6.
16 июля 2017 г., 16:57
Несколько лет назад Роберту довелось услышать, что отличительной особенностью студентов привилегированных колледжей считается яблочный аромат. Этим наблюдением с ним поделился один из знакомых, у которого — по слухам — в Харрингтоне обучался кузен, принадлежащий к более знатной и состоятельной семейной ветви.
Тогда Роберта это заявление удивило, и он не сразу понял, почему привычные — обыденные — фрукты стали одной из первых ассоциаций, выданных собеседником при упоминании данного колледжа. Несколько месяцев обучения раскрыли секрет, и выяснилось, что он до примитивности прост. Студенты Харрингтона постоянно грызли яблоки вовсе не потому, что любили эти фрукты. Они хрустели яблоками, стремясь замаскировать запах тайком выкуренных сигар, как будто не понимали, что их с головой выдаёт аромат, оседающий на ткани форменных фраков и на волосах.
Это было чем-то вроде их собственного ритуала. Собравшись в укромном месте выкурить по сигаре, а потом раздать яблоки каждому из присутствующих и грызть их. Роберту не нравился ни привкус, остающийся на языке после сигар, состоящий из смеси приторно-сладкого сока с горечью табака, ни своеобразный запах. У Роберта от курения кружилась голова, но он несколько раз принимал участие в сомнительных забавах, организованных членами теневого братства. В первый раз его стошнило, во второй он сумел вовремя сглотнуть ком, подступивший к горлу, но мучился больной головой, в третий — всё пошло, как по маслу, и он почувствовал себя своим среди обитателей дортуара. Всего на несколько минут. Потом, когда пальцы обожгло мимолётным прикосновением, он вынырнул из придуманного мира, вновь очутился в реальности и осознал, насколько глупыми были мысли, его посетившие.
То, что он принимал участие в ночных вылазках, не делало его ближе к другим студентам Харрингтона. Эти сомнительные подвиги были всего-навсего слабыми попытками протестовать против режима, установленного их примерным старостой, желанием спровоцировать на скандал, если вдруг они попадутся ему на глаза. Возможно, на драку, в которой виновным предписывалось сделать именно Алистера.
Кому поверят скорее?
Одиночке, отстаивающему свою честь?
Или толпе, выступающей в качестве обвинителей?
Давно известен факт: правда там, где больше голосов.
Во время ночных прогулок студенты, не слишком довольные положением Стэнли, придумывали всевозможные планы мести. Но сколь бы решительно не звучали импровизированные речи на собраниях, слова повисали в воздухе и наутро забывались. Идеи испарялись, подобно туману, осевшему на листьях, и исчезнувшему под лучами палящего солнца, несмотря на то, что некоторые из них казались Роберту весьма интересными, и он не отказался бы принять участие в реализации. Роберт с готовностью и горячностью, присущей молодости, поддержал бы революционное начинание, но дальше пустой болтовни никто из студентов не заходил. Если и был на территории Харрингтона кто-то, способный перейти от слов к делу, то... только он сам. Остальные предпочитали тихое недовольство открытым сражениям и опасались возможной мести со стороны обиженного префекта.
Поговаривали, что староста далеко не тихоня, каким старается казаться, и лучше его не трогать лишний раз. Некоторые студенты настоятельно советовали Роберту держаться на расстоянии и не пытаться обострять конфликт. Когда он пытался выведать подробности, все мигом замолкали и спустя несколько минут неловкого молчания старались перевести разговор в иное русло. Вряд ли боялись шокировать собеседника, открыв ему глаза, скорее, не желали обсуждать собственные промахи. Проиграть в противостоянии с червяком Стэнли было унизительно — это сильно било по самолюбию аристократов, вынужденных признать превосходство полукровки. Хотя бы в чём-то. Время от времени звучали слабые и неубедительные слова о влиятельном покровителе, приходившемся Алистеру то ли отцом, то ли дядей, — изредка среди студентов находились те, кто не сомневался в правдивости слов о несчастной кузине Мэйбл, — с которым лучше не портить отношения. У Роберта данные отговорки вызывали недоумение. Он ни разу не сталкивался с мистером Стэнли в стенах Харрингтона, и сомневался, что однажды это случится. Отец Алистера не проявлял интереса ни к колледжу, ни к своему наследнику, не писал ему писем и не дарил подарков по праздникам. Он не стал бы чинить препятствия тем, кто посмеет оскорбить его сына. Так почему же Алистера боялись? Повышенная скрытность соучеников не только не усмиряла желание узнать правду, но и разжигала ещё больший интерес.
