Золотые цветы

Падая со склона горы Эботт, Меттатон истратил последние проценты заряда в отчаянных попытках зацепиться хоть за что-нибудь. Когда Андайн и Папирус, осторожно спустившись, добрались до него, он уже не шевелился и не отзывался на голоса, его глаза потускнели, и только душа мерцала в контейнере. Приподняв робота и сказав Папирусу взять её за руку, Андайн взяла короткий разбег и телепортировалась к порогу дома братьев Блук. Препоручив Меттатона заботам обеспокоенного Напстаблука и отказавшись от предложенных еды и душа, скелет и рыба вернулись в дом первого. Отмывшись, приведя себя в порядок и поев, они наконец-то остались наедине. Папирус сидел на своей кровати, поджав под себя ноги, Андайн села на стул боком к столу, подперев щёку локтем. Во взгляде её полуприкрытого глаза сквозила усталость. — Ну, вот и… всё вроде, — сказала воительница. — Ляжем спать? День бешеный вышел, хочу уснуть пораньше. Возможно, завтра с утра Альфис понадобится помощь. Сейчас ей лучше не мешать, а уж потом… — Андайн? — Папирус поднял на неё глазницы. — Я тут подумал… Если уж мы теперь пара… А отец пара с Альфис… Может, мы немного поменяем ваше место жительства? Я бы предложил тебе переехать ко мне. Насовсем. А отец бы переехал к Альфис. Если только, эм, это не слишком рано. Андайн помолчала несколько мгновений. — Нет, не рано. Мы с тобой знакомы сто лет, плюс я у тебя ночевала столько раз, что со счёта сбилась. Может, оно и рано, но не в нашем случае. Только отца твоего надо спросить, как ему такой поворот событий. Согласен ли он переезжать на съёмную квартиру, да ещё и брать за это ответственность. Отвечала-то за всё это я. — Я обязательно с ним поговорю, когда он вернётся! — горячо заверил Папирус. — И… Андайн… Ты не будешь против, если я тебя поцелую на ночь? — Дурашка, — засмеялась Андайн. — Я даже только за. Скелет нежно прислонился к девушке челюстями, обняв, прежде чем отпустить её спать на диван. После этого новоиспечённые влюблённые разошлись. — Я так понимаю, рыбный суп с косточками окончательно сложился, да? — спросил Санс у Андайн, повстречавшись с ней внизу. — Ой, заткнись! — фыркнула Андайн. — Ладно. Да. — Хех. Ну, я рад за вас. Будет кому дополнительно позаботиться о бро. Доброй ночи. Впрочем, быстро уснуть им обоим не удалось. И, вопреки романтическим ожиданиям, вовсе не друг из-за друга. Папирус очень переживал за Азриэля как своего друга, Андайн — за Альфис как за подругу. Оба лежали, не смыкая глаз и думая о них. В конце концов оба зашли в сеть, обнаружили там Чару и списались с ней. Только получив от неё ответ, что жизнь Азриэля спасена, а Альфис сработала в высшей степени профессионально, они смогли более-менее забыться сном. С Гастером Папирус поговорил лишь спустя пару дней, когда тот наконец-то явился домой и выспался после дежурства. Гастер протестовать не стал и, более того, даже заявил, что сам мельком задумывался о подобном. Времени заниматься переездом у него пока что не было, но он пообещал, что съедет сразу же, как срок госпитализации принца закончится. На том и порешили. А пока шло время, Папирус и Андайн по-новому привыкали жить вместе. Не так, как это было раньше. Закончилось приятельское соседство. Теперь они любили друг друга и, в силу обстоятельств, с самого начала отношений проживали в одном доме. Андайн оказалась в затруднительном для неё положении. Она привыкла быть лидером, занимать главенствующую позицию что на службе, что в любви, а теперь… С виду вроде бы в этом плане для неё всё осталось по-прежнему, но… что-то изменилось. Что-то было не так. Внезапно восстановившаяся потребность следить за своим внешним видом была, пожалуй, наименьшей из проблем. Если раньше Андайн старалась быть красивой для Альфис, то теперь ей предстояло по-своему «наводить марафет» для Папируса. Правда, когда она подумала об этом в первый раз, то даже расхохоталась. Перед кем хорохориться? Перед Папсом? Да она перед ним ходила и в поцарапанной броне, и в самых простецки-простых шмотках, и с нечёсаными волосами, и в пижаме… Он видел её в любом неопрятном виде и всё равно полюбил. Но… Каким бы глупым и нелепым это ни казалось воительнице, она начала чувствовать себя неловко, если ей случалось попадаться в «неприбранном» виде Папирусу