Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      Роберт не любил осень с ранних лет.       Чем старше становился — тем сильнее росло отторжение к данному времени года. Но, если в сентябре и октябре удавалось находить нечто по-своему очаровательное, то тоскливее ноября, по мнению Роберта, месяца не было. С каждым годом эти убеждения не ослабевали, а только усиливались.       Осенний сплин накрывал стремительно, и настроение было столь же серым, как небо за окнами учебных аудиторий.       Много лет подряд ноябрь приходил в жизнь Роберта с облетающей листвой и нагими ветвями деревьев, устремлённых в небо, что по вечерам, при скудном освещении фонарей, производили угнетающее впечатление — попросту говоря, пугали, наталкивая на мысли о силуэтах невиданных чудовищ. Ноябрь оставался в памяти картинами увядающих роз, прихваченных первыми холодами, оттого выглядевших безжизненными, опустевшего сада, в котором не было больше ярких цветов, серыми пейзажами. Бескрайними пустошами — прекрасными летом и совершенно удручающими в осенние месяцы — в этот период на них не было ни травинки, а ещё — мелкими, противными дождями и, как следствие, постоянными простудами.       Будучи маленьким, Роберт подбадривал себя мыслями о грядущем декабре и рождественских праздниках, с их особой — волшебной — атмосферой, когда в доме пахло пряностями, уютно потрескивали в камине дрова, всюду появлялись особые венки, украшенные широкими красными лентами, шишками и цветами пуансеттии. Отовсюду приезжали гости — в основном, конечно, родственники. Отец становился беззаботным, мама улыбалась своей особенной, немного смущённой улыбкой. Гости много шутили и громко, заразительно смеялись. Всюду горели свечи, в гостиной под ёлкой взрослые складывали подарки, а Роберт и другие дети с нетерпением ждали наступления утра, чтобы эти подарки открыть, либо пробирались в гостиную глубокой ночью, когда её покидали взрослые.       В декабре все ждали чуда и, как ни странно, получали его.       Когда праздники подходили к концу, дом пустел и замирал, окутанный тишиной. Уютной, но всё равно не слишком радостной. Было в этой тишине что-то грустное, с нотами щемящей тоски.       После Рождества время летело быстрее, и вскоре грёзы о весне сменялись весной настоящей. Оживала природа: снова зеленел сад, распускались цветы, пели по утрам птицы. С наступлением весны окончательно оживал и Уилзи-Мэнор. Распахивал настежь двери, стряхивал с себя невидимую паутину и снова становился тем прекрасным, гостеприимным домом, который так нравился Роберту.       Смерть Амелии многое изменила.       Тоскливый период больше не имел временных рамок, жизнь превратилась в бесконечный ноябрь, двери особняка захлопнулись для посетителей и оказались запертыми на замки, окончательно стих смех, необходимость общаться с редкими посетителями не порождала радости, но бесконечно раздражала. Рождество Роберт теперь праздновал в стенах колледжа, благо — режим полного пансиона позволял это, и не было необходимости возвращаться домой.       Зимние праздники потеряли большую часть своего очарования, да так их и не обрели, спустя годы. Несмотря на старания Абигайль, Роберт не сумел заново полюбить этот период. Он больше не верил сказкам о рождественских эльфах, не мечтал попасть в страну фей, чьи платья сделаны из снежинок, а ресницы похожи на иголочки инея, не писал писем с желаниями и не радовался подаркам. Не замирало дыхание, как в детстве, не было того восторга, когда шелестела бумага, и пальцы, пытавшиеся развязать бечёвку, не слушались и подрагивали от смеси волнения и нетерпения. Теперь Роберт просто поддевал её ножом, отвлечённо наблюдая за тем, как лезвие одну за другой перерезает нити, изображал кратковременный восторг от полученных подарков, скупо благодарил, столь же скупо улыбался и стремился поскорее избавиться от общества искренне радующихся родственников. Его зима и в этом году обещала не выбиваться за привычные рамки. Скорее всего, ей суждено было слиться с ноябрьскими днями, окрасившись в серый цвет.       