Предостережения не возымели должного эффекта и не заставили отказаться от мыслей о возможной маленькой подлости, способной испортить жизнь примерному ученику. В большей степени Роберта занимал план, связанный с кражей книги Теней и скандалом, что разразится незамедлительно, как только мистеру Фелшоу станет известно о пропаже. Идея, несомненно, не отличалась новаторством. По свидетельствам студентов, обучавшихся в Харрингтоне не первый год, попытки украсть её предпринимались неоднократно, реализовывались с переменным успехом. Конечный результат многих разочаровал, но... Ведь раньше и причины для воровства были иными.
Те студенты искали на страницах упоминание о себе. Теперь книгу хотели унести вовсе не для того, чтобы ознакомиться с содержанием записей, зафиксированных на её страницах новым префектом. Теперь она могла стать орудием, играющим против старосты. Если книга пропадёт, и об этом узнает руководство колледжа, наказание последует незамедлительно. Оно может быть любым — вплоть до отстранения от должности.
Не этим ли грезила большая часть теневого дортуара?
Глупый вопрос.
Ответ вполне очевиден и закономерен.
Разумеется.
Именно об этом студенты-Тени и мечтали.
Об этом знали все они.
Об этом знал Алистер, но делал вид, будто ему всё равно.
Тишина тёмных улиц Лондона удивительно благотворно сказывалась на настроении Роберта. Проходя по мостовой, он ощутил невероятный по силе душевный подъём и вплотную занялся разработкой плана, исполнение которого приведёт к лишению Алистера полномочий старосты. Кто станет новым префектом — неизвестно, но, несомненно, любая кандидатура будет лучше той, что назначена сейчас. И, когда перестановка случится, остальные Тени поблагодарят Роберта, а не осудят.
Представив момент триумфа, Роберт засмеялся.
Подбросив зелёное яблоко, он с лёгкостью поймал его, сжал в ладони и поднёс ко рту, сразу же вгрызаясь в мякоть. Яблоко было не слишком крупным и твёрдым, а ещё сочным — пальцы тут же стали липкими от выступившего сока, на вкус — кисло-сладким. Оно не успело дозреть, было сорвано с ветки раньше положенного срока, но показалось Роберту потрясающе вкусным. Виной тому были, в большей степени, сладкие мысли о возможной мести.
И немалая доля абсента, гулявшего в крови.
Возможно, именно ему и принадлежало первенство.
Сегодня Роберт грыз яблоки, маскируя не табачное дыхание, а запах спиртных напитков. Сколько они выпили вместе с Джонатаном, сосчитать не получалось. Роберт предпринял несколько попыток, но каждый раз сбивался, начинал сначала — и вновь терял нужную мысль.
Наверно, Джонатан был прав. Они нуждались в этой прогулке, в — пусть мимолётной, но всё-таки — свободе от стен колледжа, от привычных, набивших оскомину лиц и таких же голосов. От всего того, что наполняло собой повседневность.
Относительно цирка Джонатан не солгал.
Первым делом они направились именно туда, и в этот раз о сне Роберту оставалось лишь помечтать. Он смотрел на театр-цирк глазами другого человека, и сегодня его действительно увлекло представление. Джонатан то и дело обращался к нему с вопросами, комментировал выступления, и — поразительно — иногда его ироничные замечания, отпускаемые в сторону артистов, были смешнее самого представления, хотя и оно заслуживало похвал. Множество ярких, запоминающихся номеров, потрясающие комические куплеты, во время исполнения которых невозможно было сдержать улыбку и просидеть с невозмутимым видом, прекрасные выступления лошадей, буквально заворожившие Роберта, почувствовавшего себя восторженным ребёнком, попавшим в страну чудес.
Давно он не испытывал ничего подобного.
После завершения спектакля, они с Джонатаном прогуливались по городу.
— Когда же твоё свидание? — поинтересовался Роберт, наблюдая за тем, как его спутник раскалывает раковину устрицы.
Они были свежими и крупными, первоклассными. Джонатан уплетал их с энтузиазмом, Роберт — не спеша и с осторожностью, поскольку никогда не разделял восторгов относительно вкусовых качеств моллюсков. Они напоминали ему пресно-противные куски слизи, и никакие специи не помогали сделать этот посредственное блюдо хотя бы немного вкуснее.
Джонатан отложил в сторону пустую раковину, поднёс к губам салфетку.
— Очень и очень скоро, — ответил с радостью. — Если хочешь, можешь составить мне компанию.
