Your Big Damn Happy Ending

Майкл не замечает запаха, пока не идёт чистить зубы. Его рука замирает на середине движения, другая же покоится на раковине, он сводит брови, смотря на себя в зеркало: на нём лишь серая футболка да полосатые боксеры, а во рту всё ещё полно пены от зубной пасты. Но пахнет как-то странно, как будто что-то… горит? — Что за… — бормочет он, сплёвывая в раковину, — вот же блядство! Конечно, ему только этого не хватало! Да, у него снова есть собственный дом, но не прошло ещё и недели, а он, кажется, уже успел спалить его, будто малолетний ребенок, который не умеет обращаться со спичками. Но что, чёрт возьми, горит-то? Может, он оставил что-то на плите? Нет, это невозможно, он её не использовал. Микроволновка? А так вообще бывает? Мужчина спешит вниз по лестнице, изо всех сил стараясь не поскользнуться и не финишировать на заднице. С нижней ступеньки он сворачивает так быстро, как только может, и… блядь, здесь действительно что-то горит, потому что вокруг всё заволокло дымом. И кто-то лихорадочно бормочет с кухни: — Ёбаный в рот, блядь, блядь. Ну конечно, кто же ещё может быть на его кухне с утра пораньше и разводить там непонятно что. — Тревор? — выкрикивает Майкл, преодолевая последний поворот. — Всё в порядке, Майки, тут всё отлично, никаких проблем, — Тревор проносится мимо с чем-то, похожим на сковородку, в руках, из которой вовсю валит дым, пинком открывает стеклянные двери и выскакивает через них. С улицы слышится всплеск воды и шипение пара, а потом Тревор возвращается в дом, хлопая ладонями друг о друга, как будто пытаясь их отряхнуть. — Видишь, всё хорошо. — Что, чёрт возьми, ты делаешь? — А на что это, блядь, похоже? — отвечает Тревор, в то время как дым постепенно начинает выветриваться через открытую дверь. Хотя Майкл почти уверен, что кондиционер справился бы с этим гораздо лучше. — Как ты вообще сюда попал? — спрашивает Майкл, пересекая комнату, чтобы открыть окна. — Замок у тебя хреновый, нужно заменить. — Охуеть, — Майкл разворачивается лицом к кухне, чтобы полностью оценить масштабы бедствия. Там царит полнейший беспорядок: повсюду разбросана посуда, а стол покрыт небольшим слоем муки. — Что, блядь, здесь произошло? — он смотрит на Тревора, у которого по лбу так же размазана мука. По крайней мере, Майкл очень надеется, что это мука. — Ты… готовишь? — Да, а что, это настолько шокирует? — Честно говоря, да. Особенно, учитывая, что это моя кухня. — Я хотел приготовить завтрак. — Завтрак? — таращится на него Майкл. — Я чё, неясно выражаюсь?! Майкл поворачивает голову в сторону бассейна, из которого уже прекратил валить пар: — Что было в сковороде? — Сбил кролика по дороге сюда, хотел приготовить то, что от него осталось. — А, тогда, конечно же, это объясняет тот пиздец в раковине. — Ну, вообще-то довольно сложно правильно разделать тушку, одна половина которой расплющена шиной. Майкл смутно вспоминает о кошке, которая была у Трейси в детстве: она охотилась по ночам, ловила летучих мышей и оставляла их на подушке Трейси. Поэтому сейчас он, наверное, должен был быть благодарен за то, что этот беспорядок не оказался на его покрывале. — Где ты был? — спрашивает Майкл. — Гулял, — отвечает Тревор, доставая из шкафчиков различные банки и критично рассматривая их, будто пытаясь понять, годятся они в качестве еды или нет. — Я пытался дозвониться до тебя. Несколько раз. — Да, я заметил. — С каких пор ты не отвечаешь на звонки? — С тех самых. Я, блядь, был занят. — Чем же? Отстреливанием пригородных кроликов? — Тем, чем надо, ок? И вообще, с каких это пор тебе не