на глаза. Не то чтобы она смущалась, но «распускаться» себе так, как прежде, больше не позволяла. Папирус ощущал нечто похожее. И хотя он обычно всегда ходил аккуратным, теперь он с особой придирчивостью следил, чтобы его вещи были чистыми и свежими, а от него самого приятно пахло. Он ни в коем случае не хотел разочаровывать девушку и явно очень переживал, хорошо ли у него получается. Для него это была первая любовь. К счастью, Андайн понимала это и не упускала случая заметить, что тот отлично выглядит. Куда более занятными для Андайн оказались последствия в «ролевом» плане. Альфис была намного пассивнее своей избранницы. И уборкой, и готовкой обычно руководила рыба, она же поддерживала связь с квартирной хозяйкой и оплачивала счета, она занималась планированием бюджета и прочими бытовыми вопросами. Теперь всё было иначе. «Папирус» и «пассивность» являлись понятиями принципиально несовместимыми. Понятное дело, что скелет фактически был в доме хозяином, но… Даже при том, что Андайн и Папирус договорились теперь во всём помогать друг другу и поровну вести домашние дела, воительница всё никак не могла привыкнуть к тому, что её возлюбленный проявляет немалую активность и по возможности берёт на себя столько обязанностей, сколько сможет взять. Внезапно оказалось, что он частенько встаёт раньше неё и в те минуты, когда она только продирает глаза, уже готовит завтрак для всей «семьи», если так можно называть их двоих и Санса. Если ему случалось раньше возвращаться домой, то он сам брался за уборку, не дожидаясь, пока кто-то придёт и ему поможет. Андайн забыла о таких вещах, как «грязная тарелка, стоящая рядом с монитором», или «скомканная футболка в углу кровати». Если с Альфис такое было постоянно, то Папирус беспорядка не терпел и не лез с регулярной уборкой только в комнату Санса. К слову, воительница с изумлением обнаружила, что такой вещью, как «счета», в доме занимается именно эта ленивая костяшка. Папирус в последнее время привык заботиться об Андайн. Он видел её в минуты, когда ей приходилось трудно и больно, чувствовал, как ей нужна поддержка, и, хоть сознательно и не признавал её «слабой» (она таковой и не являлась), был готов в любую минуту подставить ей своё плечо для опоры. То же продолжалось и теперь. Папирус «по инерции» продолжал считать, что ей нужна его забота, и искренне и пылко старался сделать так, чтобы она как можно реже встречалась с трудностями и дискомфортом. Вместе со вспыхнувшей в нём любовью со стороны это выглядело особенно трогательно. А для Андайн ещё и непривычно. Ей в новинку было то, что её половинка заботится о ней настолько активно. Её как будто опекали — ненавязчиво, не превращая её в «младенца», но опекали. И оказаться не той, кто охраняет, а той, кого охраняют, для Андайн оказалось в высшей степени странно. Ей понадобилось время, чтобы к этому привыкнуть и подстроиться. Подобно Папирусу, она на свой лад старалась быть предупредительнее, и из-за не угасавшего в ней духа соперничества выходило это довольно своеобразно. То она превращала мытьё полов в поединок на швабрах, потому что спохватывалась об уборке позже Папируса, но не желала оставаться в стороне. То она вообще с лёгкостью поднимала скелета и сажала его на шкаф, чтобы сделать что-нибудь для него самой. То она просто незаметно подкрадывалась и сдавливала его в объятиях так, что у того потрескивали рёбра — «Я первая тебя обняла, ха! Я первая!» То ровно то же происходило и с поцелуями: не успевал Папс опомниться, как рыба буквально впивалась в него. Ему оставалось только порозоветь и смущённо «нье-хе-хекнуть». Знаки внимания воительницы были всегда порывистыми и слегка грубоватыми: так, у Папируса вошло в привычку внутренне группироваться, выходя из ванной, потому что Андайн неожиданно налетала и прыгала сзади, взлетая ему чуть ли не на плечи с воинственным кличем. Он подхватывал её за ноги, и вот так, сидя у него на спине, она въезжала в гостиную. Или в комнату. Санс только усмехался, глядя на это. Словом, Андайн подсознательно ёрничала, вырывалась вперёд, но, тем не менее, ощущала себя рядом с деловитым Папирусом несколько более женственной и зависимой, чем это было до того. В полном объёме её «командирская» сущность проявлялась в основном по утрам и