— Предлагаешь мне скоротать время вместе с компаньонкой твоей возлюбленной? — хмыкнул Роберт, без труда представляя себе странную картину.
— Не совсем. О компаньонках речи не идёт, — в голосе Джонатана мелькали плохо скрываемые ноты веселья. — Уверен, ты будешь удивлён, узнав правду.
— В хорошем смысле? Или в плохом?
— Зависит исключительно от тебя самого. Если снова станешь занудствовать и придавать большое значение чужому мнению, то сюрприз разочарует, а если начнёшь смотреть на мир немного проще и перестанешь придавать значение условностям, тебе понравится, — заверил младший Фелшоу.
Насторожиться следовало сразу, но Роберт до последнего упорствовал, продолжая цепляться за воспоминания об утреннем разговоре и той убедительности, с которой Джонатан говорил о необходимости увидеться с определённой дамой. Спустя полчаса езды в экипаже, Роберт в полной мере осознал, насколько его представления о любви отличались от тех представлений, что были свойственны приятелю. Стоило проанализировать происходящее, как всё сразу встало на свои места, и причина недовольства ректора Харрингтона получила обоснование. Он бы не стал препятствовать встречам сына с юной леди благородного происхождения и не протестовал бы, реши Джонатан подарить какую-нибудь милую безделушку — или не совсем безделушку — своей невесте, но... Он спускал деньги отца на подарки куртизанке, а не благородной леди, и это многое меняло. Обещание оставить сына без денежных дотаций уже не казалось столь категоричным и необоснованным, как прежде.
Джонатан не торопился выбираться из экипажа. Он продолжал сидеть на месте, изредка то приподнимая тёмную бархатную занавеску, то вновь отпуская её. Вряд ли его мучили угрызения совести или сомнения. Научись Джонатан раскаиваться искренне и столь же искренне сожалеть, он перестал бы быть собой.
Роберт несколько раз порывался начать разговор, но, открывая рот, он тут же одёргивал себя. К чему упрёки? К чему обвинения? Джонатан сказал, что у него свидание с дамой. Он не солгал. Сказал, что ничего криминального не будет, и это тоже не было ложью. Всё остальное Роберт додумал сам, облагородил, превознёс, написал возвышенную историю о насильно разделённых возлюбленных. Солгало лишь его воображение, но ему было простительно.
Окончательно отпустив ткань, Джонатан внимательно посмотрел на молчаливого визави и тихонько хмыкнул, привлекая внимание к своей персоне.
— Судя по всему, ты действительно удивлён, — резюмировал, соединив ладони и устроив их на коленях.
— Это... — Роберт начал и замолчал, озадаченно подбирая нужные слова, подходившие для описания его ощущений. — Это не совсем то, что я себе представлял. Откровенно говоря, это совсем не то.
Джонатан не удивился.
— Хочешь назвать меня лжецом, Уилзи? — спросил, поддразнивая.
— Хотел, — не стал кривить душой Роберт. — Ранее. Сейчас не хочу.
— Что останавливает?
— Ты не солгал. Ты сказал лишь часть правды. Остальное я додумал самостоятельно. А это существенно меняет дело.
Джонатан не смог сдержать улыбку.
— Именно так, друг мой, — протянул задумчиво. — Я утаил информацию, рассказав половину. Но у меня были причины так поступить. О другой половине я благополучно умолчал, поскольку не был уверен, что сумею заручиться твоей поддержкой. Я нуждался в твоём согласии, как в воздухе.
Он приложил ладонь, затянутую в перчатку, к груди. Разыгрывал очередную сцену перед благодарным зрителем. Новое представление называлось «Чистосердечное признание и раскаяние». Как и все предыдущие постановки Джонатана, исполнялись они блестяще.
— Я, было, подумал, что у тебя действительно есть возлюбленная, с которой ты встречаешься тайком от отца, — сказал Роберт. — Вопреки его воле. Готовая история на кончике пера.
— Внимательность к мелочам, — пространно заметил Джонатан.
— Прости?
