Colors

Они знают, где найдут Клариссу и её последнюю жертву. Руна поиска ещё никогда не подводила охотников. Но вот, что ждёт их за порталом? Никто не представляет. Все попытки разработать план или рассчитать количество солдат в отряде, разбиваются об это незнание. Поэтому на операцию идут только проверенные, только быстрые нефилимы. Только те, кому можно доверять. И Джонатан Кристофер. Ведь, как бы не хотел Джейс отстраниться от этого потока информации, что сносит всё на своём пути и попадает к нему в голову, одно он знает точно: его мейт сильнее всех хочет остановить Клариссу Моргенштерн. Поэтому Эрондейл не говорит и слова против участия Джей-Си в операции. Поэтому, когда они во всеоружии шагают через портал на встречу смерти, Джейс держится между соулмейтом и парабатаем, хоть это и не привычно. Хочется идти вперёд. Хочется, как обычно, вести за собой. Но Моргенштерн настаивает: его сестра опасна. И, почему-то, идёт первым. Джейс улавливает уверенность в том, что делает мейт. Уверенность, словно плохой коктейль, смешанную с преследующим их всех: «А вдруг ничего не выйдет?» Освещенный неярким светом портала, тяжёлый потолок пещеры давит на голову. Хочется нагнуться, чтобы не зацепить головой острые торчащие куски породы. Когда же Алек чувствует вязкий, сладковатый запах гнили чёрной магии, ему хочется сбежать. Но Лайтвуд только морщится и активирует клинок серафима, чуть позже, чем это делает Джонатан, идущий впереди группы. Он пытается понять желание первым добраться до сестры и убить её, но ничего у него не выходит. Наверное, ему просто повезло с сестрой… Портал закрывается и это сигнал к началу. Бесшумные шаги, общение знаками. Никаких слов. Лишь бы не обнаружить своё присутствие раньше времени. И им удаётся это. Судя по усиливающемуся запаху, судя по тому, как дышать становится всё тяжелее, ритуал в самом разгаре, а они очень близки к нему. Но очередной поворот выводит их не на открытую площадку с факелами, где по центру нарисована пентаграмма, а в её круге лежит опьянённая жертва. Ничего этого нет. Только стены от пола до потолка. И вход. — Это лабиринт, — оглядевшись, цедит Изабель. — И мы войдём в него, — кивает Джонатан, глянув на отряд, показав пальцем на тех, кто идёт с ним. — И что там? Минотавр или какое-нибудь ещё чудовище? — Там моя сестра. Её демоны. И вот-вот появится тот, кого она считает своим Царем, — Джонатан стальным взглядом смотрит на проход, и говорит настолько хладнокровно, что даже Джейса передергивает. — Если вы, малыши-нефилимы, испугались, то я иду один. — «малыши-нефилимы?» что этот бродяга необученный себе позволяет!» — и охотница парирует: — В какой-то момент, нам придётся разделиться. И что тогда? — Увидите рыжую девицу — убейте её. С демонами вы, вроде бы, знаете что делать, — высокомерно тянет Джонатан Кристофер и не медля заходит в лабиринт. — Помнишь твою теорию о характерах родственных душ? Он тебе кого-то очень знакомого не напоминает? — Алек спрашивает у сестры, приподняв брови. Та не отвечает. Коридор за спиной Моргенштерна закрывается, как только последний охотник его команды переступает порог, приготовив новое направление для следующей жертвы. — Теперь и нам придётся быть безмозглыми! — Иззи не нравится этот план. А точнее: его полнейшее отсутствие. Но и времени выдумывать больше нет. Поэтому она, кивнув нескольким охотникам, входит в лабиринт следующей. — Из, подожди! — Алек хочет пойти с ней. Он действительно за неё боится и не готов отпустить сестру, даже с сопровождением из нескольких сослуживцев. Но он не успевает присоединиться к Изабель. Лабиринт снова меняется, на этот раз ещё быстрее, будто слыша слова Лайтвуда. Будто чувствуя его желание пойти за девушкой. — Чертовщина какая-то, — хмурится Джейс и прислушивается к Моргенштерну. Их связь фонит, как старый телефон, если такое вообще возможно. И это заставляет хмуриться Эрондейла сильнее, — я думаю её задача нас разделить. — Хочешь упростить ей это дело и разделиться? — Сейчас уже без разницы. Время на исходе, чувствуешь? — Всё тяжелее дышать, — кивок парабатая в знак того, что он о том же. — Ладно. Вы двое за мной, — глянув себе под ноги, Джейс словно пытается что-то вспомнить, — будь осторожен. — Это