Возможно, настоящим Рождество для него было лишь в те годы, когда рядом находилась мама, а то, что происходило ныне, напоминало дурно сыгранный спектакль, в котором плох сценарий, ужасны декорации и отвратительно непрофессионален актёрский состав. Возможно, он просто повзрослел, посмотрел на привычные события с иной стороны, потому перестал воспринимать рождественский период, как время чудес, отыскивая в нём всё больше обыденности и сильнее разочаровываясь в детских фантазиях и убеждениях.       В конце концов, это нормально. Невозможно воспринимать происходящее вокруг одинаково в десять и в тридцать лет. Мировоззрение хотя бы в мелочах, но изменится, а события и люди, с которыми доведётся столкнуться, тому поспособствуют. Странно было бы вести себя в восемнадцать так, как же в шесть, семь или даже десять.       Причин для перемен могло быть множество. Какая из них оказала большее влияние на него, Роберт не знал, но, стоит признать, не особенно стремился отыскать ответ на возникший вопрос. Принял, как данность, и смирился. Чудес в его жизни больше нет, есть только то, что обычно называют прозой её.       В Харрингтоне время шло на удивление быстро, и два месяца пролетели практически незаметно. Всё, что в самом начале было непривычным, ныне стало частью повседневности. Не такой уж отвратительной, как представлялось в самом начале.       Роберт привык к соседству с обитателями общей спальни, к преподавателям, к необходимости участия в еженедельных спортивных соревнованиях, в которых именно их дортуар зачастую оказывался лидером. Он привык ко всему, кроме необходимости подчиняться указам старосты. Если и было в колледже нечто неизменное, то это именно неприятие Роберта к морально неживому, отчуждённому, абсолютно лишённому эмоций Алистеру Стэнли.       Манера общения старосты со студентами, входившими в его дортуар, порождала многочисленные мысли о том, что он относится к ним хорошо до тех пор, пока от них есть польза. Стоит кому-то из них совершить промах, как на виновного тут же спустят всех собак и сравняют с землёй, даровав сомнительное звание «ничтожества» и прилюдно унизив. Отрадно было знать, что не только Роберта посещали мысли, гласившие, будто Алистер ставит себя выше других и задирает нос. Единомышленников нашлось прилично. Так об Алистере думало большинство студентов и не только из теневого дортуара. Другие студенты были солидарны с Тенями. Некоторые с нетерпением ждали наступления момента, когда подвернётся возможность сбить с этого надменного недоаристократа спесь, но удобного случая не возникало. Некоторые грезили отстранением его от должности и назначением кого-то другого, более приятного, сговорчивого и не столь выделяющегося из их общества.       Мечты их оказывались тщетны. Придраться к старосте теневого дортуара было не так-то просто, а промахи... Если он и совершал ошибки, то узнать о них никому ещё не доводилось. Алистер отличался повышенной осторожностью и был до тошноты правильным юношей, помешанным на соблюдении не только традиций колледжа, но и на выполнении всех пунктов устава, имевшего силу на данной территории. Представить старосту Теней в качестве нарушителя мог лишь человек с безумно богатой фантазией. Сами по себе слово «нарушение» и имя «Алистер» никак не желали соседствовать в одном предложении, напоминая больше насмешку, нежели отражение реального положения вещей.       Юный Стэнли был со всех сторон положительным — хоть нимб над головой рисуй, не ошибёшься. Такие, как он, не бывают плохими и не разочаровывают взрослых; они жаждут похвалы и тянутся за нею. Такие, как он, заковывают себя в рамки правил, и навечно в них остаются, а потом, когда старые правила внезапно отменяют, оказываются в тупике и не знают, как жить самостоятельно, без посторонних указаний.       Слишком хороший, слишком правильный, слишком непогрешимый.       И оттого слишком омерзительный.       