— Внимательность к мелочам — повторил Джонатан. — Вот чего тебе не хватает, Уилзи. Я говорил, что собираюсь этим вечером встретиться с дамой, но не упоминал, что она благородного происхождения. И не называл её «леди». А моя возлюбленная, когда она появится, несомненно, будет из достойной семьи. В настоящий момент я не обручён ни с одной из юных леди, не собираюсь в ближайшее время жениться и потому вполне могу посещать подобные заведения. Впервые меня привёл сюда отец, заявив, что мне пора стать настоящим мужчиной. Это случилось три года назад. Тогда он был куда сговорчивее и лучше понимал сына. Теперь он выступает против моих визитов к Камилле. Как будто боится, что однажды я сойду с ума и запятнаю репутацию своей семьи, объявив о желании жениться на куртизанке. Мне бы подобная блажь и в голову не пришла, но отец действительно думает, что я могу учудить такое. Может быть, я легкомысленный, но не настолько. Единственное, что мне нужно от Камиллы — это её тело, и ничего кроме. Будь благородные леди столь же доступны, я бы отдавал предпочтение им, но раз уж они холодны, благовоспитанны и предпочитают держаться на расстоянии, дабы не компрометировать себя, приходится довольствоваться тем, что есть.
Он заливисто засмеялся.
— Я обручён, — напомнил Роберт. — Это место широко известно в аристократических кругах, шанс столкнуться с кем-то из знакомых велик, а потому моё появление здесь...
— Это тебя смущает?
— Да.
— Многие джентльмены, не только обручённые со своими наречёнными, но и давно женатые, не брезгуют посещением подобных заведений, — произнёс Джонатан. — Их не волнует, что о них подумают. Ты не женат, обручён с девушкой, которую выбрал для тебя отец, а не твоё сердце, но, тем не менее, опасаешься, что до неё дойдут слухи о развлечениях будущего супруга с куртизанками. Иногда ты кажешься мне очень странным, Уилзи.
— Розалин — единственная, с кем мне хотелось бы делить постель.
— Похоже, передо мной пример истинной любви и верности? — вскинув бровь, сказал Джонатан. — В таком случае, я не буду настаивать и предлагать тебе присмотреться к какой-нибудь из куртизанок, способной скрасить время ожидания. Но, прежде, чем ты решишься на побег, может быть, заглянем туда вместе?
— Зачем?
— Если я предложу посмотреть, от чего ты отказываешься, это, вероятно, будет расценено, как оскорбление? — предположил Джонатан.
— Может быть, — не стал отрицать Роберт.
— Тогда я постараюсь найти другой предлог. Например... Скажу, что здесь подают чудный абсент, и было бы преступно — позволить тебе уйти, не попробовав этот восхитительный напиток.
— Правда? — недоверчиво переспросил Роберт.
Джонатан вновь приложил ладонь к груди и кивнул, после чего поспешил выбраться из экипажа и, заплатив кучеру, по совместительству выполнявшему роль лакея, выразительно посмотрел на друга. Поколебавшись немного, Роберт последовал за ним.
Абсент не значился в списке его желаний на первом месте, но выпить немного... Почему бы и нет? В этом, по мнению Роберта, не было ничего предосудительного, многие аристократы питали страсть к данному напитку, пленённые его полынным запахом и пили его, чуть ли не каждый день.
Он и сам не заметил, как его «немного» перешло все границы. Помнил лишь кубики сахара в изящной ложке, ярко-зелёный насыщенный цвет, вспыхивающие огоньки пламени, на которые он зачарованно смотрел.
Джонатан был в этом публичном доме желанным — и, видимо, несмотря на недавние заверения всё-таки частым — гостем, это стало понятно с первых секунд. По тому, как его встречали, как приветствовали и как старались угодить. К Роберту все относились иначе. Вежливость в речах была, но отстранённая, нейтральная, а Джонатана здесь ждали и радовались его появлению.
Сначала их провели в гостиную, чей интерьер был выдержан в золотисто-красных тонах. Туда же подали и напитки. Роберт, устроившись на диване, среди многочисленных подушек, почувствовал себя неловко и пожалел, что переступил порог.
С абсентом Джонатан обращался профессионально. Его движения были отточенными, он всё это делал играючи. Простая схема человека, знающего толк в данном напитке и способах его употребления.
Зелёная жидкость, заполняющая стакан, ложечка, сахар, пламя от резко вспыхнувшей спички...
Все необходимые действия на раз, два и три.
Обжигающая смесь с ярко-выраженным запахом и своеобразным привкусом готова к употреблению.
— Выпей, Уилзи, и расслабься, — искушающим голосом произнёс Джонатан, подвигая очередной стакан к Роберту.
Спиртное ударило в голову. Оно оказалось слишком крепким, и Роберт на мгновение зажмурился, а, когда открыл глаза, потолок комнаты вращался — на нём складывались причудливые узоры, коих не было прежде. Одного стакана было более чем достаточно, но он не остановился.
Чем больше он выпивал, тем меньше оставалось мыслей о соблюдении условностей.
