4.
13 июля 2017 г., 14:34
Роберту снился прекрасный сон. Он видел бабочку, сидевшую на ладони. Резные крылья трепетали, то раскрываясь, то вновь соединяясь, очаровывая слаженностью и грациозностью действий. Затем она взмывала ввысь и растворялась в небесной синеве. Роберт запрокидывал голову и смотрел вверх, желая отыскать эту бабочку, но она исчезала, не оставив о себе ни малейшего напоминания.
Пробуждение его оказалось столь же отвратительным, сколь чудесен был сон.
Этот контраст напоминал прыжок в ледяную воду после длительного пребывания в тёплой, хорошо натопленной комнате.
При мысли о ледяной воде Роберту стало по-особенному противно, в горле запершило, а сонливость куда-то сама собой улетучилась. Но, несмотря на то, что теперь о пребывании в мире грёз оставалось только мечтать, Роберт не торопился подниматься. Он закутался в одеяло, натянув его до подбородка и тщетно пытаясь согреться.
За три недели пребывания в Харрингтоне Роберт успел свыкнуться с мыслью, что здесь никогда не бывает тепло, а сквозняки — постоянные гости, что в аудиториях, что в дортуарах — практически отличительный знак этого места. И если первое он мог вытерпеть, то второе невероятно нервировало.
Стоило признать: в прежнем колледже это было такой же нормой, как и здесь, но там царила иная атмосфера, и Роберт находился с людьми более доброжелательными. Тут ему действовал на нервы не только холод, но и вынужденное общество, с которым так или иначе приходилось сталкиваться ежедневно. Хорошо, если разговоры ограничивались парой слов и заканчивались раньше, чем терпение Роберта. Плохо, если ситуации шли по сценарию, отличному от описанного выше.
— Правила едины для всех, Уилзи, — звучал в отдалении премерзкий голос. — Если тебе угодно спать до полудня, будь добр, построй своё учебное заведение и устанавливай там свои правила. Но пока ты являешься студентом Харрингтонского колледжа и обитаешь в дортуаре Теней, ты обязан соблюдать устав. Хочешь ты этого или нет.
Джонатан Фелшоу определённо не солгал, сказав однажды, что голос, отмеченный столь отвратительным произношением, невозможно слушать спокойно — обязательно появится тошнота. Чем больше времени проходило с момента поступления в Харрингтон, тем сильнее Роберт убеждался в чужой правоте.
Не открывая глаз, Роберт свесил с кровати руку, провёл ладонью по полу, пытаясь отыскать нечто более или менее подходящее для претворения задуманного в жизнь.
— Поди к чёрту, Стэнли, — прошипел зло.
Нашарил под кроватью ботинок и швырнул его туда, где, по идее, должен был находиться староста курса.
Алистер всегда там стоял, если задерживался в дортуаре Теней по вине особо упорных студентов, не желавших покидать постели и отправляться на занятия. Он приходил ранним утром, держа в руках подсвечник с зажжённой свечой. Бесшумно, оправдывая принадлежность к братству теней, скользил меж ровных рядов кроватей. Его шаги были поразительно тихими — лишь едва различимый шорох мантии позволял тем, чей сон отличался повышенной чуткостью, узнать о появлении в спальне ещё одного человека. Преодолев расстояние от двери до стены, Алистер замирал на месте и громко объявлял подъём. Спустя десять минут после его появления, во дворе звонили колокола. В колледже наступало время официального пробуждения.
Удивительно, что к этому моменту Алистер уже был собран и выглядел, как подобает выглядеть образцовому ученику, на которого стоит равняться всем остальным. Ботинки начищены столь старательно, что в них можно увидеть собственное отражение, форма идеальна — ни единой лишней складки, галстук повязан невероятно элегантно — позавидует любой аристократ, которому помогали одеваться слуги. Поверх униформы на плечи наброшена тёмная мантия с изображением ворона, вышитым на нагрудном кармане. Волосы расчёсаны на прямой пробор и заправлены за уши.
Отличавшийся повышенной пунктуальностью, Алистер ни разу не проспал и не опоздал. Ни на занятия, ни на еженедельную службу, ни на соревнования дортуаров, ни в столовую. Он был поразительно исполнительным, правильным, а потому — бесконечно раздражающим. Он безоговорочно подчинялся правилам и, по мнению Роберта, намного сильнее подходил на роль сына ректора, что отчаянно печётся о репутации и судьбе колледжа, ратуя за строгое соблюдение всех правил и обязательное наказание за их нарушение. Традиции, традиции и снова традиции. Они, как известно, нерушимы.