мои слова, — через силу улыбается Алек, и Эрондейл, не оглядываясь, бежит в лабиринт, словно в озеро для нырка. Только этот самый нырок Лайтвуду уже не видно. И ему ничего не остается, как взять с собой оставшихся охотников и пойти следом. Стены смыкаются за спинами охотников и наступает мертвенная тишина. И темнота. Как бывает во сне, когда ничего не снится. Алек вновь достаёт клинок серафима, его сияния хватает, чтобы видеть куда идти. Лайтвуд пытается просчитать действия Клариссы. Пытается понять, зачем она играется с ними, как с домашними зверьками. Паника, накатившая из ниоткуда, заставляет остановиться. Заставляет дышать чаще и оглядываться в поисках угрозы. Но никто из тех, кто сопровождает его не высказывают никаких опасений. «Это Джейс. Или Джонатан Кристофер через него», — думает Алек. И ему остаётся рассчитывать только на то, что если парабатая ранят, он почувствует. Лайтвуд прикрывает глаза. Вдох и выдох. Нужно успокоиться. Нужно отстраниться от этого и сделать свою работу. Он открывает глаза и в голове больше нет ни одной мысли. Перед ним стоит тот, кого он очень хотел увидеть. Тот, кого он боялся встретить здесь. Имя вырывается из груди сдавленным хрипом. — Магнус! — но бессмертный не реагирует на это. Он, как зомби, проводит невидящим взглядом, по стоящим перед ним охотникам. Сомнамбулически поднимает руки из которых, убийственной струей, вырывается пламя направленное на лучника.

***

Джонатан Кристофер осторожно выглядывает за очередной поворот и быстро возвращается назад. Кивает тем, кто пошёл за ним, показывая, что путь свободен. Но охотники будто и не реагируют на него. Задыхаясь. Хватая ртом воздух, царапают шеи до крови, но ничего не меняется, будто весь воздух выкачали из помещения. Но Джонатан знает, что это не так. Он же дышит! «Это её козни!» — понимает Моргенштерн. И от невозможности сделать хоть что-то, хоть как-то помочь побледневшим умирающим, которые катаются по полу, не замечая как камни рвут одежду, рвут их кожу и мясо до костей. От невозможности видеть всё это Джонатан кричит. Не сдерживаясь. Не скрываясь. Негодуя. Злясь. Ему не остается ничего, кроме как продолжать путь. Этим несчастным уже ничто не поможет, а он лишь потеряет время. Очередной поворот. Очередная потенциальная опасность. Но он беспечен. Просто заходит за угол и попадает в наполненную солнечным светом детскую. Его комнату в Идрисе. В поместье Моргенштернов. Он помнит её смутно, но узнавание бьёт по нервам и заставляет оглядеться внимательнее. Точно его комната. Только выглядит так, словно в ней живёт подросток, а не ребёнок трёх лет. — Джонатан Кристофер Моргенштерн! — резкий мужской голос заставляет его повернуться к двери. «Валентин!» — пылающий негодованием отец смотрит на него с осуждением. — Что ты натворил в академии? Твой наставник опять недоволен тобой! Это мираж. Глюки. Фантазии влезшие в мозг. Он никогда не учился в академии. У него не было наставника. Он видел отца в последний раз, когда ему было три. Всё это выдумка больного мозга Клариссы. И она, должно быть, очень громко смеётся над ним сейчас. — Я не… — почему-то, сбивчиво лепечет Джей-Си. — Что ты не…? Хочешь сказать: ты ничего не делал? Опять врёшь? Опять заставляешь мать беспокоится, а ведь знаешь, что ей нельзя. — Мама? — сердце щемит тоской, и он хочет выйти из комнаты. Хочет сбежать по лестнице в гостиную, где сидит Джослин. Сесть рядом с ней, упереться лбом в её колени и поклясться, что больше так не будет. Что будет хорошим сыном. Только, чтобы она не плакала. Но Джонатан стоит на месте. — Да, мама. Которую ты опять довёл до слёз! Почему ты не можешь быть, как Клэри? Быть лучшим на потоке, как она. Образцом. Ведь я этого от тебя ждал. — Слова оправданий душат, застревая в горле и оставаясь там гнить. Знает ли он что сказать? — Посиди здесь до ужина. Подумай над своим поведением. Я… Сын, я так разочарован в тебе. — Слова бьют наотмашь. Слова стрелами простреливают лёгкие и вылетают насквозь. Неужели он действительно так плох? Неужели нет никакого шанса сравняться с сестрой в глазах родителей? Неужели это он заставил родителей любить её сильнее? Неужели…? Твёрдая спина отца скрывается за дверью, оставляя Джонатана без ответов.