Сам Джонатан пил мало, а ему наливал часто, и Роберт послушно подносил стакан к губам. Ему было весело, хорошо и так легко, словно за спиной выросли крылья, и он вот-вот поднимется к облакам.
— Фелшоу, куда ты меня притащил? — спросил он в один из моментов просветления, тут же начав давиться беззвучным хохотом.
Джонатан подхватил его смех, метнул быстрый взгляд куда-то в сторону и поднялся из-за стола. Проходя мимо, он склонился к уху Роберта, в очередной раз бестактно вторгаясь в личное пространство, и прошептал:
— В рай, Уилзи. В самый настоящий рай.
После чего направился к выходу из гостиной.
Запрокинув голову и сжимая в ладони пустой бокал, Роберт наблюдал за действиями приятеля. Тот был уже не в одиночестве, а в компании рыжеволосой девицы. Вероятно, той самой Камиллы, родства с которой так боялся ректор Харрингтона.
Помимо ярких волос, свободно спадающих по плечам, в памяти Роберта остался её красно-белый корсет. Лица он не разглядел.
Джонатан обнял девушку, перехватив за талию, и вскоре они удалились вместе.
Роберт ненадолго остался в одиночестве.
Потолок над ним всё ещё кружился, временами начинал качаться, наталкивая на мысли о кораблях и начинающемся шторме. А, когда качка прекратилась, над Робертом склонилась прекрасная темноволосая сирена. У неё был тихий, но оттого не менее завораживающий голос, полные губы, подкрашенные ярко-красной помадой, и бледная — молочная — кожа. Сирена гладила его лицо, и это прикосновение было мягким, ласкающим, как кусочек шёлка. Она что-то ему говорила, но половину слов разобрать не получалось — они звучали, будто сквозь толщу воды. Она его целовала, и ему это нравилось. Но от того, как её волосы скользили по коже, становилось щекотно, а от щекотки — смешно.
Роберт не отрицал, что близость незнакомки была ему приятна. Она не оставляла его равнодушным. Алкоголь стирал все условности, помогал чувствовать себя свободнее и раскованнее.
Но на краю сознания билась, будто птица, пойманная в силок, мысль о Розалин. Роберт выдохнул имя своей невесты, сжал ладони на предплечьях куртизанки, пытаясь её отстранить, и поцелуй тут же прекратился. На коже остались неприятные, раздражающие следы: влажный от слюны и липкий от помады, нанесённой на губы девушки.
Её волосы растрепались, помада размазалась по лицу, а взгляд выражал растерянность.
Секундой ранее Роберту было хорошо, сейчас же он ощутил себя униженным. Как будто нырнул в сточную канаву и сделал то, чего боялся сильнее всего — запятнал не только одежду, но и честь своей семьи.
Если бы о его поступке узнала Розалин или её родители... В лучшем случае, всё завершилось бы неизбежным скандалом.
Осознание прошло вдоль позвоночника раскалённой волной.
Роберт не хотел об этом даже думать.
— Сэр... — растерянно произнесла девушка.
Она явно чувствовала перемены в настроении посетителя. Моментально вспорхнула с его колен, протянула руку, собирая со столешницы шпильки, недавно высыпавшиеся из причёски.
— Нет, — произнёс Роберт, закрывая лицо руками. — Нет. Это неправильно. Чертовски неправильно. Мне нужно уйти.
Он поднялся с дивана, постоял на месте желая удостовериться, что сможет пройтись по улице и не останется лежать посреди мостовой, зацепившись носком ботинка за малейший выступ и упав.
— Сэр, но ваш друг сказал...
Роберт метнул в сторону куртизанки испепеляющий взгляд, отчего она тут же стушевалась и опустила глаза.
— И что же сказал мой друг? — спросил Роберт.
— Он сказал, что вы скучаете в одиночестве. И раз вам предстоит долгое ожидание, то я могу попытаться скрасить это время. Вероятно, я сделала что-то не то, и вы рассердились...
— Дело во мне.
— Сэр?..
— Исключительно во мне, — произнёс Роберт и вновь повторил своё недавнее умозаключение. — Мне нужно уйти. Только... Не могла бы ты принести мне бумаги и ручку? Я хочу оставить записку для своего приятеля.
— Конечно, сэр. Я постараюсь исполнить ваше поручение в кратчайшие сроки, — пообещала девушка и, расправив юбки, выскользнула из комнаты.