насрать? Майкл невольно вздрагивает от этих слов, но, чёрт, разве он мог ожидать чего-то другого? Мужчина вздыхает, обходит вокруг стойки и выхватывает лопатку из рук Тревора: — Отдай-ка это мне. — Хули ты делаешь? — Завтрак, — твёрдо говорит Майкл, — так что сядь на жопу ровно и не отсвечивай. И, к его удивлению, Тревор на самом деле слушается, оббегает стойку и усаживается на один из высоких стульев. Для того, кто всю ночь шлялся хер знает где, он выглядит не так уж и плохо: на нём красная клетчатая рубашка, бейсболка, в данный момент лежащая на столе, и даже не полностью заляпанные грязью джинсы. Майкл отворачивается, всё ещё чувствуя на себе ленивый взгляд Тревора, в то время как он сам пытается сориентироваться на этой адской кухне. — Что готовишь? — спрашивает Тревор практически игривым тоном. — Всё равно, — отвечает Майкл. — Что ты хочешь? Блинчики подойдут? Я не слишком силен в этом и не приготовлю ничего, что не состоит из готовых ингредиентов менее, чем на семьдесят пять процентов. — А сироп есть? — Конечно. — Настоящий сироп? — не отстаёт Тревор. — Ты имеешь в виду канадский? — Я имею в виду настоящий. Добытый из грёбанного дерева. А не ту херню, что они выкачивают из сисек местного пиздострахуёбища. Майкл усмехается: — Да, из ёбанного дерева. — Хорошо. Майкл расчищает немного пространства на столе, не обращая внимания на ужас, творящийся в раковине, поворачивается к холодильнику, достаёт молоко, несколько яиц и кладёт их рядом с миксером. — Итак, — говорит Майкл. — Итааак? — Тревор в ответ передразнивает его. — Чем ты, чёрт возьми, думал, потроша кролика на моей кухне? — Ну простиии меня, — говорит Тревор, — я думал, это будет мило. — Что именно? Спалить здесь все к херам? — Проявить внимание, ок? Господи, ты, как блядская заноза в моей заднице! Ты знаешь об этом? Майкл, улыбаясь, смотрит вниз на тесто для блинов: — Ага, в курсе. Даже не оборачиваясь, он чувствует, что Тревор всё ещё смотрит на него. Взгляд Тревора всегда обладал неким сверлящим свойством, которое было очень сложно не замечать. — Так где же семья? Майкл вытаскивает сковородку из-под плиты: — О чём ты, блядь? — Ты знаешь, о чём. Жена, дети. Где они? — Разве ты не слышал, что я говорил на днях? — Майкл ставит сковороду на конфорку и разворачивается лицом к Тревору. — Что я должен был услышать? — Тревор невинно выгибает брови. Майкл свирепо смотрит на него: — Я развожусь, Ти. — Ах да, ты говорил, но ведь нет никаких документов или чего-то ещё, что подтвер… — Всё уже подписано, — Майкл разворачивается обратно к плите, зажигая её. Тревор замолкает на довольно большой промежуток времени: — Что ты имеешь в виду? Майкл невольно смеётся: — Боже, я начинаю полагать, что рассказывать тебе об этом — намного большая головная боль, чем если бы я говорил с детьми. Первая партия теста для блинчиков, вылитого на сковороду, равномерно разливается по ней до тех пор, пока жар от огня не заставляет его немного запечься и замедлить движение. — Так ты и правда… — Правда. Действительно. На самом деле. Я развёлся. Документы подписаны, отправлены, нотариально заверены. Дети пока остаются с Амандой, мы разберёмся с этим позже. Но факт остаётся фактом — всё уже сделано. Странно было говорить такое. «Сделано» — какое-то не совсем подходящее слово. Не было ощущения, что бы что-то было именно «сделано», только чувство того, что очередной кусочек мозаики встал на своё место и сделал мир более ясным. И Майкл очень хотел бы знать — испытывает ли Аманда сейчас то же самое? Майкл лопаткой аккуратно переворачивает блины, и сковорода тихо шипит при соприкосновении