Просто-напросто слишком.       Единственное слово, способное в полной мере охарактеризовать данного человека.       Очередное ноябрьское утро очередного выходного дня Роберт проводил в библиотеке, сидя за столом, расположенным в самом углу. Не сказать, что целенаправленно пытался укрыться от посторонних глаз, но и привлекать внимание к своей персоне не желал. Ему импонировала мысль об уединении. Особенно в такие моменты, когда переживаний было множество, и все они рвались наружу, сталкиваясь на выходе, соединяясь между собой и мешая сосредоточиться. В общей спальне об уединении приходилось только мечтать, там постоянно находились посторонние, в общей гостиной, всенепременно, нашлись бы любопытствующие из других дортуаров — Джонатан в числе первых. Зная о его склонности к распространению сплетен, не стоило сомневаться, что, спустя несколько часов, об этой странности будут знать многие, если не все студенты Харрингтона.       Ладонь подрагивала, и Роберт боялся, что испортит лист, одним неосторожным движением перечеркнув девственную белизну уродливой жирной чернильной линией. То, что он писал сейчас, было ему дорого. Слишком дорого, чтобы делиться этими переживаниями с посторонними.       В столь раннее время — сразу после традиционной воскресной службы — библиотека пустовала, и Роберт надеялся, что сегодня его одиночество вновь не нарушат, позволив сделать то, что он хочет. Не пристанут, используя глупые предлоги для начала беседы, не попытаются влезть в душу, не спросят, чем он занимается... Проще говоря, его личные дела так и останутся личными делами, а отвечать на неприятные вопросы не придётся.       Он с лёгкостью попрощался со многими привычками, свойственными детству, но одна так и осталась с ним теперь, когда он стал взрослым. Как минимум, относительно взрослым человеком.       Он писал письма.       Писал не ожидая ответа. Более того, зная, что встречных посланий ему не получить. Этой традиции было немало лет. Она зародилась до того, как Роберт впервые попал в школьные стены и вынужден был общаться с родными посредством писем. Прежде он выводил несколько строк печатными буквами, сейчас писал много, рассказывая обо всём, что происходило в его жизни, и от этого становилось легче. Он делился своими мыслями, умозаключениями, переживаниями, не ожидая развёрнутых ответов. Он не отправлял эти письма, бережно храня каждое среди личных вещей и иногда возвращаясь к ним, глядя на всё написанное прежде с иного ракурса, воспринимая их по-новому. Его письма в никуда больше напоминали страницы личного дневника, несмотря на то, что были обращены к определённому человеку.       Отцу это совсем не нравилось. Однажды они даже поскандалили, и Кэртон заявил, что сын страдает ерундой, цепляясь за прошлое и отказываясь смотреть в глаза настоящему, а после разразился бранной речью, когда услышал уверенный и непоколебимый ответ:       — Это не прошлое. Это моя мать.       Роберт писал письма определённому адресату, с неизменной уверенностью выводил имя той, кому они были предназначены.       Амелия Уилзи.       Дань прошлому, чрезмерное проявление сентиментальности — иллюзия, которой он себя окружал. От которой никак не удавалось избавиться. И, наверно, не хотелось.       На столе лежало несколько чистых листов.       Сегодня Роберт собирался написать не только матери. Среди адресатов нашлось место паре приятелей из прежнего колледжа, отцу и Розалин.       Однако начать Роберт всё равно решил с послания Амелии и не успокоился до тех пор, пока не поставил последнюю точку. Перечитал несколько раз и прикусил нижнюю губу, сильно сжав на ней зубы. Достаточно для того, чтобы почувствовать кратковременную, немного отрезвляющую вспышку боли, но недостаточно для того, чтобы из раны засочилась кровь, а на кончике языка разлился её привкус, отмеченный едва различимыми нотами соли.       