***

Джейсу не нужно смотреть на Моргенштерна, чтобы понять: что-то пошло не так. Он чувствует тоску, разливающуюся по телу, способную толкнуть на что угодно. — Будьте начеку, — обернувшись, он не видит никого, кому помогло бы предупреждение, — здесь творится неладное. Ему нужно быть внимательным, не упустить малейшей детали, а перед глазами снова картинка из сознания мейта. Эта рыжая девица, пышущая магией. Она может использовать свои знания против брата, «но ничего не знает обо мне», — успокаивая себя, решает Джейс, и тут же слышит у себя в голове звонкое девичье «разве?». Это напрягает. Он вновь оглядывается, но продолжает идти вперёд. Это всё, что остается делать. Напряжение немного отпускает, когда он слышит из-за поворота до боли знакомый голос: — Ну и что. Ну, делись они куда-то. Это не значит, что погибли. — «Алек Лайтвуд и его размышления вслух!» — Алек! — радость не скрыть в голосе, он подлетает к парабатаю, рискуя отхватить удар клинком, но тот только улыбается облегченно и сам притягивает Джейса, обнимая, — твоя группа тоже пропала? — Испарилась. Мы шли и их как ветром сдуло, — тяжело дыша, будто бежал, лучник отстраняется ненамного, проверяя цел ли Эрондейл, — вот и толку было разделяться, если всё равно встретились? — Больше никогда тебя не отпущу, — забывшись, шепчет Джейс и вновь притягивает парабатая. Ему надоело скрывать свои чувства. Надоело врать самому близкому человеку. Тому, кто понимает его без слов. Надоело сдерживать себя каждый раз, когда надо прикоснуться. Даже на тренировках. Особенно на тренировках. Сейчас кажутся глупыми его попытки скрыть что-то от Алека. От такого родного Алека, который всегда прикроет, будь это битва или гнев Инквизитора. Который всегда выслушает весь бред, что рождается в светлой голове, а потом улыбнётся, так криво, и скажет «Ну и выдумщик ты, Эрондейл!» Глупо скрывать, ведь так? Поэтому и притягивает парабатая, как можно ближе. Так, чтобы даже воздуха между ними не осталось. И целует рвано, порывисто. Как будто в любой момент всё это может прекратиться. Но ведь и правда может. Потому, что Лайтвуд стоит застывшей глыбой. Потому, что даже не глядя на него, Джейс чувствует, как тот хмурится, как длинные пальцы стальной хваткой сжимают его предплечья и отталкивают, с силой впечатывая в стенку. — Что ты творишь? — это осуждение в любимых глазах, то, чего так боялся Эрондейл. То, что снилось ему из ночи в ночь. То, к чему он, кажется, готов, придумав сотни аргументов. — А почему нет, Алек? — стараясь сократить расстояние, частит Джейс. — Посмотри! Небеса не разверзлись и на наши головы не полетели огонь и сера! Или наоборот, мы не провалились в ад, в один из котлов, что… — Приготовлен для тех, кто нарушает клятву парабатаев? Это запрещено! То, что ты чувствуешь ко мне — это мерзость! — кривятся губы, которыми украдкой изо дня в день, любовался Джейс. — Но ты не… — Я буду требовать у Инквизитора перевода в другой Институт. И плевать, что она твоя бабушка. — Ты не можешь. Мы же парабатаи… — Ты уничтожил всё святое в этом слове, — качает головой Лайтвуд и смотрит перед собой, на руки, в которых вертит клинок, только не на Джейса. «Взгляд прячет! Да когда такое было вообще!» И Эрондейл готов выпалить следующие аргументы, пока Алек слушает его, пока… — знаешь, я пойду дальше один. Не уверен, что могу доверять тебе теперь. У Джейса земля уходит из-под ног. И он готов почувствовать запах серы и жар адского пламени, в которое упадет, но ощущает лишь холод камня у виска, который помогает вернуть сознание. Напомнить о том, что они тут мир спасают. Ведь он знает, что надо подняться. Знает, что нужно догнать Алека. Убедить его. Им не нужно было разделяться. Если они будут вместе, никакой Люцифер не страшен. Поэтому он таки поднимается. Поэтому он, как и решил, бежит за парабатаем. И плевать, что краем сознания осознает, он бежит в ту сторону, откуда пришёл.