Понаблюдав за ним на протяжении этих нескольких недель, Роберт признал поражение и ошибочность собственных суждений, а вместе с тем — правоту Джонатана, который, как оказалось, действительно знал здесь каждый камень, каждую травинку и каждого ученика, потому мог озвучить исчерпывающие характеристики.
Насколько разным может быть человек? Всегда ли первое впечатление оказывается верным?
До недавнего времени Роберт был уверен, что ответ на второй вопрос неизменно получает утвердительный ответ. Первое впечатление, несомненно, оказывает влияние на формирование восприятия, и перебить его практически невозможно. Сейчас начал в этом сомневаться.
Алистер Стэнли, такой, каким Роберт увидел его впервые, не походил на того, каким его видели каждый день студенты Харрингтона. И если существовала на свете единственная верная характеристика, способная описать Алистера, то заключалась она всего лишь в двух — максимум трёх — словах. Ядовитый гад. Ядовитый отмороженный гад.
Ледяной взгляд светлых глаз, практически полное отсутствие эмоций в голосе — редкие проблески интонаций, независимо от того, какие слова произносит префект. Будь то замечание, очередное объявление для обитателей дортуара или угроза. Для последнего его голос подходил идеально, а в остальном Алистер производил удручающее впечатление. Он не походил на живого человека. Скорее напоминал марионетку, идеально исполняющую обязанности, пресмыкающуюся перед правилами и мечтающую только о том, чтобы преподавательский состав и ректор отметили его заслуги и похвалили.
Правдивость слов о надменности Арчибальда Эплфорда Роберту проверить не удалось. Он, по-прежнему, не слишком активно вливался в жизнь колледжа и не стремился к огромному количеству знакомств, потому половина имён так и осталась в его памяти лишь ничего не значащими именами, не соотнесёнными с реальными людьми. Он знакомился с многими, обменивался с ними парой фраз и тут же забывал, с кем вступал в полемику.
То, что прозвучало в адрес Алистера, подтвердилось на все сто процентов.
Вот уж кто был по-настоящему надменным, вымуштрованным и помешанным на поддержании порядка настолько, что по десятибалльной шкале его поведение можно было оценить на одиннадцать.
После пожелания с указанием направления, в котором предписывалось двигаться, в дортуаре курса Теней установилась поразительная тишина. Сначала она натолкнула Роберта на мысли о безоговорочной победе над ледяным старостой, но, раскинув мозгами, он пришёл к закономерному выводу: Стэнли так просто не сдаётся. У того, несомненно, есть запасной вариант, и этот вариант ему, Роберту, не понравится. Стоит ждать ответного хода и не слишком рассчитывать на поблажку.
Он неохотно приоткрыл глаза.
Яркое пламя замаячило у него перед лицом, в опасной близости от кожи.
Алистер сидел на корточках рядом с кроватью. Губы его были плотно сжаты, напоминая тонкую нить, взгляд смотрел прямо, с уверенностью, достойной той, что прочитывается в глазах адмирала, ведущего флот к победе. Остался последний рывок, и древко вражеского флага будет сломано, само полотно — сожжено и развеяно по ветру, а корабли, посмевшие оказать сопротивление, уйдут под воду.
— Одна минута, Уилзи, — своим тошнотворным тоном, напрочь лишённым эмоций, произнёс Алистер.
Таким же бесцветным, как и его внешность, наталкивающая на мысли о чистом листе. Белёсые ресницы, белёсые брови и пугающие светлые глаза. Типичный англичанин.
Он не был уродлив, но был своеобразен. Это своеобразие далеко не каждому приходилось по душе. Улыбки Алистера — появлявшиеся столь редко, что возникало сомнение — не почудилось ли? — не располагали собеседника к разговорам по душам. Когда он ухмылялся, ему хотелось врезать так, чтобы хрустнули кости, и из носа хлынула кровь.
— И что потом?
— Потом я подожгу твои волосы, Уилзи. Если не будешь медлить, а сразу вскочишь с кровати — успеешь добежать до таза с водой и сунуть в него голову.
Рука, удерживавшая свечу, немного дрогнула — Алистер сделал это намеренно. Ощутимый жар прошёлся по коже, ещё не обжигая, но приноравливаясь.
— Подожги себя, — посоветовал Роберт. — Твои волосы вспыхнут ярче, и остальные ученики получат возможность дольше наслаждаться представлением.
— У тебя минута, чтобы подняться и начать собираться, — повторил Алистер, не отреагировав на встречное предложение. — Не вздумай опаздывать, иначе рано или поздно будешь наказан за нарушение правил колледжа.