с другой их стороной. Но в груди его что-то дёргается с такой силой, что мешает сосредоточиться на чем-либо, кроме ожидания того, что же всё-таки ответит Тревор. — Ну, — Тревор прочищает горло, — это уже что-то. Заебись. Именно в этот момент он решил вести себя, как приличный человек! — Это давно назревало, — говорит Майкл, раскладывая блины — сначала для Тревора, потом для себя — отдаёт тому тарелку и подталкивает ему сироп, а сам садится напротив. — Полагаю, я мог бы и не напоминать тебе об этом, а? Весь вид Тревора говорит о том, что он не знает, что ответить. Майкл ухмыляется — приятно видеть, что он и в правду потерял дар речи, ведь раньше у него быстро находились возражения на всё, что угодно. Быть на несколько шагов впереди было, несомненно, здорово. Тревор втыкает вилку в блины, уставившись на них и на стекающий с них сироп. Его голова чуть наклонена в сторону, открывая взору такой знакомый угол плеч и дерзкую осанку. Майкл позволяет себе наблюдать за ним, и от этого в животе у него появляется странное чувство уюта и комфорта, похожее на кота, который наконец-то наигрался и теперь сидит, поджав лапы к груди и… что за фигня с ним творится? Какой на хрен кот?! Боже… — Почему сейчас? — спрашивает Тревор. — Что? — удивлённо моргает Майкл. Тревор поднимает глаза и пристально смотрит на него. Взгляд, конечно, немного взбешённый, но есть внутри него что-то спокойное и честное. — Почему именно сейчас? Забавно. Оказывается, у Тревора два голоса. Майкл всегда знал это и мог распознать их, но сейчас даже никаких усилий не понадобилось. Один из своих голосов он использует практически всегда — это такой театральный, постоянно меняющийся от высоких нот к низким, то поющий, а то рычащий голос, громкий, уверенный и дерзкий, и который по звучанию похож на странное сочетание голосов пьяного актёра из шекспировской пьесы и свирепого дальнобойщика. Но есть и другой голос, появляющийся только тогда, когда он не обращает внимания ни на что, когда не считает нужным использовать его для кого бы то ни было. Голос, который звучит, как… просто его — Тревора — голос. — Майки? В животе Майкла что-то скручивается, ему внезапно становится жарко безо всякой на то причины, и создаётся такое впечатление, что все нервные окончания кожи обострились до такой степени, что вот-вот проткнут её насквозь. Скажи. Просто, блядь, скажи это. Но вместо этого он опускает голову обратно к тарелке. — Не было особых причин, — Майкл старается, чтобы его голос звучал ровно, и ему это практически удается. Практически. — Просто… лучше ведь поздно, чем никогда, а? Тревор молчит какое-то время, а затем, наконец-то, с гулким звуком возвращает вилку обратно на тарелку: — На вкус как дерьмо, между прочим. — Отвали. — Просто говорю так, как есть. — Не хочешь пойти и выловить своего кролика из долбанного бассейна? Подумай над этим. Тревор усмехается, запихивая в рот ещё один огромный кусок. Майкл опять наблюдает за ним и чувствует, как на его лицо пробирается улыбка. — Эй, Ти? — Ммм? — Есть планы на сегодня? Тревор поднимает голову: одна бровь, всё ещё испачканная в муке, приподнимается в удивлении, рот немного приоткрыт, а широко раскрытыми глазами он всматривается в Майкла. О Боже, как бы ему хотелось, чтобы это долбаное чувство в животе перестало его мучить. Или… чёрт, а может быть, наоборот, чтобы оно не проходило? — Может, прокатимся? — медленно улыбается Тревор. — Куда? — Да пофиг, куда угодно, — улыбка Тревора превращается в ухмылку. Майкл берёт ещё один кусочек со своей тарелки, неотрывно удерживая взгляд на собеседнике: — По рукам.