в отношении не Папируса, а Санса. Старший скелет столкнулся с тем, что чуть-чуть проспать на работу или в полусне подняться и подождать, пока Папирус поможет собраться и вытолкает на улицу, больше не получится. Андайн в лучших традициях Королевской Стражи вместо будильника гаркала у него над ухом так, что спать после этого не хотелось даже ему. Хорошо это или плохо, Санс определиться не мог. Личное пространство между Папирусом и Андайн понемногу сокращалось. Спали они по-прежнему раздельно, не считая, что начало отношений — это повод сразу прыгать друг к другу в постель, но проявления любви между ними становились всё более… интимными. Оба находили какое-то новое, до сих пор не изведанное удовольствие в шутливой борьбе и возне друг с другом на полу, с боевыми выпадами понарошку, попытками уложить друг друга на лопатки и «запрещённым приёмом» — щекоткой. Побеждала в таких схватках обычно Андайн (Папирус предусмотрительно уступал ей), и тогда она с победной улыбкой до ушей и с торжеством во взгляде сидела поверх Папируса и гордо восклицала, что ему никогда её не одолеть. Они смеялись, а вслед за этим в качестве «награды проигравшему» обычно следовал крепкий поцелуй с объятиями. Лишь раз Папирус решил рискнуть и посмотреть, что будет, если он не уступит. В ответственный момент, когда перевес обычно оказывался на стороне Андайн, он сделал рывок и уложил её на лопатки. Неловкость возникла моментально. Не ожидавшая Андайн изумлённо уставилась на скелета. Тот порозовел. Стало жарче. Однако спустя минуту молчания рыба разрядила обстановку, рассмеявшись и притянув к себе скелета для поцелуя. Больше Папирус так не делал, но втайне ловил себя на мысли, что был бы не против повторить. Куда забавнее выглядели их попытки раскрепощения. И он, и она намеревались понемногу «сломать» то, что можно было бы назвать «дружеским барьером». Санс за этим принципиально не наблюдал, околачиваясь где-то за пределами дома в своих любимых местах, в основном в баре Гриллби, но если бы ему вдруг вздумалось посмотреть — он бы точно беззлобно посмеялся. Папирус как-то раз вспомнил о том, что девушек хорошо сражать наповал прекрасными бицепсами. А таких сильных и любящих спорт дам, как Андайн, бицепсы, очевидно, должны были впечатлять ещё больше. Папирус пересмотрел свои старые творения в «Фотошопе», где к его рукам были приделаны громадные мускулы, и задумался. В реальной жизни он так поступить не мог. Но, возможно, Андайн впечатлится тем, что есть?.. Пораздумав, Папирус как-то раз решил выйти из ванной в одних пижамных штанах. — Узри, Андайн! Это фигура самого спортивного скелета в мире — великого Папируса! — громко воскликнул он. — С безупречными костяными бицепсами! — Вау, Папс, — широко улыбнулась Андайн, подняв на него глаза. — Что это на тебя нашло? — Я просто решил порадовать свою девушку своим видом! — Ого. Да ты просто супермен, Папс, — рыба подошла ближе, обходя его кругом, и шутливо заметила: — И как тебе удалось такого достичь, поделись секретом. — Упорные тренировки и правильное питание! — поднял тот палец кверху. — И если не лениться… Андайн не дала ему договорить, поцеловав в черепушку и как бы невзначай коснувшись пальцами рёбер. Тут только до скелета полноценно дошло, что он творит и что происходит. Бодрость слегка спала с него, на скулах проступил румянец. Андайн уж совсем расплылась в широченной улыбке и согнула руку в локте. — А всё-таки спорим, что мои больше? — Ох, к-конечно, Андайн! — согласился Папирус. — Хм, знаешь, мне кажется, это правильно, что я не надел рубашку от пижамы! Дома что-то жарко! Я пойду, немного приоткрою форточку на кухне и водички попью. Впрочем, рыба в долгу не осталась. — Па-а-а-апс! Подойди сюда, да побыстрее! Войдя в комнату, скелет застал воительницу за отчаянными попытками застегнуть сзади кофту. — Помоги застегнуть. Никак не дотягиваюсь. Какой-то идиот придумал застёжку сзади, а мне пора уже выходить из дома. — Никаких проблем, Андайн! Я сейчас помогу! Папирус выполнил требуемое и вдруг, ещё раз бросив взгляд на одежду любимой, удивлённо поднял голову. — Погоди… Но оно же… Задом наперёд! Всего лишь! Тебе нужно переодеться, и всё будет нормально! — Ох, вот оно что… Тогда расстегни опять и помоги стащить. — Минуточку, Андайн! А