Пламя, разделявшее их лица, усиливало сходство Алистера с выходцем из потустороннего мира. Неяркий отблеск свечи делал его кожу болезненно-желтоватой, а тени, залегавшие под глазами, — темнее обычного. Этот контраст выглядел довольно дико.
— Какая трогательная забота о студентах, — язвительно заметил Роберт.
— О репутации моего дортуара. А она, к моему большому сожалению, зависит от таких, как ты, и тебе подобных, — пояснил Алистер. — Я не могу изменить каждого из вас, но могу попытаться немного повлиять. Уверен, однажды ты поблагодаришь меня за это.
— Ждать тебе благодарности до глубокой старости и седых волос.
— Что ж... Пусть так, — отозвался Алистер. — Но ты и сам признаёшь, что однажды я её всё-таки получу. Значит, всё, что я делаю, не является напрасной тратой времени. Всё это не зря.
Огонь приблизился вплотную, обещая вскоре принять неожиданную жертву, которую ему так старательно предлагали. Роберт жертвой становиться не собирался, оттого подался назад, отстраняясь стремительно. Не рассчитал и, едва удержавшись от вопля, спланировал на пол. Алистер удовлетворённо хмыкнул, позволив себе улыбнуться на мгновение.
Зашуршала ткань мантии. Алистер выпрямился и бесшумно направился к выходу, уверенный в том, что Роберт не ляжет обратно в кровать. Хотелось сделать это из принципа, но, зная старосту, не приходилось сомневаться, что он вернётся и исполнит обещание. Не стоило злить его лишний раз.
— Что б тебя твой помощник каждый день так будил, — прошипел Роберт, надеясь, что его услышат и скажут что-то гадкое в ответ.
Про себя же решил: пара подобных происшествий, и он окончательно попрощается с сомнениями, перестав сдерживаться и отомстив старосте так, как тот того заслуживает.
— Вот теперь перейдём к урокам хороших манер и начнём день так, как полагается. Доброе утро, Уилзи, — произнёс Алистер, ненадолго остановившись у двери; пожелание он, разумеется, проигнорировал, не ответив на выпад, погасив скандал в самом его начале. — Собирайся и не опаздывай. Помни, что истинный джентльмен предпочтёт остаться голодным, но выглядеть опрятно. Именно так, а не наоборот.
Роберт стиснул зубы, с трудом удержавшись от бесконечного потока брани, которая аристократа, несомненно, не красила. Ладонь нашарила второй ботинок. Ещё немного, и он бы отправился в полёт, но Алистер успел скрыться в коридоре. Тихий стук двери дал знать, что Роберт остался в одиночестве и в темноте — свечу Алистер унёс. Не кромешной, но порядком осложняющей процесс сборов. За окном было серо, в комнате — тоже.
Роберт чертыхнулся.
Удивительно, но факт. Кого-то надменность и показательная отчуждённость, граничившая с отсутствием живости, не отталкивала, а притягивала. Одним из наиболее ярких примеров был Винсент Эдвардс — младший студент, попавший в теневой дортуар и с радостью принявший предложение Алистера стать фагом. Старший брат, младший брат — игра, рассчитанная на двух человек. Поразительная идиллия, похожая на воздушное суфле, политое глазурью и насквозь пропитанное до приторности сладким сиропом. Можно поверить, если не знать, с чего начиналось.
Роберт знал и не верил идиллической картине.
Не представлял, как такое может быть.
Не понимал правил, по которым жили в этом отдельном мире, носившем название Харрингтон, и позиционировавшем себя колледжем для истинных джентльменов. Если бы истинные джентльмены действительно вели себя за пределами прославленного учебного заведения так, как префекты на церемонии посвящения, они бы давно свой статус потеряли.
Церемония, состоявшаяся на исходе первой учебной недели, обещала ещё долгое время занимать особое место в дневнике воспоминаний. Она стала точкой отсчёта, положившей начало вражде между старостой курса и определённым студентом. Пока тихой, едва тлевшей, но имевшей все шансы перерасти в громкое открытое столкновение-пламя. И если кто-то будет вынужден признать поражение, то пусть это будет Стэнли, капитулирующий и публично приносящий извинения всем, кого успел зацепить и унизить своими словами и поступками.
— Готов ли ты вступить в дружное братство Харрингтонского колледжа? — поинтересовался тем утром Джонатан, когда им довелось пересечься незадолго до начала занятий.