***

Пикап мчится по шоссе, чуть не задевая три седана подряд, проносясь примерно в трёх дюймах мимо последних. — Господи, блядь! — ругается Майкл, хватаясь за борт автомобиля и пытаясь убедить себя не напрягать ноги так сильно, дабы не пробить ими пол грузовика. — Не ссы, — отзывается Тревор, практически подрезая мотоцикл, когда направляет машину обратно к центру дороги. — Видел я, как ты ездишь. — Знаешь, это воспринимается немного по-другому, когда в машине присутствуют подушки безопасности и другие страховочные приспособления, хотя бы такие, как обычные грёбаные окна, например! — Да ты совсем размяк, а? — Тревор встраивается за фургоном. — Везде, где только можно, — и тыкает пальцем в живот Майкла. — Эй! — огрызается Майкл. — Нахуй это! — Что? — ещё один тычок. — Это. Прекрати сейчас же. — Эй, это не моя вина, что такие размеры притягивают абсолютно всё на свою орбиту. Это физика. — Ты реальный говнюк, знаешь? — По крайней мере, я не жирный. — Я всё ещё могу надрать тебе задницу, — ворчит Майкл, погружаясь глубже в сиденье. — А твою сейчас может надрать даже библиотекарь, сидящий на метаквалоне*, пирожочек, так как её там слишком много, чтобы промахнуться. — Не мог бы ты заткнуться, пожалуйста? Думаешь, мне понравится поездка, в которой меня стыдят и физически давят? — Пиздёж, никто на тебя не давит, — фыркает Тревор. — Ага, а выглядит именно так. — Я так делаю, только когда прав. — Тогда ты не прав, хорошо? — Серьёзно? — Тревор смотрит на него. — Думаешь, мне самому нравится эта пара лишних фунтов? И, между прочим, все твои прозвища вовсе не делают их приятнее. Тревор сосредотачивается на дороге и щёлкает поворотником прежде, чем резко подрезать все три полосы, оставляя за ними какофонию из гудков и проклятий в свой адрес. — На самом деле, всё не так уж и плохо, ок? — снова начинает он. — Что, прости? — Майкл оглядывается на него. — Грёбаный вес. Выглядит неплохо. Не похоже, что ты «вышел из берегов». Всё… хорошо, — Тревор резко откашливается. — Тебе идёт. — Идёт? — Майкл не может скрыть удивления. — Даже не знаю, считать это комплиментом или нет. — Ну, я больше не собираюсь это повторять, так что можешь считать, чем хочешь. Майкл откидывается назад на изношенное кожаное сиденье. Ветер приятно холодит кожу, а короткие рукава рубашки под его напором безумно дёргаются в разные стороны. — А как именно это мне идёт? — не может он удержаться от вопроса. — Да ёб твою мать… — Нет, серьёзно, объясни, потешь мое самолюбие. — Как будто тебе и без меня этого не хватает. — Ну же, давай, Ти, — говорит Майкл, наклоняя голову в его сторону. — Боже, блядь, да не знаю я! — Тревор закатывает глаза. — Можешь считать это стилем «Папочки», или как там сейчас принято говорить? — «Папочка»? — по лицу Майкла расползается глупая улыбка. — Ага. — Ты имеешь в виду: «Папочка, которого я бы трахнул»? — улыбка Майкла превращается в усмешку. — Что?! Скорее: «Придурка, который меня заебал». Майкл смеётся про себя, возвращаясь на место за секунду до того, как Тревор резко разворачивает пикап почти на сто восемьдесят градусов для того, чтобы свернуть на проселочную дорогу. — Твою мать! — выкрикивает Майкл. — Ты не можешь ехать помедленнее, пожалуйста? — Не-а, ни за что и никогда, никогда, — практически напевает Тревор, специально направляя машину по самым грязным участкам дороги. Майкл усаживается поудобнее и смотрит в сторону: слева от них открывается вид на бескрайний синий океан и полоску белого пляжа. Порывы ветра, дующего с воды и отражающегося от скалистых уступов с другой стороны, несут им навстречу запах соли и песка. — Когда-нибудь ты так себя прикончишь, — ворчит