***

Мгновенная реакция и руна скорости помогает Алеку. Струя огня пролетает над головой, разве что чуть опаляя волосы. Запах резкий, едва ли лучше того, что окружает их от самого портала, но он старается игнорировать и его. Ведь, на самом деле, нужно только подползти и привести в чувства одурманенного мага. Может быть, перед этим сбить с ног. Из-за этого Лайтвуд игнорирует стоны раненных за спиной и ползёт, по пластунски, как можно скорее, пока пламя не стихло и бессмертный не понял, что упустил из вида одного из них. Одного из охотников. Ведь сейчас Алек для Магнуса всего лишь один из группы. Почему только сейчас? Он и не скрывал никогда своего отношения. Всегда это пренебрежительное: «охотник» или «нефилим». С чего ему вдруг менять хоть что-то? Александр не знает. И то, что он не чувствует соулмейта, задачу ему не упрощает. И паника, в которой тонет Джейс, порядком отвлекает. Хотя, возможно, именно она и помогает отвлечься от самоуничижительных мыслей. Он подползает к Бейну за секунду до того, как тот обрывает огонь, решая проверить, кто ещё остался жив, и дёргает бессмертного за ноги сильно, резко, чтобы точно уронить, чтобы точно не смог удержаться. И Магнус падает. «Да!» — думает Лайтвуд, «сейчас он придёт в себя и всё будет хорошо», — но хруст проламывающегося черепа, скрежет кости о камень, какое-то странное бульканье, вдруг донёсшееся до острого слуха нефилима обрывает его радость. — Нетнетнетнетнетнетнет, — на Алека обрушивается всё, что он и должен чувствовать: пронизывающая боль в затылке, солоноватый привкус крови на языке и то, как темнеет перед глазами мага, на этот раз окончательно и никакое магическое зрение не поможет. Захлебнувшись болью, Лайтвуд не сразу замечает, что по щекам текут слёзы, что он кажется охрип от крика, а руки, которыми прижимает к себе Бейна, его пока еще тёплое тело, все вымазаны в крови. Он и не знал, что в человеке её может быть столько. — Ну давай же, очнись. Любая рана, — всхлипывает Алек, — они обещали, что любая рана зарастёт, если рядом твоя родственная душа, Магнус, слышишь? Любая… Тебе никто не рассказывал об этом? — и это тянущее чувство в груди, заставляющее кричать до потери голоса, напоминает о том, как умирал Уилл. Но Алек не хочет в это верить. Они ведь даже не узнали друг друга толком, пробираясь через преграды расовых разборок. Как? Как они могли тратить время на подобную ерунду. Как Магнус мог его так расточительно тратить. «Думал, что бессмертен», — Лайтвуд теперь полностью согласен с голосом в голове, пусть он ему совершенно не знаком, — «Не думал, что ты убьёшь его». Он чувствует, как ниточки, связывающие их души, рвутся одна за одной, будто не выдерживают расстояния, разделяющего их теперь. И когда рвется последняя, Алек больше не может терпеть пронизывающую боль, перед глазами темнеет.