Возможности поговорить перед завтраком и во время его они были лишены. Студенты разных дортуаров в столовой вынуждены были сидеть со своими названными братьями и не имели права перебираться за соседние столы, даже если компания, расположившаяся там, была в разы приятнее. Сосредоточенное лицо Алистера, орудовавшего ножом и вилкой, напрочь лишало аппетита и провоцировало тошноту, в то время, как кривляния Джонатана, сидевшего в отдалении, веселили — смех получалось сдерживать с большим трудом.
— Готов, — с осторожностью ответил Роберт, не очень понимая причину появления коварной улыбки, цветущей на губах младшего Фелшоу. — А что для этого нужно сделать?
— Ничего особенного от тебя не потребуется, но, после того, как церемония завершится, ты почувствуешь себя совсем другим человеком. Сегодня вечером новые студенты пройдут посвящение, — торжественно провозгласил Джонатан. — Это будет грандиозное событие в жизни каждого из них.
— Полагаешь?
— Я в этом уверен. И ты не сомневайся, Уилзи.
— Хорошо, хорошо. Как скажешь, — примирительным тоном сказал Роберт, проходя в учебную аудиторию и занимая своё место у окна.
Он думал о том, что становиться другим не хочет. Его вполне устраивает существующее положение вещей, и он бы предпочёл остаться собой после участия в грандиозном событии.
Джонатан устроился рядом. Они с первого дня так сидели, и Роберт ничего не имел против подобного соседства. Пусть он не считал сына ректора лучшей компанией, тем не менее, к числу худших собеседников тоже не причислял. С Джонатаном было весело, он отпускал время от времени интересные замечания и остроты, делился очередным ворохом сплетен, собранных в столовой, не забывая комментировать каждое происшествие, и, несомненно, радовался появлению благодарного слушателя.
Общаясь с ним, Роберт ощущал себя так, словно завёл не одного знакомого, а сразу десять. Шумный, подвижный и активный Джонатан прекрасно заменял собой многочисленную толпу, и Роберт чувствовал себя максимально причастным к жизни колледжа.
Вечер посвящения был тем временем, когда ворота Харрингтона распахивались настежь, а студентам позволяли нарушить одно из правил, занесённых в устав. От них не требовали находиться в кроватях после восьми вечера. В этот день они возвращались в школу гораздо позже комендантского часа, окончательно получив статус «своих», влившись в стройные ряды братства, став его неотъемлемой частью.
Ручьи сольются, образуя реку.
Огонь приведёт к спасению.
Крепкое плечо товарища, подставленное вовремя, окажет неоценимую услугу.
Студенты Харрингтона — одна семья, в которой царит взаимопонимание, а взаимопомощь не является пустым звуком.
О дружбе студентов, достойной воспевания в сонетах, неоднократно говорили преподаватели, об этом напоминали тьюторы, собирая подопечных в общей зале, об этом не забыл упомянуть ректор во время первой — и единственной — встречи Роберта с ним. Об этом говорили и восторженные студенты, свято верившие в реальность придуманного мира, а, может, действительно столкнувшиеся исключительно с достойным поведением своих товарищей. Остальное их либо миновало, либо они благополучно закрыли на это глаза, предпочитая думать, будто зрение их обмануло. Такая избирательная слепота удивляла, но, кажется, другие к ней уже привыкли и стали считать нормой.
Роберт не ждал от грандиозного события ничего особенного, потому, когда их собрали перед главным корпусом, мысленно приготовился к проверке на прочность и дальнейшему разочарованию в нравах и порядках, установленных в стенах прославленного учебного заведения.
В тот вечер не было гимнов — задорной, призывающей к великим свершениям музыки. Не было знамён дортуаров, гордо реющих на ветру, не было торжественной речи ректора. Он сам не присутствовал на церемонии посвящения. Новичков отдали на растерзание остальным студентам, и те собирались, как следует повеселиться.
Шествие старост напоминало часть театрализованного представления, овеянного чём-то тёмным, мистическим.
Они шли вчетвером, на одинаковом расстоянии друг от друга. В руках каждый из них держал фонарь, исполнявший роль той самой путеводной звезды, не позволяющей заплутать во время поисков.
Каждый из префектов надел мантию с капюшоном, а потому никто не мог разглядеть их лиц.
Роберта не оставляло ощущение, что новичков собираются не посвятить в студенты, а — с большей долей вероятности — принести в жертву, вписав их имена в историю колледжа ни чем-нибудь, а кровью. И не спустя годы, когда бывшие выпускники достигнут успеха, а прямо сейчас, без промедления.