Майкл. — Да неужели? — Тревор смотрит на него. — И с каких пор тебя это волнует? И снова его скручивает чувство вины. — Задолбал. Я же говорил, что мне не всё равно. — О, так значит, это не очередная ложь? Извини, я, наверное, не смог правильно выделить нужное из той кучи дерьма, что ты наговорил в то же время. Майкл уже открыл рот для ответа, но так и не смог ничего выдавить из себя. А разве у него вообще были оправдания? — Не пойми меня неправильно, но… какой бы херни ты тогда не сказал, всё это меркнет на фоне того, что ты сделал, когда я на пару минут ушёл в радиомолчание в перестрелке, — самодовольно усмехается Тревор. Чёрт, а он ведь и правда ломанулся тогда сломя голову… Забавно. А сколько ещё было таких эпизодов? Сколько моментов, в которых и был скрыт весь смысл? Но тогда он видел их словно через зеркало, искажавшее всё изображение. А сейчас… сейчас это было похоже на то, будто он в течение всех этих двадцати лет искал подходящее слово, которое правильно объясняло бы происходящее, и вот внезапно нашел его, и мир вокруг, наконец-то, обрёл смысл. — Что же, — начинает Майкл, — возможно, тебя это удивит, но я не хочу, чтобы ты убил себя или чтобы кто-либо другой сделал это, — он позволяет себе взглянуть на Тревора, не поворачивая при этом головы и надеясь, что тот не заметит его действий. — Веришь? Тревор сосредоточенно проходит ещё несколько поворотов. Они спускаются вниз, к океану. Похоже, он знает, куда они направляются. Он сказал «без разницы куда», видимо, это и есть то самое «куда угодно». — Сейчас я верю тебе больше, чем вчера, — наконец говорит Тревор. — А вчера верил немного больше, чем днём ранее. Такой ответ тебя устроит? — Да, определённо, — губы Майкла подрагивают в улыбке. — Хорошо. Последний поворот спуска грузовик преодолевает с диким скрежетом, потому что Тревор уже жмёт по тормозам. — Прокатимся по пляжу? — Тревор смотрит на него, а в очках отражается солнечный свет. Майкл оглядывается вокруг: мило, тихо, почти пустынно, только шум волн и извилистый берег. — Да, — пожимает он плечами в ответ, — поехали. Нога Тревора тут же опускается на педаль газа. Колёса, прокручиваясь, выкапывают целую траншею в песке, прежде чем пикап стартует, разрывая тишину и начиная свой путь, чётко отпечатывающийся на земле. Автомобиль мчится быстро. Чертовски быстро. Пульс Майкла сразу подскакивает, и он уже чувствует этот знакомый гул в ушах, который приходит тогда, когда всё вокруг ускоряется, а какая-то часть внутри него, напротив, замедляется, и становится яснее. Вероятнее всего, это тоже своеобразное доказательство того, что он никогда не мог встретиться с миром лицом к лицу в спокойной обстановке, и воспринимал его лишь тогда, когда шансы умереть раз в десять превышали норму. Но так всегда было проще: когда часть мозга отключалась, и всё, что оставалось — вкус адреналина на языке, шум крови в ушах, когда он забывал, что нормальный человек вообще-то не должен был получать удовольствие от всех этих безумств, и… А это, блядь, что за…. — Эй, эй! — кричит он, пытаясь ухватиться за что-нибудь. — ТРЕВОР! — Думаешь, перевернёмся? — ДАЖЕ, БЛЯДЬ, НЕ ДУ… Но Тревор уже на полной скорости достигает дюны. Грузовик взлетает в воздух и, кажется, зависает там на целую вечность, прежде чем снова обрушиться на песок. От жёсткого удара машина подпрыгивает и накреняется в сторону, какое-то время они катятся, балансируя всего на двух колесах, но потом автомобиль снова обретает устойчивость. — Охренеть! — смеётся Майкл. Возможно, во время «полёта» он что-то кричал, но теперь не уверен. Хотя так, наверное, и было, судя по тому, как ржёт Тревор рядом с ним.