***

Изабель достает кнут практически сразу, как стены сдвигаются, и тут же преобразовывает его в копьё. С ним будет проще сражаться в лабиринте, если им попадётся кто-нибудь. А судя по крикам, доносящимся с разных сторон помещения, попасться должен. При том, кто-то очень опасный. Поэтому, когда с ней ничего не происходит, она думает: не ловушка ли это. Поэтому, когда сопровождающие её охотники начинают, то звать маму, то убивать невидимых демонов, раня самих себя, она убеждается в своём решении. Но идёт дальше. Лабиринт будто сам ведёт её на выход, незаметно изменяясь на ходу, и когда Иззи видит перед собой длинный ряд ступенек, она уже не удивляется. Только копьё перехватывает поудобнее. — Не знаю,кто ты, но то, что ты оказалась здесь так быстро говорит о твоём бесстрашии и глупости. Я лично думаю, что второго больше, — девушка на возвышении напоминает Изабель куклу, о которой она так мечтала в детстве. Фарфоровая бледная кожа. Светлые глаза. И волосы, уложенные в аккуратные локоны. Даже платье было именно такое, какое хотела бы Из для своей куклы. Стало даже жаль, что она не видит цвета, уж очень интересно было бы узнать, в какие она одета. — Я прошла лабиринт и встретилась с чудовищем. Думала задумка в этом, — фыркнув, — если испортила какой-то твой гениальный план, то знай — я хотела именно этого. — Дерзкая, — одобрительно, будто шелест платья, а не голос, — выражаясь твоими словами: ты должна была встретить чудовище в лабиринте, — Кларисса делает глубокий вдох, будто гончая, которая должна унюхать зайца. Только вот никого из Лайтвудов нельзя сравнить с зайцем, — ну же, не жадничай. Поведай мне свой самый страшный кошмар. — Ещё один вдох. И Иззи не может не заметить, как злодейка подбирается всё ближе. Блеск ножа на алтаре отвлекает. Сакин. Охотница не выдерживает и усмехается. — Как символично использовать нож для забоя скота, чтобы убить примитивного. Должно быть очень в твоём духе. — Не делай вид, что знаешь меня, — цедит сквозь зубы Моргенштерн, — прямо, как братец, который всё мечтает меня «спасти», а сам просто боится, что родители поддержали бы не его, а меня. Идиот. Желать добиться благосклонности Валентина. Этого жалкого, рыдающего червяка. — Кларисса морщится и подходит всё ближе, будто пытается рассмотреть. Будто увидела невиданную зверушку и хочет понять, как бы её теперь препарировать. — Что такое? Не нашла что хотела? Бывает. Знаешь, сколько времени я иногда на поиск туфель трачу? Ужас, — усмехается Из и берёт копьё поудобнее. Ещё немного, ещё чуть-чуть заговорить эту глупую девицу и можно будет бить. Благо жертву-примитивного пока не видно. Вновь посмотрев на девушку, Лайтвуд не понимает почему та не реагирует ни на одну её колкость, «может они не так уж хороши?» — мелькает в голове, но Кларисса подает голос, не позволив зациклиться на этой мысли. — Кто ты такая? — пронзительный взгляд может быть и действует на кого-то и возможно даже заставляет трепетать, но не Изабель, она лишь хмурится, — почему твой главный страх потерять меня? — у Лайтвуд совершенно нет времени вникать в бред, который несёт эта маньячка. Главное, что она вышла на удобную для удара позицию, в этом порыве любознательности. — Я — Изабель Лайтвуд. Я та, кто убьёт тебя. Вскинув копьё, охотница, не жалея силы, бьёт Клариссу по затылку. Дезориентирует. Взгляд девушки на мгновение пустеет, поэтому Иззи не ждёт просветления и тут же замахивается острием меж рёбер, пытаясь достать до сердца, но замах мал и силы удара не хватает. Поэтому она придерживает уже сотрясающееся от боли хрупкое тело и тянет на себя за плечо, стараясь побыстрее окончить это сражение. Прекратить крики, разрывающие барабанные перепонки, стоны раненных охотников, всю эту суматоху с армагеддоном. На глаза наворачиваются слёзы. Изабель по началу и не понимает из-за чего. Из-за облегчения или той выворачивающей наизнанку тоски, которую она чувствует в груди, когда замечает, как зеленеет радужка глаз, в которые она смотрит неотрывно. Замечает, как приобретают цвет волосы девушки, чьё бездыханное тело она держит в руках. Замечает, как кровь окрашивает её пальцы. А через секунду, падая рядом, уже не видит ничего.