Новички, распределённые по дортуарам, выстраивались в колонну, по одному, за спиной своего префекта. Из всех Теней, недавно прибывших в Харрингтонский колледж, Роберт был самым старшим и — как следствие — самым высоким. Он мог без труда пробиться в начало колонны, но предпочёл безропотно уступить место другим, сам же встал последним.
В арьергарде шли студенты, успевшие пройти посвящение в былые годы, и считавшиеся полноправными членами четырёх существующих братств, не блиставших особой оригинальностью в плане названий и различавшихся разве что своими предводителями. Сияние и Тень, Рассвет и Сумерки. Каждый дортуар — отдельный джентльменский клуб, со своими привилегиями и секретами, которые принято бережно хранить. Каждый дортуар — отдельная страна, в которую нет хода посторонним. Все, кто обитает в одном дортуаре, должны друг другу доверять и считать соседей своими названными братьями. И во всём прислушиваться к мнению назначенного старосты.
Джонатан неоднократно сетовал на неправильное распределение. Роберт сходился с ним во мнении, хотя основывался больше не на личных впечатлениях, а на симпатиях к названиям. Несложно догадаться, что сумеречный дортуар импонировал ему сильнее, нежели королевство Алистера Стэнли.
За время продвижения к реке Алистер не сказал ни слова. Он безмолвно шёл вперёд, держа в руках фонарь и освещая дорогу всем, кто следовал за ним.
Новички же, в большинстве своём, напротив, постоянно переговаривались друг с другом, перешёптывались, тихо смеялись — веселье получалось натужным, наигранным — и старались подбадривать тех, кого грядущая церемония пугала.
Роберт несколько раз бросал взгляды в сторону колонны сумеречного дортуара, чей глава был облачён в серую мантию. Там шествие замыкал Джонатан, и уж кто-кто, а он умел развлечь своих собеседников. Здесь Роберту приходилось хранить молчание. С младшими разговаривать не хотелось, а с Алистером их разделяло и расстояние, и полное несовпадение во взглядах на жизнь, и внезапное отторжение, отчётливо проступившее в момент личного знакомства.
Когда впереди раздался шум, сомнений относительно посвящения у Роберта уже не осталось. Он понял, что означали слова о ручьях, образующих реку, как и те, что говорили о спасительном свете.
— Прежде всего, вы должны принести клятву верности своим дортуарам, — произнёс Алистер, останавливаясь и резко поворачиваясь к своим слушателям.
Очередной порыв ветра сорвал капюшон с головы префекта, и Роберт, стоявший в отдалении, внимательно вглядывался в это лицо, желая отыскать там признаки воодушевления, свойственного всем людям, преданным своему делу. Но ничего такого не было. Звучали зазубренные наизусть слова, но в глазах не промелькнул огонёк живости и увлеченности. Там была лишь пугающая пустота. Ничто не отталкивало от префекта сильнее, чем это. Ничто не вызывало большей ненависти.
Роберт смотрел на него и думал: «Он живой вообще? Или нет?».
Иногда ловил себя на мысли, что если Алистер внезапно по неосторожности порежется, крови не будет. У марионеток не бывает крови. Нет раны, нет боли — только царапины на гладком деревянном теле или же выбоины, если приложить немало усилий и ударить сильнее обычного.
Но ведь это он стоял тогда — несколько недель назад — на берегу реки? Несомненно. Не было в колледже никого, походившего внешне на младшего Стэнли, а потому — перепутать его с кем-то не представлялось возможным. Если это и, правда, был он... Как ему удаётся так хорошо притворяться? Что заставляет примерить чужую личину, срастаясь с ней и забывая о себе настоящем? Когда в нём произошли перемены и что им способствовало?
— Вы должны понимать, какая ответственность ложится на плечи каждого студента, когда он становится частью братства, отказываясь от одиночного существования. Мы — братство мрачных теней. Мы сильные, ловкие, смелые. Мы...
Текст не блистал оригинальностью. Был написан много лет назад, с тех пор и не менялся. Его повторяло каждое новое поколение студентов Харрингтона, зачисленных на курс. Без запинки, с показным благоговением.
— Уилзи, — голос Алистера, проникший в его размышления, заставил встрепенуться, и Роберт посмотрел на префекта.
Их взгляды на мгновение встретились, и это минутное пересечение-столкновение уже само по себе напоминало брошенный и принятый вызов. Зародившееся с первого взгляда, патологическое неприятие, которое не стоит открыто демонстрировать — лучше прикрыться фальшивой улыбкой.
— Да, Стэнли?
— Подойди сюда. Новички должны произнести клятву, — произнёс Алистер, выставляя вперёд ладонь.