Как бы Роберт не старался избавиться от мыслей о самых счастливых годах жизни, они неизменно возвращались к нему. Длинные письма, адресованные матери, были его способом поддерживать связь с прошлым. Роберт писал их, как будто обращаясь к живому человеку, словно верил, что чудо случится, и он получит ответ, состоящий хотя бы из пары строк.       Это был самообман, но так ему необходимый.       Он знал, что однажды откажется от своей привычки.       Несомненно.       Обязательно откажется.       Но не сейчас.       Отложив исписанный лист на край стола, он собирался приступить к очередному посланию, но успел отобразить за бумаге лишь слова приветствия. Ладонь замерла в воздухе, а сам Роберт насторожился, прислушиваясь. Его внимание привлёк звук едва различимых шагов, который становился всё громче, и вскоре последние сомнения испарились. Человек, идущий по коридору, направлялся в библиотеку, а не просто проходил мимо. Последнюю надежду Роберт возлагал на то, что внезапный посетитель решил заглянуть сюда не ради его общества, а с целью изучения необходимых учебных материалов, однако, в этот раз ему не повезло, и предположение оказалось ошибочным. Шанс один на миллион, но именно он выпал Роберту.       Тихо шелестела при ходьбе ткань мантии, наброшенной на плечи, стучали по полу каблуки форменных ботинок. Вскоре и то, и другое стихло — на плечо с размаху опустилась рука. Не осталось ни малейших сомнений относительно личности человека, пренебрегающего правилами поведения. И совершенно не принимающего к сведению замечания о необходимости соблюдению дистанции и важности личного пространства. Прикосновение было ощутимым, пальцы сдавили сильнее положенного, и Роберту отчаянно захотелось сбросить ладонь со своего плеча, стряхнуть её, избавившись от фамильярного касания. Несмотря на то, что за довольно продолжительный период общения с сыном ректора Харрингтона Роберт привык к подобному обращению и жестам — отличительным особенностям младшего Фелшоу, иногда они его раздражали. Сейчас был один из таких моментов.       Второй ладонью Джонатан опёрся на столешницу и рассеянно провёл пальцем по дереву, испещрённому короткими надписями, оставленными нерадивыми студентами. В основном, выражения были латинскими, часть из них — всемирно известные, крылатые, а часть — сплошная импровизация. Одна из надписей доверительно сообщала каждому, кто садился за этот стол, что историк — не самый достойный из людей. Мягко говоря. Роберт не знал, кто являлся автором этой строчки, но был с ним солидарен относительно личности преподавателя.       Собрав все листы, как исписанные, так и чистые, в стопку, Роберт притянул их ближе к себе, положил сверху ручку и чуть запрокинул голову, встречаясь взглядом с однокашником.       — Наконец-то я тебя отыскал! — произнёс Джонатан.       Слова прозвучали настолько радостно, будто это пересечение было одним из лучших событий, случавшихся в его жизни.       — Но ведь я не прятался, — резонно заметил Роберт, усмехнувшись.       Джонатан, наконец, догадался разорвать тактильный контакт — тяжесть ладони исчезла с плеча, и Роберт моментально почувствовал облегчение. Его напрягало, когда за спиной кто-то стоял и при этом мог, не прикладывая большого количества усилий, заглянуть через плечо, попутно прочитав переписку. Зная характер сына ректора и беспардонность, ему присущую, стоило заранее готовиться к вороху вопросов, которые никто другой, оказавшийся на его месте, не решился бы задать.       Джонатан обошёл вокруг стола, отодвинул стул и, расправив мантию, опустился на сидение, устраиваясь напротив собеседника.       — Тем не менее, было непросто, — пояснил Фелшоу-младший, сцепив пальцы в замок и приподнимая уголки губ — больше формальности, нежели искренности — улыбнувшись Роберту. — Не так много студентов решат провести законный выходной в библиотеке. Большинство предпочтёт отправиться на поле для крикета или на конюшни, устроив небольшие соревнования, раз уж масштабных состязаний между дортуарами в сегодняшнем расписании не значится.       — Мне нужно было тихое место, чтобы побыть в одиночестве, — пояснил Роберт. — Библиотека — идеальный выбор в этом плане.       — Я помешал? — с небольшим опозданием полюбопытствовал Джонатан, до того, казалось, вовсе ничего не замечавший, а теперь обративший внимание на листы бумаги и письменные принадлежности, лежавшие перед Робертом.       Ответ, первым пришедший на ум, отличался грубостью, но зато был честным.       Да, хотел ответить Роберт и вновь вернуться к своим делам.       Однако понятия об этикете, заученные настолько, чтобы от зубов отлетало в любое время дня и ночи, заставили его сказать не то, что напрашивалось само собой. Солгать в очередной раз, поступившись своими желаниями.       — Нет. Вовсе нет. Я могу дописать позже.       — Трогательное и нежное послание для юной мисс Майлз? — беззлобно поддел Джонатан, отлично осведомлённый — в большинстве случаев — о жизни однокашников и способный назвать без запинки, кто с кем помолвлен, кто на ком и когда собирается жениться.       — Не совсем. Я планировал написать не только Розалин, но и отцу. И нескольким приятелям из прошлого колледжа, — пояснил Роберт, повертев в пальцах ручку. — Но сегодня у меня как-то не складываются дела с эпистолярным жанром. Просидев здесь больше часа, я написал лишь одно короткое письмо. Наверно, стоит отложить на время и вернуться к ним, когда будет подходящее настроение.       — Видимо, слухи не лгут, — резюмировал Джонатан.       Роберт, услышав это, посмотрел на него с недоумением.       — Слухи? — переспросил удивлённо.       — Не совсем они. Скорее, одна из местных шуток, — пояснил Джонатан, не скрывая веселья. — Старожилы поговаривают: тот, кто попадает по распределению в дортуар Теней, рано или поздно действительно превращается в тень. Глядя на тебя, я начинаю верить правдивости данного высказывания.       — То есть?       — Соседство с ними не идёт тебе на пользу, а это значит, что я обязан спасти своего друга от дурного влияния.       — А?..       Чем больше Джонатан говорил, тем меньше понимал Роберт. Если вначале всё ещё казалось простым и понятным, то теперь оно напоминало клубок, в нитях которого Роберт окончательно запутался.       — Тебе всенепременно нужно развеяться! — торжествующим тоном заключил Джонатан и, перегнувшись через стол, добавил заговорщицки: — И не только тебе. Нам обоим нужно развеяться, Уилзи. Иначе в компании своих пресных товарищей-зануд и самого главного зануды-старосты ты сам станешь таким же, и я перестану отличать тебя от остальных обитателей теневого дортуара.       — И что ты собираешься провернуть?       — Для начала нам стоит выбраться в город, а там посмотрим по обстоятельствам. Можем в цирк заглянуть, если есть желание, — хмыкнул Джонатан.       — Цирк? — вновь эхом повторил Роберт, мысленно отвесив себе подзатыльник.       Повторение отдельных слов вместо нормальных ответов раздражало даже его. Джонатана, наверное, тоже бы взбесило, удели он больше внимания всему, что говорил собеседник. Но Фелшоу — по обыкновению — сосредоточился на себе, фонтанировал идеями и намеренно игнорировал растерянность Роберта, всячески давая понять, что от поставленной цели не откажется. Сделает то, что задумано любой ценой. Добьётся, независимо от того, хочет Роберт этого или нет. Потом ведь сам поблагодарит от чистого сердца, осознав, что товарищ был прав и не напрасно потащил его в город. Не призывал тратить время на глупости. Совсем нет. Позволил отвлечься от повседневной — серой — рутины, царившей в стенах Харрингтона.       — Да, — подтвердил Джонатан. — Цирк Астли.       Это название Роберту, несомненно, было знакомо. О цирке-театре, основанном наездником Филиппом Астли в прошлом столетии на месте конюшен, в обществе говорили часто. Он пользовался успехом и, надо отметить, заслуженным. Розалин вовсе была без ума от этого места и неоднократно говорила, что хотела бы посетить представление в компании будущего супруга. Он заверял невесту, что однажды они обязательно посмотрят представление вместе, но исполнить обещанное, совершив совместную вылазку, им пока так и не удалось.       