Роберт провёл рукавом по лицу, с отвращением стирая чужую помаду. Он не собирался задерживаться здесь надолго. Он был зол на Джонатана. Не за прежний обман, а за попытку подсунуть ему куртизанку. Фелшоу обещал не спорить, не смеяться над чужими принципами, касающимися брачных уз, и не пытаться их сломить, но почему-то нарушил обещания в два счёта. Сначала напоил Роберта практически до беспамятства, а затем толкнул его в объятия куртизанки.
Что стояло за этим поступком? Ради чего это делалось? Поступок мог быть спонтанным проявлением беспардонности и бесцеремонности, присущих Фелшоу-младшему, но что-то мешало Роберту поверить в бескорыстную глупость приятеля, не отдающего себе отчёта и действующего по наитию. Что именно? Он пока сам не понял.
Написав короткую записку Джонатану, Роберт поспешил удалиться, по пути прихватив из вазы, стоявшей на столе в гостиной, яблоко. Он не торопился останавливать экипаж, решив, что небольшая прогулка пойдёт на пользу, позволит привести мысли в порядок и немного протрезветь.
За время его пребывания в публичном доме погода испортилась. Стоило оказаться на улице, как в лицо дохнул порыв ледяного ветра.
Подняв воротник плаща, Роберт спустился со ступеней и зашагал, куда глаза глядят.
Не выпей он столько, принятие решения не заставило бы себя ждать, и он, остановив экипаж, попросил бы довезти его до Харрингтона, чтобы не создавать лишних проблем, как себе, так и окружающим. Но сейчас мысль о том, что его отсутствие заставит старосту побегать и понервничать о репутации дортуара — только бы нарушитель правил не натворил глупостей и не навлёк беду на остальных — показалась Роберту невероятно забавной. Он нарочно не сказал Алистеру о планах на вечер, не поставил в известность о получении разрешения от самого ректора. Должен был, но не сделал. Из вредности. Просто выскользнул из дортуара незадолго до ужина и не вернулся ни за несколько минут до отбоя, ни после.
Не стоило сомневаться: утром эта выходка не останется без внимания.
От раздумий о необходимости оправдания он плавно перешёл к размышлениям о мести и краже книги Теней. Эта идея, прежде находившая отклик в его душе, из мимолётной превратилась в навязчивую. Роберт пообещал себе: он выкрадет книгу из комнаты старосты, чего бы ему это не стоило. Нужно выбрать подходящее время, разжиться ключами и как-то отвлечь Алистера, чтобы тот не мог вернуться и застать вора на месте преступления.
Для блестящей реализации плана Роберту требовался помощник, и именно в этом заключалась основная проблема. Роберт не доверял другим обитателям теневого дортуара. Не было среди них человека, к которому можно без опасений подойти и предложить провернуть авантюру. Оставалось полагаться на себя.
— Я сделаю это, — произнёс Роберт, давая обещание самому себе. — Неважно, с кем-то или в одиночестве, но я это сделаю.
Сосредоточенность на отвлечённых делах помогла окончательно избавиться от угрызений совести, связанных с посещением публичного дома.
Роберт радостно потёр руки. Ухмыльнулся чему-то своему и, решив, что достаточно проветрился, отправился на поиски извозчика, готового отвезти его обратно в Харрингтон.
Удача улыбнулась ему — остановить подходящий экипаж удалось за считанные минуты. Прогулка по ночным улицам благополучно завершилась.
Для полного везения не хватало лишь одного успешно провёрнутого дельца. Проскользнуть бы незаметно в спальню теней, не столкнувшись по пути с противным старостой, готовым вытрясти душу из каждого нарушителя устава!
И можно считать, что жизнь удалась.
По дороге Роберт задремал, а когда открыл глаза, почувствовал себя изрядно помятым. Кратковременный сон не принёс облегчения, он был тревожным, тёмным и вязким, будто застоявшаяся и начавшая подгнивать вода.
Расплатившись с извозчиком, Роберт зашагал по дороге, вымощенной камнем. В отдалении закричала птица, и крик её был пронзителен.
Роберт ускорил шаг, желая поскорее добраться до теневого дортуара, нырнуть в свою постель и забыться сном. Оценив степень своего опьянения, он пришёл к заключению: единственная возможность избежать посещения занятий — это сказаться больным. По сути, он не обманет. Голова у него уже сейчас была тяжёлой, в висках ломило, и эта боль обещала со временем не отступить — усилиться.
Дважды ему пришлось остановиться и притаиться за деревьями, чтобы не попасться на глаза старостам, совершавшим обязательный обход.