Роберт невольно задержал на ней взгляд, вспомнив разговор с Джонатаном и отмечая чужую правоту. Алистер действительно надел перчатки даже сейчас, когда в них не было необходимости.
Студенты-новички собрались в круг. Их ладони, выставленные вперёд, вскоре легли поверх ладони Алистера, соединяясь и полностью её скрывая. Роберт сделал несколько шагов вперёд, преодолевая расстояние, разделявшее его и остальных новичков, замыкая собой круг и тоже присоединяясь к общему — своеобразному — ритуалу.
Алистер говорил тихо. Чтобы услышать его, приходилось хранить молчание и внимательно прислушиваться, а затем повторять. Роберт делал это неосознанно, не вникая в смысл сказанных слов, выхватывая из общей речи отдельные куски. Что-то о верности, преданности и благородстве — качествах, присущих студентам. Что-то о защите чести дортуара и стремлении вывести его в лидеры, будучи первыми во всём. Стандартные речи — такие звучат во всех колледжах, независимо от их истинного уровня.
Так говорят в прославленном Харрингтоне, так говорят и в сотнях учебных заведений, не дотягивающих до его уровня.
Пообещав хранить верность выбранному курсу и защищать его честь, студенты должны были вписать своё имя в особую книгу — у каждого дортуара своя, имеющая аналогичное название. Держателем книги Теней в этом году был Алистер. Он же первым сделал запись. Поставив фонарь на землю, он сел прямо на траву, достал из кармана ручку и принялся что-то старательно выводить на страницах.
— Что обычно пишут в этих книгах? — спросил Роберт полушёпотом, стараясь не привлекать к себе повышенное внимание.
Его собеседником был Колин Ваймонт, один из давних студентов, прошедших посвящение то ли два, то ли три года назад. Не слишком активный, хмурый юноша, больше всего известный в Харрингтоне благодаря своим спортивным достижениям. Он слыл отличным пловцом и столь же прекрасным игроком в крикет. Он был, своего рода гордостью Харрингтонского колледжа. Когда речь заходила о спорте, находилось очень мало равных ему студентов.
— Ничего такого, что можно бы назвать по-настоящему интересным, — в тон Роберту отозвался Колин, поддержав беседу, пусть и без особого воодушевления.
— Книга и флёр загадочности, что её окружает, порождает ассоциации с чем-то тайным, а тайны всегда привлекают, — хмыкнул Роберт, наблюдая за тем, сколь усердно Алистер трудится над заполнением страницы; наверняка Стэнли опасался, как бы чернильная клякса не испортила его работу, вынудив начать всё сначала.
Колин усмехнулся.
— Так и должно быть. Звучит загадочно — пробуждает нешуточный интерес. Некоторые студенты всерьёз за ней охотятся, желая сунуть нос в чужие тайны. Но я сомневаюсь, что туда многие пишут о переживаниях и сокровенных мечтах. Книга дортуаров немного напоминает личный дневник, только ведёт его не один человек, а весь курс, фиксируя на его страницах свои цели на грядущий год, заметки, вопросы, на которые хочется найти ответы в процессе обучения. Во время церемонии посвящения новички вносят в список свои имена и оставляют подписи, которыми потом помечают все дальнейшие записи. В конце года на её страницах появляются пожелания выпускникам от младших студентов и напутствие от выпускников, оставленные тем, кто продолжит обучение в колледже. Книга хранится в комнате старосты, и, пожалуй, он — единственный человек, которому довелось прочитать всё, что было в разные годы зафиксировано на этих страницах. Это ещё одна из причин, почему многие хотят получить должность старосты курса. Тогда у них появится возможность заглянуть в книгу Теней, Сияния или любого другого дортуара и не быть наказанными за своё чрезмерное любопытство.
— Неужели никто не пытался её украсть? Наверняка это не так сложно, как может показаться на первый взгляд.
— Пытались, — признался Колин. — Некоторым это даже удалось.
— И?
— И были наказаны, очевидно. Но, как я и говорил прежде, оно того не стоило. Разве что стало известно: еженедельно старосты пишут краткие заметки о событиях из жизни дортуаров. Иногда это сухая статистика. Иногда — литературное изложение пережитого. Зависит от старост и их талантов. Записи, сделанные старостами, встречаются там чаще всего, а замечания простых студентов — от случая к случаю. За несколько лет пребывания здесь я туда ни разу ничего не написал. И таких студентов, как я, было немало. Книга Теней не более чем символ нашего дортуара, о котором ходит больше слухов и домыслов, чем она того заслуживает.
— Спасибо, — вполне искренне произнёс Роберт, вложив в свои слова всю признательность, на какую только был способен.