У Роберта с этим театром-цирком были связанны определённые воспоминания, и он не назвал бы их приятными. Одна из тех семейных историй, которые принято рассказывать родственникам, ожидая в ответ улыбок и их получая. Забавный случай из жизни в представлении одних, и повод для смущения для того, кто был героем дня.       Джонатан и не думал умолкать. Его восторги лились через край, глаза горели от предвкушения. Мысль о прогулке по городу делала его счастливым, и Роберт пока не понял, какие на то есть причины.       — Слышал? Наверняка же слышал! Там весело.       — Я бы удивился, скажи ты обратное. Плох тот цирк, в котором зрители грустят.       — Уж что-что, а грустить тебе там не придётся. И вообще... Не говори, что никогда там не бывал, потому что я не поверю. Хотя бы один раз, но ты должен был посмотреть их представление. Это же по-настоящему...       — Восхитительно, да?       — Да! Так, что? Был?       — Давно. Лет пять назад, а, может быть, больше, — неуверенно сказал Роберт, не глядя на собеседника, уделяя внимание неярким витражам, украшавшим верхнюю часть библиотечных окон. — Но я плохо помню всё, что тогда произошло, поскольку я умудрился уснуть во время представления. Сам не знаю, как это получилось. Наверное, сказалась общая усталость и та сумасшедшая давка на входе, когда меня практически впечатали в двери. Меня настолько утомило ожидание, что во время представления я закрыл глаза и открыл их только тогда, когда отец положил ладонь мне на плечо и несколько раз громко позвал по имени. До того мне не мешала ни музыка, ни аплодисменты.       Джонатан слушал историю Роберта с невозмутимым лицом лишь в самом начале. В середине её с трудом сдерживался смешки, а после — захохотал, позабыв о том, где находится, и о том, что в залах библиотеки стоит вести себя сдержаннее.       — Уилзи, это прекрасно. Просто прекрасно, — произнёс, порывисто прижимая к глазам ткань мантии, и стирая слёзы, выступившие от смеха. — Кто бы мог подумать?! Нет, определённо...       Он не договорил и снова засмеялся.       Роберт с трудом подавил тяжёлый вздох. История собственного промаха никогда не казалась ему занимательной и интересной, но он не сомневался, что у многих, кому доведётся познакомиться с ней, она спровоцирует приступ смеха. Джонатан не опроверг догадки, а подтвердил их собственным примером.       Вдоволь насмеявшись, Фелшоу посерьёзнел.       — Поскольку твоё первое знакомство с этим местом было настолько сомнительным, стоит предпринять вторую попытку.       — Спор станет напрасной тратой времени, да?       — Да. Теперь я сильнее прежнего утвердился в собственной правоте и намерен этим вечером выбраться вместе с тобой за пределы Харрингтона, — произнёс тоном, не терпящим возражений.       Роберт прищурился, с подозрением подглядев на Джонатана.       В его голове крутилось всего одно слово, способное разом передать всё то, на что его пытались толкнуть и жаждали заполучить подпись, подтверждающую согласие.       Авантюра.       Её соблазнительный запах и вкус, что принято называть вкусом запретов.       От обещаний Джонатана веяло именно ею, ничем другим.       С одной стороны, это было на редкость завлекательно и приятно.       Что может быть слаще нарушения правил? Пожалуй, ничего.       С другой...       С другой стороны — это могло быть непродуманно, рискованно, необоснованно и неизвестно, к каким результатом приводило.       Чтобы принять окончательное решение и ответить на выдвинутое предложение согласием, Роберт нуждался в большем количестве подробностей, способных склонить чашу весов в нужную собеседнику сторону. Он не перебивал, слушал внимательно, не торопил и с нетерпением ожидал, когда с ним начнут откровенничать, не прикрываясь благими намерениями. Поведают искренне о том, чем ему выгодна эта прогулка по городу и ради чего, собственно, она совершается. Вряд ли всё упирается в желание Джонатана развеселить угрюмого товарища, вряд ли он ставит чужие интересы превыше своих потребностей. Значит, у него должны быть какие-то планы на вечер, связанные с людьми в городе, и он нуждается в единомышленнике, способном поддержать и протянуть руку помощи, если возникнет необходимость.       — А если я скажу, что планировал провести этот вечер в компании учебных материалов и обещал позаниматься с отстающими студентами, помогая им лучше разобраться с непонятной темой? — выдвинул предположение Роберт.       Джонатан осёкся и резко замолчал, обдумывая сказанное.       — Тогда я отвечу, что ты действительно стал похож на одного из теней. Если совсем точно, то на вашего старосту.       Роберт скривился, услышав это, будто мгновением ранее вынужденно хлебнул уксуса или неразбавленного лимонного сока. Замечание Фелшоу не было поощрительным, а осуждение в нём прочитывалось с лёгкостью.       — Благодарю за крайне лестное сравнение, — произнёс саркастично.       — Ты сейчас был серьёзен? Когда говорил насчёт занятий и... Всего этого, — уточнил Джонатан, не вдаваясь в подробности, ограничиваясь общими словами.       — Возможно.       — Собираешься столь бездарно потратить законный выходной?       — Нет. Я хочу быть полезным и планирую помочь соученикам. Чем выше процент успеваемости, чем образованнее выпускники, тем выше престиж учебного заведения. Следовательно...       Джонатан оперся на столешницу обеими ладонями, склонился, нависая над Робертом, и рассерженно фыркнул, будто собака, нахлебавшаяся воды. Попытки собеседника отвертеться от заключения соглашения его раздражали. Младший Фелшоу не находил чужие отговорки достаточно весомыми, оттого был возмущён и раздосадован.       — Неужели другие студенты дороже нашей дружбы?       — Нет, но...       — Никаких «но», — запротестовал Джонатан. — Решено. Сегодня вечером мы отправляемся на прогулку. Над учебными материалами пусть тратят свою молодость другие студенты. Ты и без того отлично справляешься, преподаватели отзываются о тебе, как о способном юноше. Ты на хорошем счету, Уилзи. Чтобы скатиться вниз и разочаровать их, тебе нужно очень постараться... И я не представляю, насколько ты должен запустить учёбу, чтобы это случилось. Нет, я не говорю, что наука — это плохо. Наука — это прекрасно. Но в разумных количествах. Подумай только, Уилзи, юность проходит, дважды нам её не пережить! Помни об этом и находи время для чего-то более занятного, нежели зазубривание латыни!       Уверенность, звучавшая в его речах, была поистине непоколебима.       Роберт вначале растерялся, не представляя, сумеет ли достойно ответить. Но Джонатану и не нужны были ответы, он нуждался в благодарной публике, способной смотреть его спектакли с неизменным восторгом и рукоплескать, вызывая актёра на бис, как только прочувствованный монолог завершится, и опустится занавес. Поклон, овации и широкая улыбка довольного лицедея, для которого восхищение зрителя — лучшая награда.       — Скажи, что я сумел тебя переубедить, и ты не станешь тратить свою молодость в четырёх стенах.       — Тебе удалось, — произнёс Роберт и, заметив, как на губах собеседника расплывается довольная улыбка, поспешил добавить: — Почти.       — Что теперь мешает мистеру Уилзи-младшему отправиться на поиски приключений?       — Одна маленькая, но весьма значительная вещь. Неудовлетворённое любопытство.       Джонатан вскинул бровь.       — Если у тебя есть вопросы, можешь задавать. Я постараюсь честно ответить на каждый.       — Их будет немного. Всего два, но от ответа зависит многое. Мне нужна честность, и ничего, кроме неё. Куда ты, на самом деле, планируешь отправиться? И почему настаиваешь на совместной вылазке? — спросил Роберт.       — Не веришь в искренность моих порывов?       — Верю, — спокойно, с достоинством выдал Роберт. — Но хочу быть уверенным, что эта вылазка никоим образом не навредит нам и не наложит отпечаток на репутацию наших семей. Запятнать их — легко, восстановить честное имя — гораздо сложнее.       