В первый раз слабый свет фонаря выхватил из темноты силуэт долговязого блондина из сияющего дортуара. Ланкастера, кажется? Да, точно, Саймона Ланкастера. Тот замер на мгновение, прислушиваясь. Постоял, осмотрелся по сторонам, и, пробормотав что-то неразборчивое, продолжил обход.
Во второй раз тревога оказалась ложной. Сухие ветки хрустели не под подошвами ботинок префектов, а под лапами диких лис, свободно разгуливающих по территории колледжа. Почувствовав присутствие поблизости человека, лисица насторожилась и бросилась наутёк. Роберт, прислонившись спиной к стволу дерева, шумно выдохнул, выпуская изо рта облачко пара.
Быстрее, быстрее, пока никого нет и дорога свободна!
Прилив азарта подстёгивал Роберта, подгонял его всё ближе к заветной цели, как наездник подгоняет лошадь, желая одержать победу на скачках. Он был так близок к ней, оставалось совсем немного, когда впереди за считанные секунды, будто из воздуха, материализовалась высокая фигура. Тёмная мантия с вышитым вороном, светлые волосы, тускло мерцающий фонарь в руке и презрительное выражение лица.
Роберт остановился стремительно, будто налетел на непреодолимое препятствие.
Полоса везения, прежде ему сопутствовавшего, закончилась.
Алистер молчал. Пока молчал, но в глазах его прочитывалось осуждение и отвращение к нарушителю общепринятых правил.
— Надеюсь, у тебя найдётся достойное оправдание, Уилзи? — спросил он, разрывая тишину, словно тонкую нить паутины, при этом продолжая стоять на месте, будто вкопанный.
Акцент, с головой выдающий в нём типичного обитателя Норфолка, раздражал Роберта в обычное время. Сегодня он не просто бесил. Сегодня он звучал на редкость отвратительно, до тошноты и красной пелены гнева, встающей перед глазами плотным маревом.
Роберт не ответил. Не собирался оправдываться.
Он сделал шаг вперёд, а потом — ещё один, и ещё, намереваясь пройти мимо префекта так, словно того и не было. Человек-невидимка, призрак. Не голос — шелест листьев или шум слабого ветра. Не обращать внимания, не реагировать на выпады, не отвечать ни на одну из фраз.
— Конечно, можешь продолжать молчать. Твоё право, — с едва уловимой иронией произнёс Алистер. — Но не стоит забывать и об обязанностях, возложенных на каждого из нас. В правилах Харрингтонского колледжа чётко и весьма доходчиво прописано всё, что разрешено, а что запрещено каждому из студентов. Насколько я помню, покидать дортуары после отбоя недопустимо. Тебя не было в столовой во время ужина. Ты не появился и в спальне, когда объявили отбой. Ты ведь понимаешь, что это означает? Если у тебя нет достойного оправдания, советую хотя бы попытаться его придумать. Возможно, ректор проявит великодушие и смягчит наказание, получив чистосердечное признание и поверив, что раскаяние было искренним. Потому...
Роберт подошёл совсем близко, и Алистер замолчал, оборвал себя на полуслове, замер в ожидании. Расстояние, их разделявшее сократилось до минимума. Свет, исходивший от фонаря, беспощадно резал сетчатку, усиливая головную боль.
— А потому катись со своими нравоучениями ко всем чертям, Стэнли, — посоветовал Роберт доверительно, нагло выдохнув алкогольными парами в лицо Алистеру, представляя, как послушного старосту, избегавшего и спиртных напитков, и табака, должно сейчас трясти от гнева.
Наверняка Алистер, о показной святости которого можно было легенды слагать, хотел, чтобы другие студенты, оказавшиеся под его руководством, стали такими же послушными и тихими, как он сам. Однако его точку зрения большинство Теней не разделяло.
Этот жест смотрелся бы гораздо эффектнее, окажись у Роберта в руках сигара. Уилзи без труда представил картину, в которой демонстративно затягивался и усмехался, глядя, как намертво прилипшая к лицу надменность сменяется растерянностью, и Алистер отшатывается от него, кашляя и давясь. Но сигар и спичек в его карманах не нашлось — представление было сыграно вполовину слабее.
— Ты ещё и пьян, — резюмировал Алистер, с трудом скрывая отвращение.
— Тебе-то что?
— Ещё одно грубейшее нарушение устава. И оба приходятся на мой дортуар.