— Не стоит благодарности, Уилзи, — отозвался Колин, моментально отвернувшись от собеседника.
Будь Роберт по-настоящему заинтересован в дальнейшем продолжении разговора, его бы подобное поведение поставило в неловкое положение, но он и сам не собирался продолжать расспросы, не хотел выглядеть навязчивым, потому вполне удовлетворился короткой беседой.
Студенты-новички по очереди подходили к Алистеру и под его пристальным наблюдением вносили свои имена. Роберт усмехнулся, заметив, что у некоторых, самых юных и эмоциональных, трясутся руки от волнения. Сам Роберт, вписывая своё имя в историю теневого дортуара, никакого трепета не испытал. Бросил мимолётный взгляд на исписанную страницу и передал книгу обратно Алистеру, с большим трудом подавив желание во время передачи своеобразной реликвии упустить её на землю и посмотреть, что последует за его намеренной демонстрацией неловкости. Это была не самая достойная из идей, посетивших Роберта, и он быстро от неё отказался. Но сколь бы долго не тлели угли, пожару суждено было вспыхнуть, и вскоре это случилось.
Даже сейчас, спустя две недели, после непосредственного происшествия, Роберт не мог отделаться от воспоминаний о слезах на лице младшего студента, дрожащего и бесконечно всхлипывающего.
— Я не умею плавать, — повторял Винсент. — Я... Я, правда, не умею...
— Это традиция Харрингтона, и ты обязан её соблюдать, — холодно произнёс Алистер. — Либо ты прыгнешь в воду, либо я сам тебя столкну. Ну же, Эдвардс. Прими решение сейчас, когда тебе дают выбор.
Винсент не ответил. Он продолжал растирать глаза кулаками, всхлипывая постоянно и шмыгая носом. Поведение недостойное джентльмена, несомненно. Но вряд ли Винсент думал об этом, глядя в глаза реальной опасности.
Роберт, относившийся к слезам с пренебрежением и презрением, как ни странно, его понимал и — что вовсе не было ему свойственно — сочувствовал. Винсент не хотел прыгать, зная, что самостоятельно выбраться на берег не сумеет, независимо от силы своего желания продемонстрировать смелость и преданность идеалам колледжа. Поставив себя на место Винсента, Роберт пришёл к выводу, что сам бы предпочёл отойти подальше от берега и ни за что не соваться в воду. Пусть его имя вычеркнут из книги Теней, пусть его не примут в братство, назвав трусливой крысой. Он не станет идти на столь рискованный шаг.
Роберт всерьёз собирался вмешаться в разговор префекта и Эдвардса, но... не успел.
Края тёмной накидки взметнулись от порыва ветра, подобно крыльям ворона. Едва заметное движение рук заняло буквально сотые доли секунды, слишком выделялась на тёмном фоне белизна перчаток — вскоре над рекой разнёсся испуганный отчаянный вопль и плеск. Поднялись в воздух сотни брызг. Староста принял решение за студента, как и обещал несколькими минутами ранее.
Роберту потребовалось не так много времени, чтобы осознать произошедшее и застыть поражённо. Он не думал, что слова станут реальностью, воспринимая их не в качестве подлинной угрозы, подлежащей исполнению. Он относил их к обычной попытке взять на слабо, частично замешанной на шантаже.
Стоило признать: он фатально ошибся.
Алистер остался на берегу, Винсент упал в воду.
Спустя мгновение, всё снова стихло, и тишина, повисшая над студентами Харрингтона, стала поистине невыносимой, напряжённой, угнетающей. Она напоминала опасное живое существо, затаившееся в ожидании добычи. Хищника, принявшего первую жертву, готового напасть в любой момент на остальных и растерзать их в клочья.
— Эдвардс же утонет, — растерянно прошептал Роберт.
— Все, независимо от умений, проходят через этот обряд посвящения, — отчеканил Алистер. — Никому не удалось избежать данной участи, и новый учебный год не станет исключением. Так принято, и так будет.
— Но ты...
— Я. Не ты. Этого достаточно, чтобы не продолжать разговор, — вскинув голову и пригвоздив собеседника взглядом к месту, Алистер оборвал его речь; не дослушал и без того понимал, что последует в дальнейшем: обвинения, упрёки, оскорбления — ничего необычного. — Мы по-разному смотрим на мир и, несомненно, по-разному его воспринимаем. Если решение принято, я его не меняю. Винсент должен пройти обряд посвящения, как другие студенты.
— Однако же...