***

Алек вдруг понимает, что рыдает над камнем. Что сжимает в руках, прижимает к груди, увесистый такой булыжник и это отрезвляет. Откинув его как можно дальше, он вытирает рукавом щёки и оглядывается. Лабиринт исчез. Его стены будто испарились. Недалеко, всего в сотне метров от него, стоит Джейс до которого начинает доходить, что они свободны. Но почему-то парабатай не торопится к Лайтвуду, как это бывало. Стоит, где стоял и смотрит на него, как на умирающего. Пока Джонатан Кристофер не подходит. Отвлекает внимание мейта, положив руку на плечо Эрондейла. Охотники, разбросанные по всему периметру, начинают подниматься на ноги. Кто-то кашляет, кто-то проверяет на самом деле целую неповрежденную кожу. Только Изабель не видно и это пугает. Подскочив на ноги, Лайтвуд видит её неподвижное тело, рядом с пронзённой насквозь Клариссой, на возвышении, как на своеобразном постаменте. Отсюда тяжело понять, кровь принадлежит лишь Моргенштерн или Иззи тоже ранена, поэтому он бежит к ней. «Лишь бы была жива. Лишь бы цела…» Грохот, ломающегося свода пещеры, заглушает мысли, заставляет прикрыть руками голову. — Дети ангелов! — сквозь зубы рычит, появившийся из ниоткуда, Бейн. Бессмертный отбрасывает, теперь ненужного примитивного, который куклой падает на пол, — что вы натворили! — рык низкий, животный разносится на всё помещение. — Магнус, это не ты. Тебя… заколдовали, — лепечет Лайтвуд первое, что приходит в голову. Страшно за Изабель. Страшно за Бейна. Измученного. Бледного. С запёкшейся кровью в уголках губ. Страшно, что и не он это вовсе. Что невозможно почувствовать мейта, хотя вот он прямо перед Алеком стоит. — Это самый настоящий я, глупый нефилим. Вы убили Госпожу, за это от вас не останется даже пепла, — бессмертный шепчет что-то на неизвестном языке и снова эти пасы руками. Александр знает, что за ними последует. И хватается за лук, но скорее на автомате. Так же рефлекторно натягивает тетиву. И уже собирается выстрелить. Но не может. Пальцы не разжимаются. Рука не опускается, словно все мышцы окаменели. — Алек! — голос Джейс смешивается с грубым: — Что ты ждёшь? — Джонатана. — Стреляй в мага! — Это не просто маг! — одергивает его Алек. Перед глазами вновь пустые кошачьи глаза, смотрящие в потолок. И кровь соулмейта на его руках. Но он всё-таки стреляет. Стараясь не следить за красным оперением, закрывает глаза. И через секунды слышит рык раненого зверя, разлетающийся вдребезги, перетекающий в болезненный стон его родственной души. И Лайтвуда тут же настигает боль в правом плече, острая, но терпимая. Не такая яркая, как бессилие Магнуса. — Проверьте Изабель! — кричит лучник, скорее своему парабатаю, но не указывая, кому конкретно, — я сейчас перевяжу. Прости. Другого способа не было. Ты был… — нефилим отрывает кусок более или менее чистой ткани и зажимает рану на плече бессмертного. — Я был больше демоном, чем человеком, Александр. Ты сделал всё как надо, — нежная улыбка на обескровленных губах, никак не извиняет его поступка, думает Алек и покрепче завязывает узел, чтобы повязка не сползла. — Как только окажешься дома, Катарина тебя вылечит. Не смей пытаться сам, ладно? — Я вряд ли смогу даже подняться. Полежу здесь. Отдохну немного. А ты. Ты иди проверь сестру, — прислушавшись к Лайтвуду, Магнус понимает, что тот думает только о ней сейчас. Бейн же в свою очередь может думать лишь о том, как это приятно чувствовать ещё кого-то. «Не кого-то», — тут же исправляет самого себя маг, — «Александра». Алек кивает. Но прежде, чем отойти порывисто целует бессмертного в лоб. То ли, чтобы не передумать. То ли, чтобы выразить всё, что думает одним жестом. Магнус не знает. Довольно улыбнувшись, он проваливается в сон. — Иззи! Что с ней? — подбежав к сестре, он с ужасом замечает, как почернели её веки, будто их кто-то краской испачкал, — Из! Очнись! — Алек падает на колени, прижимая её к себе. — Сердце бьётся. Пульс слабый, но четкий, — глухо, говорит Джонатан Кристофер и хмурится, явно не понимая, что произошло. — Так. Бери её, покажем Изабель Молчаливым братьям, может