может, ты специально надела эту кофту задом наперёд, чтобы… — Ни слова больше, иначе кого-то ждёт нокаут любви! Словом, эти двое понемногу, шаг за шагом, преодолевали оставшиеся рамки личного пространства. Оставалось совсем немного… В свободное от работы и учёбы время, если позволяла погода, они выбирались вместе куда-нибудь. Чаще всего навещали Азриэля — тогда Папирус изо всех сил старался развеселить друга, а Андайн, в первый раз сообщив принцу, что если бы не его здоровье, то она надрала бы ему зад, впоследствии восхищалась его мощью и делилась с ним советами, «как правильно» сражаться при помощи магии. Если идти к Азриэлю не требовалось, они гуляли по городу, снова ходили кататься на лыжах и коньках, а однажды даже забрались с лыжами обратно на вершину горы Эботт. — Что ещё за цветник посреди зимы здесь образовался? — удивлённо фыркнула Андайн, увидев россыпь золотых цветов по всей верхушке горы. — Может, это как-то связано с Азриэлем, он бывший цветок… Но всё равно, не нравится мне это. Поехали отсюда. Со свистом рассекая воздух, Папирус и Андайн поехали по склону вниз — с той стороны, откуда падал Меттатон, где спуск был наименее крутым. Поездка длилась долго, лыжи разгонялись всё сильнее, и влюблённые перебрасывались короткими вскриками. Папирус вырвался вперёд, как более опытный лыжник, и финишировал с донельзя довольным черепом. — Так круто, Андайн! Я был бы не против повторить! — Ну тогда… Айда назад? Наконец настал день, когда Азриэля выписали с больничного. Гастер вернулся домой, и перед Папирусом немедленно возникла забота помочь с перевозкой вещей его и Андайн. Он старательно перевозил на машине все пожитки Гастера на съёмную квартиру и всё, что принадлежало Андайн, в свой дом. Заняло это не слишком много времени, и вот рыба окончательно стала обитательницей дома скелетов в Грозовом переулке. Именно в этот момент в неё особенно въелось ощущение, что пути назад нет. Стоял поздний вечер, когда Папирус и Андайн сидели в гостиной на диване и смотрели телевизор. Ничего особенно интересного там сейчас не показывали, но заняться, помимо этого, было нечем. Скучный диктор вещал с экрана о новостях, произошедших в мире за сутки. Ранее, едва выбравшись на Поверхность, эти двое с интересом смотрели подобное. Сейчас, попривыкнув, они уже не воспринимали новости как какой-либо экшн. Только недоумевали, откуда в мире людей столько взрывов, столкновений, криминала и политических интриг. Подземные новости Меттатона с наигранными взрывами бомб и перечислением безобидных мелких происшествий казались на фоне человеческих едва не доброй детской сказочкой. После очередного сообщения о том, что «в центральном столичном торговом центре взяли с поличным вора ювелирных украшений», захотелось отвлечься. — Андайн?.. Послушай, я долго думал… Ты ко мне уже совсем переехала, мы уже не первую неделю пара, и… Может быть, стоит начать ночевать вместе? — предложил Папирус, слегка краснея. — В смысле… предлагаешь мне переместиться в твою кровать? — уточнила Андайн. — Ну… да. Разве не так должны рано или поздно поступать все влюблённые, живущие вместе? — Ну в общем да. Мы с Альфис вместе спали. Что ж… Хех, раз ты дозрел, то почему бы нет? Однако выполнить было не так легко, как сказать. Даже боевая Андайн, не склонная к стеснительности, испытала некоторое смущение, когда залезала под одеяло в кровать Папируса и устраивалась рядом с ним. Папирус и вовсе покраснел. Но пауза длилась недолго. Когда скелет обнял воительницу, нежно прижав её к себе, смущение быстро снялось… смехом. — Нье-хе-хе, Андайн… Тебе лучше спать ко мне лицом, я думаю. Иначе завтрак мне утром не понадобится. Я наемся за ночь твоих волос! Андайн в ответ подцепила рукой распущенную шевелюру и специально накинула Папирусу на череп. — Получил? Ты утонешь в них, я тебе обещаю. Папирус прижал локоны Андайн к своей черепушке. — Ваушки, у меня теперь такая стильная огненно-красная причёска! Даже к моему любимому шарфику отлично подойдёт! — Да иди ты, — рассмеялась Андайн. — Чудо ты, Папс. Воительница крепко поцеловала парня. — Так и быть, сплю к тебе лицом. — Я люблю тебя, Андайн! Папирус сильнее стиснул в объятиях девушку. Очень скоро дыхание обоих выровнялось… Для них обоих началась новая жизнь.