— Вот и славно, — осклабился Роберт. — Может, ректор поймёт, насколько ты никчёмный префект и поменяет мистера «Я во всём идеальный, а остальные — грязь» на более достойную кандидатуру. Нас заставляют прислушиваться к твоему мнению и отчитываться перед тобой, но мы тебя не выбирали. Нам тебя навязали. И ты нам не нравишься. Я тебя не выбирал. Потому можешь затолкать своё особо ценное мнение себе в глотку и подавиться им — меня оно не интересует. Уйди с дороги, я хочу спать, а не смотреть на твоё уродливое и поразительно унылое лицо.
— Выспишься после встречи с ректором, — отчеканил Алистер. — Я обязан доложить ему о нарушении правил, чтобы он установил меру наказания.
— Кто сказал, что я пойду к нему вместе с тобой?
— Быть может, ты прав, говоря, что я не справляюсь со своими обязанностями, и теневому дортуару необходим другой староста. Но пока эта должность остаётся за мной, ты обязан подчиняться моим приказам.
— Это даже звучит абсурдно, — хохотнул Роберт и тут же его передразнил, не удержавшись от маленькой шалости и попытавшись сымитировать норфолкский акцент: — Ты обязан подчиняться моим приказам. Кем ты себя возомнил, Стэнли? То, что ректор Фелшоу ошибся в выборе, очевидно. Он возвысил тебя над чистокровными аристократами. Поощрил тебя, но унизил нас. И чем он только думал, когда принимал решение?
— Назначение на должность старосты не зависит от происхождения. Руководство Харрингтона смотрит на достижения, а не на чистоту крови. Старостой может стать королевский стипендиат, не имеющий выдающейся родословной, но поразивший преподавательский состав умственными способностями.
— Ошибка.
— Какая?
— В этом ошибка руководства Харрингтона. Каким бы умным не был юноша из незнатного рода, аристократы никогда не признают его равным и не примут в свои ряды. Тебя называют сыном...
— Племянником, — холодно поправил Алистер.
— …мистера Стэнли, но, кто знает, может, это ошибка? Может, ошибается и он, и мы все? Мало ли, кто поспособствовал твоему появлению на свет. Если твоя мать-шлюха так легко разделила ложе с ним, родство оказывается под большим вопросом. Кто даст гарантию того, что она ложилась в постель только с ним, а не с первым встречным? Ты уверен, что действительно заслуженно носишь эту фа...
«...милию» осталось невысказанным, запечаталось на кончике прикушенного языка.
Алистер, не вступая в полемику, ограничился жестом. И Роберт отшатнулся от старосты, подавившись презрительными словами. Действительно прикусил язык, лишь чудом не перейдя ту тонкую грань, когда во рту появляется привкус собственной крови.
Однажды кому-то из них суждено было так поступить — первенство осталось за старостой.
От слов Алистер перешёл к действиям.
Роберт цеплял его оскорбительными речами, одаривая словесными пощёчинами. Алистер не тратил время на слова, не спорил, не опровергал, не доказывал — ударил, вложив в этот совсем не спонтанный, а давно желанный, продуманный, но тщательно сдерживаемый жест всю ненависть к презираемым аристократам.
Злость, красными точками плясавшая перед глазами, достигла пика, сорвала наложенную прежде печать, и больше не осталось причин сдерживаться. Алистер оскорбил Роберта, и этот поступок не мог остаться безнаказанным.
Ответный удар не заставил себя ждать и, несомненно, был не слабее пощёчины.
Алистер не закричал, но зашипел от боли. Он не позвал на помощь — лишь шумно выдохнул. Его молчание и стремление самостоятельно справиться с соперником опровергало подозрения о трусе, предпочитающем убегать от ответственности и прятаться за спинами взрослых, раз уж среди сверстников поддержкой заручиться не получилось.
Он разжал ладонь, уронив фонарь на землю. Раздался звон битого стекла, погасла свеча. Темнота окружила, лишив возможности видеть соперника. Оба знали, что просто так не разойдутся, не забудут и не станут притворно удерживать себя в рамках приличий при встрече по утрам, как бывало прежде. Им необходимо разобраться во всём сейчас, и существует не так много методов разрешения конфликта. Всего один, наиболее очевидный.
Драка, как способ отстоять собственную правоту.
Драка, как метод защитить честь свою и своей семьи.
Драка, как попытка смыть кровью противника грязь оскорблений и несправедливых обвинений.
Столкновение не на жизнь, а на смерть.
Разбился не только фонарь.
Разбилось хрупкое равновесие, удерживавшее обоих обитателей теневого дортуара от кровопролития.
И от осознания этого — поразительно, но неоспоримо — обоим стало легче.