они скажут, что с ней, — Джейс кивает парабатаю, сам помогая подняться Джонатану. — Да, конечно, — подняв на руки сестру, он смотрит на соулмейта лежащего в стороне, — Магнус. Надо сказать кому-нибудь, чтобы сопроводили его домой. Ему нужно отдохнуть, — оглядываясь в поисках того, кому можно поручить подобное. — Грей! Ко мне! Мага Бейна сопроводить домой и удостоверится, что с ним всё в порядке. Выполнять. — Это противоречит приказу номер сто семьдесят шесть: арестовать Верховного Мага до окончания расследования, сопроводить на суд в Аликанте для вынесения приговора. — Кто приказал? — сжав зубы, цедит Алек так, что ещё немного и сотрёт их в крошку. — Глава Института. — Ты знал? — Джейс смотрит на парабатая серьёзно. В этот раз ему ничего не нужно скрывать: — Нет, — качнув головой. — Разберёмся. Сейчас он относительно в порядке. А значит сначала нужно узнать, что случилось с твоей сестрой, понятно? — строго заявляет Джонатан, который сам, почему-то, чуть бледнее Магнуса. Разрываясь между беспокойством об Изабель и соулмейте, Алек смотрит на Бейна, которого совсем не деликатно будят. Тот, только печально улыбается Лайтвуду, пока его руки за спиной сковывают наручниками. (Браслеты покрыты рунами и не позволят магу колдовать.) Бессмертный улыбается, будто с самого начала знал, что так будет. Алек чувствует эту печаль, чувствует это: «Мне жаль», у себя в голове, «я всё испортил». — Он будет в Институте. — напоминает Джонатан, — так же, как и ты. — Пойдём, — тянет за рукав Джейс, — Узнаем, что с Иззи и навестишь его. А я выясню у бабушки, что можно сделать. — Да, конечно, — осторожно перехватив расслабленное тело сестры, Лайтвуд шагает в портал. Они возвращаются домой, не чувствуя себя победителями. Алек не знает, кто предупредил всех в Институте, но Молчаливые братья уже здесь. Они несколько часов проводят над Изабель в лазарете. И толком не вводят родственников в курс дела. Между собой разве что общаются. Молчат. Когда же они выносят свой вердикт, плачут все. И Мариза, и Роберт, и Макс. Даже Джейс всегда такой скрытый в своих эмоциях кладёт руку на плечо Джонатана, который всё это время провел рядом с мейтом. Алек знает это чувство. Знает: когда больно, нужно быть ближе, тогда станет легче. Поэтому он бежит в подвалы Института. Бежит к камере, в которой ждёт его родственная душа. Бежит и не плачет. Он один и не плачет. — И что с ней будет? — Магнус не смотрит на него всё то время, пока Александр рассказывает. Смотрит в сторону, будто ему стыдно за это. Будто он виноват в том, что девушки оказались родственными душами. Его подлечили. И часы покоя в камере, пока все охотники были заняты ранеными и не трогали бессмертного с допросами, пошли на пользу. «Бледный всё ещё», — замечает Алек. Он сидит очень близко. Так, что они коленями соприкасаются. Так, что даже мысли читать не надо, всё на лбу написано. Лайтвуд тянется, переплетая их пальцы. Магнус не одергивает руку. То ноющее чувство, что разрывает мейта на части передаётся ему. Как можно оставаться равнодушным, зная такое о ком-то? Бейн не представляет. Подозревает, что никто не знает, на самом деле. — Железные сёстры берут её на своё попечение. Говорят здесь ей делать больше нечего, а они примут Иззи у себя, как героиню. Обучат её. Сказали ей всё равно теперь где. У них, в Институте или где-то ещё… — еле слышно, подавлено продолжает Лайтвуд. Но тут же, будто вспышка, взрывается негодованием: — Я могу понять, что человек теряет интерес к жизни, ведь он потерял часть души. Но почему она ослепла? — Такой по-детски непосредственный вопрос, обида на судьбу, которая чувствуется в каждом слове нефилима, заставляет сердце Магнуса сжиматься и он больше не в силах бороться с желанием обнять мейта, прижать к себе и не отпускать. — «Глаза — зеркало души», знаешь такое выражение? — тихо шепчет маг в темноволосую макушку. Он знает, что в камере ведётся съёмка. Но, кажется, Алеку плевать на то, что все узнают, о его общении с подозреваемым. В любом случае по ходу расследования им придётся рассказать об этом. Алек не успевает