***

Солнце уже начинает скатываться к горизонту к тому моменту, когда они достигают вершины уступа. Но оно ещё достаточно высоко, чтобы открыть перед ними отличный вид, хотя, блин, здесь почти в любом месте открывается замечательный вид. Тревор как раз объезжает последнюю пару деревьев, забирается на валун, ставит машину на ручник и откидывается назад со вздохом. Это просто чудо, что после сегодняшнего тормоз все ещё работает. — Неплохо, — Майкл рукой опирается о дверь, смотря на океан. — Здесь, — фыркает Тревор, — даже природа выглядит, как долбанная картинка из фильмов. — Забудь обо всем хотя бы на пару секунд и просто признай, что это действительно классно, — закатывает глаза Майкл. Тревор оценивающе смотрит на него, сузив глаза. — Хорошо. Действительно, неплохо. — Спасибо. — Но пустыня мне всё равно нравится больше. — О, да. А кому же нет? — саркастично отвечает Майкл. Здесь тихо. Ну, почти тихо, если не считать шума волн, бьющихся о скалы внизу, звуков шоссе вдалеке и пения птиц в кронах деревьев. Тревор закидывает ноги на дверцу машины, заводит руки за голову и расслабляется. Майкл краем глаза наблюдает за ним, надеясь, что незаметно. И снова это чувство накрывает его — такое глубокое и неуместно уютное, потому что, казалось бы, это последнее, что должен ощущать человек, находящийся в обществе грёбанного Тревора Филипса. Но он ничего не может с собой поделать. Будто в него уже что-то встроено, что-то вроде условного рефлекса, или как там ещё обзывают это учёные придурки? Ведь явно была какая-то взаимосвязь: здесь, рядом с ним, его сердце начинало биться быстрее, а пульс и дыхание ускорялись. И всё казалось… правильным. Нет, Господи, он мог бы назвать как минимум десять причин, почему это ненормально. Но больше не мог отрицать — для него всё правильно, хорошо. И только так он чувствовал себя честным и живым. — Итак, — начинает Тревор. — Значит, теперь твоя жена крадёт сотрудников у других трудолюбивых предпринимателей? — В смысле? — Майкл приподнимает бровь в удивлении. — Аманда ворует моих девочек. Из клуба. Ему требуется некоторое время и значительное самообладание, чтобы тут же не рассмеяться. Поэтому Майкл разворачивается на сиденье так, чтобы встретиться взглядом с Тревором. — Ладно, во-первых, она больше не моя жена, помнишь? — Хорошо, хорошо. Так как нам её теперь называть? Твоей бывшей? Не думаешь, что это звучит как-то слащаво? — Что произошло? — Двое из девочек, из моих лучших девочек, вчера ушли, сказав, что некая мисс Де Санта предлагает им большую заработную плату и привилегии за то, что они будут учить танцевать сраных яппи, у которых денег намного больше, чем чувств. В этот раз Майкл уже точно не может сдержать смех. — Серьёзно? — Нет, бля, шучу! — И что ты сделал? — спрашивает Майкл, немного страшась услышать ответ. — Сказал «идите». Они могут делать, что захотят. Или кто я, по-твоему? Работорговец? Я не настолько низок. — Ещё нет, — замечает Майкл. — Да пошёл ты, — огрызается Тревор. — В любом случае, есть только две вещи, которые никогда не исчезнут из этого города — его пафосная суета и девушки, готовые заработать немного наличных лёгким путем. — Погоди-ка, — начинает Майкл, пытаясь собрать мысли в единое целое. — Кто-то говорит тебе, что Аманда переманивает твоих сотрудниц, а тебе нечего на это ответить? — Я немного отвлёкся. — Сложно поверить. Отвлёкся на что? НЛО упал перед домом? — Они также сказали, что открытие спортзала — это тоже часть соглашения о разводе. — Да, но… и я тебе это говорил. Пару дней назад. — Ага, — пожимает плечами Тревор. — Подожди, подожди, — Майкл выпрямляется, — то есть, ты хочешь сказать, что не верил, что я развожусь, до тех пор, пока какая-то стриптизёрша не сказала тебе, что это правда? — Пока Кейси не сказала мне, что это правда, — поправляет его Тревор. — И почему тебя это так удивляет? — Так вот почему ты приперся сегодня утром? Ты съебался в горы, когда я рассказывал вам о разводе, и вернулся только тогда, когда нашёл доказательства? Ты мне не поверил? Почему я, блядь, должен был врать об этом? Тревор встречается с ним твёрдым взглядом. Майкл выдерживает его, а кишки при этом снова неприятно сжимает. Ах да, конечно. Всё