— И он пройдёт это испытание любой ценой, — голосом, не терпящим возражений, произнёс Алистер, давая понять, что спорить с ним бесполезно.
Тёмная ненависть, и до того дававшая о себе знать, в очередной раз пробудилась в душе. Ладони непроизвольно сжались в кулаки, а голос стал шипящим.
— Какой же ты урод, Стэнли, — выдохнул Роберт, приходя к закономерному выводу: эти слова — самое сдержанное из всего, что он способен произнести, обращаясь к омерзительному старосте.
Алистера, конечно, не проняло.
Он хмыкнул удовлетворённо, будто ему только что сказали нечто приятное. Одарили комплиментом, а не попытались оскорбить.
— Возможно, так и есть. Возможно, я об этом знаю. Не утруждай себя, Уилзи. Не рассказывай о том, что мне уже неоднократно говорили. Если хочешь снискать славу героя, прыгни в воду и спаси названного брата. Подтверди делами слова клятвы, данной этим вечером. И не теряй напрасно время, а то Эдвардс действительно наглотается воды и пойдёт на дно.
— Почему бы это не сделать тебе? Винсент в твоём дортуаре, и ты отвечаешь за всех, кто находится... — перехватив взгляд Алистера, Роберт осёкся; стало понятно, что прыгать в воду префект не станет, и от осознания этого вверх взметнулась волна ощутимой ярости, дополненная желанием зацепить, сбить спесь. — А, впрочем, какой смысл с тобой разговаривать? Своим поступком ты уже показал, на что способен. Не стоит ждать благородства от сына дворовой девки. Тот, кто рождён ублюдком, навеки им и останется, какую фамилию ему не дай.
Речь, что хлёсткая пощёчина.
Она звучала невероятно оскорбительно, но Роберт не раскаивался. Он хотел задеть старосту и, с большей долей вероятности, добился поставленной цели. Алистера от его слов перекосило, уголок рта дёрнулся, но вскоре лицо вновь стало равнодушным — такому самообладанию позавидовал бы каждый. Староста не ответил на обвинения и оскорбления, он проглотил упрёк и отвернулся. Вновь набросил на голову капюшон, попутно сминая материал. Не будь ладони Алистера затянуты в перчатки, можно было бы без труда разглядеть, как пальцы побелели от напряжения.
— Спасай мальчишку, — тихо сказал Алистер, когда воцарившаяся тишина стала по-настоящему невыносимой. — Если хочешь стать героем на моём фоне, Уилзи, то не медли и спасай. У тебя получится.
— Спасти? — зачем-то уточнил Роберт.
— Получить толпу восторженных поклонников, — ответил Алистер. — Не сомневайся, Уилзи. Тебя все полюбят и назовут героем. Для этого нужно немного. Часть условий ты уже с блеском выполнил.
Их окончательно разделил слой тёмной ткани и непробиваемая стена отчуждения, воздвигнутая стараниями младшего представителя семьи Стэнли, поддержанная стараниями младшего представителя семьи Уилзи.
Сняв обувь и бросив на берег форменный пиджак, Роберт прыгнул в воду, не теряя понапрасну время, надеясь успеть. И на то, что к моменту, когда Винсент окажется на берегу, ситуация не перейдёт в разряд тех, которые принято называть непоправимыми.
Вода приняла его и сомкнулась над головой. Было ужасно холодно, а одежда порядком затрудняла движения. Благо, что он додумался скинуть пиджак перед погружением.
Вся следующая неделя прошла для Роберта, словно в аду. Его постоянными спутниками стали жар и хриплый кашель; саднило горло, из носа текло, слезились глаза.
Церемония посвящения не прошла даром.
Показательный случай. Стать членом теневого братства — всё равно, что заболеть. Приятного мало, а омерзительных ощущений — больше положенного.
Тем удивительнее было осознавать, что Винсент не только простил заносчивого префекта, но и посчитал за честь его предложение. Окажись Роберт на месте Эдвардса, он бы ни за что не согласился. Он бы и руки Стэнли не подал. Или, случись невероятное, и стань он фагом, плевал бы в чай своему наставнику ежедневно.
Но Винсент Алистером искренне восхищался и не держал на него зла. Это поражало сильнее всего.
Роберт не переставал этому удивляться.
Сейчас, собираясь на занятия и разыскивая свой ботинок, недавно брошенный в Алистера, с завидной частотой ловил себя на мысли о том, насколько он плохой сын, не оправдавший надежд мистера Уилзи-старшего.
Отец хотел, чтобы Роберт, поступив в Харрингтонский колледж, обрёл друзей.
Он умудрился обзавестись врагом.