ответить. Слышит, как открывается замок и отстраняется от соулмейта, хоть это и бесполезно. Конечно, через стекло, заменяющее одну из стен, вошедший отец уже видел достаточно. — Что ты здесь делаешь, мальчик? — достаточно для тона этого жесткого, для обращения этого оскорбительного, для взгляда этого презрительного, который раздражает только больше от того, что случился сейчас, после всего, что произошло с Изабель. Поэтому Алек, осознанно, выбирает грубый тон для своего ответа: — Разговариваю. Если тебе не понятно это, возможно, стоит обратиться к Молчаливым братьям, пока они не покинули нас. — С магом участвующем в убийствах и ритуале, который грозил смерти всему живущему. Вот с кем ты разговариваешь, мальчишка! — окрик отца, яростный, переполненный горечью, заставляет Алека подняться, словно в бою, прикрывая корпусом сидящего Магнуса: — Можно и так, но я предпочитаю использовать термин «соулмейт». — Александр, не стоит… — выдыхает Бейн. Так, чтобы слышал только он. И продолжает держать Алека за руку, поддерживая. — Так вот оно что. Вот она причина твоего несносного поведения последние недели. Хотя, если твоя родственная душа кто-то из низших, этого следует ожидать, конечно, — тянет Роберт. — Магнус не «кто-то из низших!» — выкрикивает Александр и резко замолкает, от того насколько это звучало ребячливо. — Он тот, из-за кого твоя сестра теперь больше напоминает растение! — Нет, — Бейн еле удерживает на месте, дернувшуюся для удара руку нефилима, — прекрати. — и уже громче говорит, так чтобы слышал и Роберт: — Всей вашей семье сейчас больно. И это можно понять. Глава Института, — легкий кивок, — Вы пришли сюда не ссорится с сыном, — напомнив мужчине о его обязанностях. — Верно. Я пришёл объявить, что Верховный маг Бруклина официально обвиняется в заговоре, пяти убийствах и участии в чёрно магическом ритуале. Для суда Магнус Бейн будет перемещён в Аликанте, где будет вынесено решение на Ваш счёт, — чеканя каждое слово. — Я готов дать показания и рассказать обо всём, что случилось, — терпеливо кивает маг. Гнев нефилимов ему понятен. — Нет, Магнус, — Алек, отвернувшись от отца, смотрит на мейт. Беспокойство. Всё та же, из ниоткуда взявшаяся, забота к незнакомцу. И что это? Нежность, от которой становится сложнее позволить себя арестовать. Ведь арест разлучит с этим невероятным нефилимом, — Ты не понимаешь? Суд — это уловка. Они казнят тебя. — Ты же добьёшься справедливости, правда? — сглотнув, улыбается Магнус, — Ты же нашёл убийцу Доротеи. — Это не повод доверять всем. — Я доверяю тебе, — скорее чувство, чем слова, которые толком неслышно. — Заберите его, — Роберт больше не может это терпеть, поэтому отдаёт приказ чересчур громко, — отойди, мальчик. Не мешай им выполнять приказ. — Алек отступает всего на шаг. Он мог бы вырубить каждого охотника в этой камере. Он мог бы вывести Бейна из неё. Из Института. Из города. Но взгляд Магнуса. Магнуса, который знает обо всех этих мыслях, останавливает буквально в шаге от родственной души. Это всё, что Алек может заставить себя сделать. Но руку бессмертного вырывают из его руки и вновь заковывают. Уводят. — Я пойду с ним! — не выдерживает Александр, но крепкой хваткой Роберт удерживает сына на месте. — Исключено. Все решат, что ты умалишённый. — Мне плевать, — вырвавшись. — О. Не сомневаюсь. — ехидно тянет отец, — Сначала мы проводим Изабель к Железным сёстрам, попрощаемся с ней. А завтра отбудем в Аликанте на суд. И только попробуй защищать этого мага. — Но его же сожгут! — не веря своим ушам, парирует Алек. — Его и так сожгут. Открыв рот, ты опозоришь себя и семью, поставишь крест на своей дальнейшей карьере. Не заставляй меня оставлять тебя здесь под арестом, чтобы удостоверится, что ты не натворишь глупостей. Александр сжимает зубы и молчит. Кивает коротко, разве что. Но этого достаточно Главе Института. Не глядя на сына он покидает помещение. «Завтра в Аликанте». — напоминает себе Лайтвуд. И плевать ему на то, кто и что подумает. Он сделает всё, что нужно для спасения своей души. Это ведь настолько в духе нефилимов.