Когда он произнёс это, стало, на удивление проще и легче. Словно с души упал камень. Все страхи и опасения были озвучены.       Все точки стояли над нужными буквами.       Недопонимание, вызванное неправильной трактовкой чужого поведения и ложные догадки о причинах сомнений, им не грозило.       Всё просто и понятно.       Есть лишь два пути. Либо солгать и остаться в одиночестве, провожая взглядом удаляющего потенциального единомышленника, чьё доверие подорвало стремление к недосказанности. Либо позволить себе немного откровенности и заручиться столь необходимой поддержкой.       — Не сомневался, что ты спросишь именно об этом, — хмыкнул Джонатан, запрокидывая голову и разглядывая высокий потолок. — Ладно, в какой-то степени, ты прав. Прогулка больше нужна мне, чем тебе. Я преследую некие цели, которые сложно назвать благородными, но... Признаться, мне не слишком хочется откровенничать, но раз уж твоё решение напрямую зависит от моей честности, будет нелепо молчать до последнего. Так и быть, я расскажу. Спешу успокоить: ничего противозаконного или опасного я не затеваю. Дело в том, что у меня в городе намечается свидание, и я не хотел бы упускать эту возможность, поскольку выпадают они мне нечасто. Дама, с которой мне предстоит встретиться... Как бы сказать... Она не слишком нравится моему отцу. Он против наших встреч, а потому я вынужден держать отношения с ней в тайне. Если я выберусь в город в одиночестве, отец непременно потребует от меня отчёта, хуже того — может отправить кого-то из слуг, чтобы они проследили за мной. И уж они-то — не сомневайся в этом, Уилзи, — обязательно доложат, где и с кем я был в этот вечер. После чего отец выполнит давнее обещание и лишит меня дотаций, а это отвратительная перспектива. Если я отправлюсь в город в сопровождении достойных людей, всё сложится идеально. Тебя мой отец не считает легкомысленным. Более того, он уверен, что общение с тобой благотворно на меня влияет. Под твоим чутким руководством я меняюсь в лучшую сторону и, разумеется, этим вечером не наделаю глупостей. Вот и всё. Ничего такого, что принято называть страшными тайнами. Я прошу тебя о помощи, и надеюсь, что мне не откажут в такой малости. Мне же не откажут?       Кто бы мог подумать, что Роберту предложат сыграть роль покровителя влюблённых, содействующего тайному свиданию однокашника? Он, лишённый тяги к сплетням и ничего не знающий о жизни окружающих людей, с которыми проводил почти всё время, не мог. Он и их имена через одного запомнил, не говоря о том, чтобы совать нос в семейные тайны каждого из соседей и тратить время на поиски секретов. Он не знал, что у Джонатана есть возлюбленная, потому прозвучавшее в библиотеке признание стало для него неожиданностью, а в чём-то — откровением.       Роберт потёр переносицу, стараясь привести мысли в порядок. История звучала достаточно правдоподобно и особых нареканий не вызывала. У Роберта не было причин отказывать единственному приятелю в содействии. А перспектива, нарисованная Джонатаном и подразумевающая дополнительные занятия с отстающими учениками, была придумана от начала и до конца. Ложью было бы сказать, что Роберту не хотелось отсюда сбежать хотя бы на время. Прогулка по городу приравнивалась к глотку свежего воздуха.       Возможно, именно тому, которого ему так не хватало, чтобы избавиться от осеннего сплина, ставшего постоянным — не самым желанным — спутником.       — Нет, Фелшоу, — сказал Роберт, окончательно определившись с решением. — Не откажут.       Джонатан ничего не сказал в ответ, но на губах его расцвела благодарная улыбка, не лишённая, тем не менее, доли торжества. Новое открытие давало пищу для размышлений и наталкивало на подозрения, что сын ректора с самого начала знал: Роберт согласится. Он не сомневался ни секунды, что сумеет переломить сопротивление, каким бы яростным оно не оказалось.