеймс фон Мольтке[12], который холодно посматривал в мою сторону, отвлекаясь на чтение сегодняшней газеты. Плотно сжатые губы, острый взгляд стального цвета глаз, на тощей шее затянут привычный чёрный галстук, безупречный чёрный костюм классического покроя был надет на белую рубашку. Его лицо казалось мрачным, и это впечатление усиливали нависшие над глазами тёмные брови и тяжёлый подбородок.       — Вы знаете, что я с первого дня боролся против нацистов, но степень угрозы и самопожертвования, которая требуется от нас сегодня и, вероятно, потребуется завтра, предполагает нечто большее, чем наличие добрых нравственных принципов, поскольку мы знаем, что успех нашей борьбы, вероятно, будет означать тотальный крах, а не национальное единство. Но мы готовы прямо глядеть этому в лицо.       Вблизи меня, твёрдой поступью прошёл полковник Ханс Остер[13], держа руки за спиной. Он был ростом ниже меня, с русыми прилизанными волосами, разделёнными на ровный пробор, которые слегка прикрывали оттопыренные уши. Тонкие бледные губы расплылись в еле заметной улыбке, едва я попытался начать диалог.       Указывая на четыре — или пять телефонных — линий нарисованных на разложенной карте, связывавших его по секретному кабелю с различными властными органами, в раздумье произнёс: «Вот это я и есть! Мне приходится быть посредником решительно всюду и во всём. Мы все стараемся для будущего Германии. Неважно, удастся нам исполнить задуманное, главное, что мы делаем хоть какой-то решительный шаг против системы Гитлера».

***

      — Германский Рейх с Вильгельмом II, если вы помните, тоже обещали подъём нации. А что в итоге?! Император позорно сбежал в Нидерланды, оставив прозябать обездоленный народ! Всё кануло в Лету! — усмехнулся генерал-полковник Людвиг Бек[14, 15] он встал и, пройдясь по пушистому ковру кабинета, включил радиоприёмник. Хриплым звучанием заиграл «Хорст Вессель».       — Может нам всем пора перестать верить в бредни, которые кричат нам с трибун? А наконец-то стать прагматиками, мальчик мой. Йозеф, давайте будем откровенны, нам не одолеть Сталина. Можно кричать о грядущих победах по Берлинскому радио, писать хвалебные статьи во славу непобедимого Вермахта в «Фёлькишер Беобахтер»[16]. Мы стоим на пороге кровопролития, нам предстоит стать свидетелями самого страшного поражения в истории Германии.       — Голосу разума не внимает сам Фюрер: переживший войну на два фронта в 14-м году, он снова втянул нас в проклятую авантюру. Удивительно, что только сейчас нашлось это дрянное число эстетов и медицинских святил, которые за глаза поговаривают, что Адольф Гитлер уже не в своём уме. Что психически он, этот тирольский австриец, давно уже распался и, как личность, уже перестал существовать. Где же эти псевдоучёные были ранее? До войны? Этот швед, Феликс Керстен, массажист негодяя-рейхсэсэсмана, «рейхсболвана» Гиммлера, воздействует на его мозг некими тибетскими травами, вызывающими галлюцинации и приступы неудержимой ярости. Признаюсь честно, Йозеф, — он невольно вздрогнул, вновь оказавшись с Гитлером в рейхсканцелярии. — Сегодня утром я едва сдержал себя, чтобы не броситься на этого проклятого ефрейтора. Он вёл себя как припадочный…       — Кому это нам? — с поддельным коварством удивился штандартенфюрер. — Вы бы не могли сменить музыку, герр Бек? Признаться честно, я до смерти устал от этого нацистского кукареканья…       — Не стоит задавать такой вопрос, когда речь идёт о таком благородном деле, как наше. — Он поперхнулся сигарным дымом. — Мы боремся за новую, истинную Германию, мой друг. Меня тоже иногда одолевают мрачные мысли: не проливаю ли я кровь германских солдат, что гибнут на полях России? Увы, это так. Но такова цена за спасение Рейха. Если не мы, то кто же? Нацию напичкали зловонным пойлом. Его подливали в 30-х в котлы с гороховым супом и сосисками. «Мы едим суп с нацией!» — так разглагольствовал этот подонок с чёлкой. Ему-то наливали в отдельную тарелку. Нет, каков подлец! — Людвиг снова закашляв, немного успокоившись. — Ему нет прощения ни на том, ни на этом свете…