верно. Он снова погружается в кресло и оглядывается на океан. На долгое время между ними воцаряется тишина. — Кстати, я говорил, что сожалею? — внезапно нарушает молчание Майкл. Где-то позади них чирикает особенно раздражающая птица, океан так же продолжает шуметь внизу, а солнце опускается всё ниже, окрашивая пейзаж вокруг в цвета свежих апельсинов с красными оттенками. — Нет, — наконец-то отвечает Тревор. — Не говорил. — Что ж, — Майкл с трудом сглатывает. — Теперь говорю. Тревор фыркает, смотря на горизонт поверх своих ботинок. — Господи, мне и вправду жаль! Он чувствует на себе мимолетный взгляд Тревора, будто тот думает, стоит ли ждать продолжения. Майкл делает глубокий вдох: — Я облажался, Ти. Я действительно всё испортил. — Почему? — Тревор поудобнее устраивает руки за головой. — В смысле «почему»? — хмурится Майкл. — Ну, — он откашливается. — Это ведь не было полнейшим безрассудством, а? Предательством — да. Подлостью — тоже да. Но… я ведь не умственно отсталый, Майки, верно? И мне тоже жаль, что я так вёл себя. Я знаю, что тогда мы были по уши в дерьме. Но я также знаю, что ты заботился о ней, о ваших детях, о… о жизни. О том, чтобы у них была жизнь. Настоящая. — Жизнь, вообще, очень весёлая вещь, не так ли? Никогда не знаешь, что именно подразумевается под «настоящей». — Уверен, что она такая всегда, — говорит Тревор. — Просто мы редко это замечаем. — Но не ты. — Я особенный. Майкл смеётся, но что-то не так, живот всё ещё туго скручивает. — Честно говоря, в тот момент, когда выстрел попал в Брэда, когда он упал, было во мне что-то такое, что сделало меня жутко счастливым. Он почти кожей ощущал насмешку Тревора. — Что же? Почуял запах своей свободы? — То, что это был не ты, — говорит Майкл, смотря на край неба, соприкасающийся с водой. Тревор ничего не отвечает. Майкл думает, что он тоже смотрит на горизонт, но из-за солнцезащитных очков сложно сказать наверняка. — Было бы лучше, если это был я, — тихо говорит Тревор. — Неправда. — Может, именно поэтому мне было не похуй, а? Брэд. Этот засранец мне даже не нравился никогда. Нет, он, конечно, был частью команды и мы все друг за другом присматривали, но… думаю, я всегда знал. Где-то глубоко внутри я всегда знал, что это он зарыт в земле, но, тем не менее, продолжал писать эти долбанные письма. Возможно, я делал это, потому что полагал, что на его месте следовало бы оказаться мне. Это должен был быть я. — Не должен, — отвечает Майкл твёрдо. Боже, как бы ему хотелось, чтобы его желудок прекратил эти выкрутасы. И почему стало только хуже? Как бы он хотел сделать сейчас что-то настолько неожиданное, что заставило бы Тревора заткнуться и больше никогда не произносить этих слов! — Серьезно, Ти. Эй, посмотри на меня… И он смотрит. По крайней мере, поворачивает голову в его сторону, но глаза скрыты за серыми стёклами очков. Все слова тут как тут. Майкл практически наяву видит их перед собой, но почему-то не может связать. Или же они не могут добраться до его разума. А может, он на самом деле просто трус, в конце концов? Майкл сглатывает и заставляет себя удерживать взгляд так твёрдо, как только может: — Это не должен был быть ты. Я… я не знаю, что бы со мной было, если бы ты оказался там. — Знаешь. Ты бы жил. Просто жил бы дальше. — Нет, — говорит Майкл, качая головой. — Я знал, что ты там, где-то вдалеке. И… Господи, я облажался. И сейчас я вижу, что всё произошло не из-за тебя. Не совсем. — Ммм, лестно. — Нет, боже, просто заткнись, ладно? И послушай: всё из-за меня. Ты… блядь, ты постоянно что-то делаешь для меня. Всегда делал. Как будто… вокруг тебя больше никого и нет. А мне не нужно притворяться или стараться быть кем-то другим. Я — это просто я. И да, иногда я бываю мудаком… — Иногда? — Хорошо, в большинстве случаев я веду себя, как мудак: иногда я боюсь, иногда я чертовски в чём-то нуждаюсь, иногда ною, как последняя тварь, иногда я чересчур прямолинеен, но почему-то рядом с тобой я… всегда просто я. Несмотря ни на что. Тревор всё ещё смотрит на него, думает. Ёбаные очки. — В любом случае… я думаю, это именно то, чего я хотел. Или убедил себя, что хочу этого. Мне не хотелось, чтобы кто-то смотрел на меня и знал, кто я. Я имею в виду, настоящего меня. И с Амандой, и с детьми, и с этой сделкой, и со всей жизнью я мог притворяться кем угодно. Я мог быть тем, кем они меня видели. Тем, кем хотели бы видеть — неприглядной картиной с несочетающимися цветами и неровными искорёженными краями. Но… — он замолкает, и в тишине слышен только шум прибоя и ветра в соснах. — Но что? — голос Тревора очень тих. Майкл слышит собственный смех и не знает, звучит ли он горько или облегчённо. — Я даже не осознавал, насколько мне было одиноко всё это время. Волны всё так же плещутся внизу. Как всегда. А та долбанная птица, в конце концов, взлетает, ища кого-нибудь другого, чтобы раздражать. — Ну, что же, — наконец говорит Тревор. — Мне нравятся твои искорёженные края, пусть даже такие толстые. Майкл смеётся; сейчас его голос звучит немного лучше: менее ломкий и более искренний. — Неужели? — Просто прими это, Майки — неважно, насколько кривые края или насколько грязные цвета — я всегда буду рядом. — Да, — улыбается Майкл, — думаю, на это мне нечего возразить. — И всё-таки, какого чёрта всё это значит? Что произошло? Доктор Фил зажал тебя в мужском сортире и отсосал тебе, или что? — Ты о чём? — Сплошной самоанализ и полная открытость — для тебя это что-то совершенно новое. Не то чтобы это было нереальным изменением, но по сравнению с твоим обычным гипертрофированным отрицанием любой оплошности… — У меня был хороший день, — пожимает плечами Майкл. — Он прояснил некоторые вещи. — Что же, хорошо, поздравляю с первыми реальными откровениями, — внезапно Тревор изменяет свое положение, выпрямляет спину и садится на место. — Хочешь пива? — О да, пожалуй.

***

Солнце опускается всё ниже и ниже к океану, в последний раз зажигая цвета, прежде чем окончательно скрыться. Голос Тревора заполняет всё вокруг, становясь то выше, то ниже, приводя какие-то аргументы или рассказывая анекдоты. Майкл пьёт пиво и больше слушает, чем говорит. Он чувствует себя замечательно, позволяя его голосу кружить над ним, как ветру в деревьях. Он не чувствует, как засыпает, просто иногда сквозь полудрему слышит Тревора. Его веки тяжелеют и уже с трудом могут открываться и закрываться, голова склоняется набок, а тёплая стеклянная полупустая бутылка еле держится в пальцах. Температура воздуха постепенно снижается, а небо темнеет, и поначалу он думает, что дрожит, но потом вновь становится тепло. Ему кажется, что машина движется, а ветер треплет его волосы, но как будто всё это происходит где-то далеко. Он сейчас спит, не так ли? Кто скажет, что это не сон? В таком полусонном состоянии он находится до тех пор, пока не чувствует, что автомобиль остановился, и слышит бормотание Тревора рядом, что-то типа: «Хорошо, хорошо», — или: «Отвали», — или что-то между этим. Майкл моргает, пытаясь открыть глаза. И с каких пор его так вырубает от пива? В последнее время такое часто происходило. Должно быть, стареет. Он смотрит вниз: на нём чья-то куртка, пахнущая кожей. Он хмурится. Когда это произошло? Наверное, поэтому ему и не было холодно. Тревор стягивает с него куртку, бросая её на заднее сиденье. Майкл кое-как умудряется привстать, пытаясь при этом стряхнуть с себя сонливость и вернуть способность действовать самостоятельно. Но ощущение алкоголя, текущего по венам, этому явно не способствует. Тревор выходит из машины и открывает для него дверь. — Ну что, чемпион? Майкл ворчит что-то в ответ, стараясь не выпасть мешком из грузовика, а твёрдо встать ногами на землю. Рука на его плече доводит его до двери. Он прислоняется к холодному стеклу, и, боже… как же он устал. Интересно, но усталость воспринимается как-то по-другому, когда вокруг спокойствие. Как-то теплее, легче. Некоторое время он шарит по двери в поисках замка, прежде чем, наконец-то, открыть её. Майкл заходит внутрь и хмурится, уставившись на кафель на полу. Он что-то забыл. Было что-то, что он хотел сказать. Должен был сказать. Он оборачивается, приоткрыв рот… Но задние огни пикапа уже мчатся вниз по улице. Майкл наблюдает за ними, а мягкие звуки ночного города окутывают его и скользят по стенам вокруг дома. В конце концов, он возвращается назад, и в пустынном холле раздается тихий голос: — Доброй ночи, Ти.