Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      — Мистер Стэнли будет огорчён и разочарован, узнав о твоём поведении, Алистер.       — Да, мэм, — отозвался Алистер, надеясь, что разговор не получит продолжения и погаснет в самом начале, подобно костру, залитому дождевой водой.       Миссис Ходженс, которую студенты Харрингтона иначе как старой грымзой не называли, остановилась напротив двери, расположенной в самом конце длинного, тёмного коридора и принялась перебирать связку ключей, подыскивая нужный.       Миссис Ходженс. Стабильность и консервативность, что во взглядах на жизнь, что во внешнем облике. Платья тёмных цветов, некогда тёмные волосы, ныне тронутые сединой и неизменно сколотые в пучок, светлые глаза, пугавшие Алистера своей бесцветностью, плотно сжатые губы и сеточка морщин. И запоминающийся с первого слова, слишком высокий голос.       На первый взгляд — воплощённое в человеческом облике спокойствие. Каждый её жест дышал уверенностью, каждое действие было отточенным. Она никогда не сомневалась в том, что делала, а ещё — искренне верила, что студенты Харрингтона всегда, везде и во всём должны быть примером для подражания, образцом, воплощением идеальных джентльменов, на которых другим стоит равняться. Она верила, что они такие и есть, а потому неизменно удивлялась, когда на территории колледжа случались драки, попойки, кражи.       Алистер привык к этому меньше, чем за полгода совместного обучения с аристократами от рождения. Спустя полтора года, его уже ничто не удивляло, и он готов был с непоколебимой уверенностью заявить, что именно это грязное, непристойное и вызывающее поведение в большей степени присуще выходцам из благородных семей. Тот лоск, коим они окружают себя, покинув стены колледжа, и демонстрируя обществу блестящие манеры, не имеет ничего общего с грязью их душ, что льётся через край, пачкая не только самих аристократов, но и тех, кто находится рядом с ними.       Алистер безучастно наблюдал за действиями женщины.       Он не сомневался: миссис Ходженс ждёт от него раскаяния и сожалений о случившемся. Она ждала их от каждого студента, которого вынуждена была приводить сюда и запирать в маленькой холодной комнате на время, позволяя переосмыслить случившееся, сделать выводы и постараться не повторять ошибок. Некоторые начинали раскаиваться уже на подходе к карцеру, и в дальнейшем им смягчали наказание. Миссис Ходженс любила подхалимов, изображающих раскаяние, и потворствовала им. Обещала замолвить словечко перед мистером Фелшоу и, надо сказать, имела обыкновение обещания выполнять. Алистер не оправдывал надежд и не говорил ничего такого, что пришлось бы ей по душе.       Мимолётное сопереживание и незначительное уменьшение количества ударов плетью того не стоили, а слова о сожалении были ложью, самым настоящим предательством собственных принципов и самоунижением.       Алистер не жалел о драке. Появись возможность снова врезать самовлюблённому Уилзи-младшему, он не стал бы отказываться, он бы повторил пройденный путь, в точности скопировав все шаги. От первого и до последнего.       Негодный мальчишка, воскликнула бы миссис Ходженс, поведай ей Алистер о своих мыслях, но он не торопился открывать душу и каяться в содеянном.       Он не гордился, но считал, что поступил правильно, а о правильных поступках сожалеть нелепо.       — Мистер Стэнли занятой человек, — продолжала миссис Ходженс. — Ужасно неловко отвлекать его по пустякам, но ты знаешь, руководство школы не может оставить твой поступок безнаказанным. У нас нет выбора. Мы вынуждены сообщить об инциденте твоему...       Она запнулась, и Алистер едва не засмеялся заливисто. Слово «дядя» никак не желало прилипать к Джозефу Стэнли. Все знали, что он отец Алистера, но старались не произносить этого вслух. Во всяком случае, преподавательский состав. Ученики о тайнах чужого происхождения сплетничали, не переставая, и Роберт Уилзи был тому ярким примером.       — Покровителю, — нашлась миссис Ходженс. — Ему, несомненно, будет неприятно узнать, что...       — Мне тоже неприятна эта ситуация, — произнёс Алистер, не глядя на собеседницу, предпочитая разглядывать массивную железную дверь — единственную преграду, отделявшую его от места вынужденного ночлега. — Однако я не стану приносить извинения Уилзи. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Пусть сначала научится следить за своим языком и несколько раз думать перед тем, как начать говорить. Когда он овладеет этим умением, инциденты, подобные этому, прекратятся сами собой. Во всяком случае, меня среди зачинщиков драк вы больше не увидите, мэм.       Миссис Ходженс поджала губы сильнее обычного, отчего вокруг рта образовалось ещё большее количество морщинок.       Она ожидала другого ответа — её постигло разочарование.       Обнаружив в связке подходящий ключ, она несколько раз повернула его в замочной скважине. Дверь поддалась без труда, но весьма противно заскрипела.       — Я не хочу оставлять тебя здесь, — произнесла миссис Ходженс. — Но того требуют правила Харрингтона. Ты должен подумать над своим поведением, Алистер.       — Я знаю, мэм, — ответил Алистер, переступая порог комнаты, в которой ему предписывалось провести несколько часов, до наступления рассвета. — Я прекрасно понимаю, что заслуживаю наказания, потому приму его с благодарностью. Руководство колледжа не должно закрывать глаза на грубые нарушения правил.       Наверное, ответ поразил женщину. Несколько секунд она ошеломленно смотрела на Алистера, а он смотрел на неё, не отводя взгляда. Она сдалась первой.       — Ты прав, Алистер, — произнесла растерянно.       Задерживаться надолго не стала. Зажгла два масляных светильника и вскоре удалилась. Этот свет не шёл ни в какое сравнение с газовыми лампами — рассеивал темноту с трудом. Комната по-прежнему выглядела зловеще. Повторно повернулся в замке ключ — ровно два оборота. Алистер остался в комнате в одиночестве.       Он не спешил проходить в глубину комнаты. Замер на пороге, прислонившись спиной к двери. Наверху было небольшое окошко, забранное решётками. Алистер прислушивался к удаляющимся шагам, глубоко вдыхал и выдыхал, пытаясь окончательно успокоиться. Вскоре в коридоре воцарилась тишина. Столь же плотная и ощутимая, как холодные камни стен.       Отголоски гнева продолжали напоминать о себе, а кулаки отчаянно чесались, сбитые костяшки с запекшейся на них кровью саднили, а щёку неприятно стягивала подсыхающая грязь, в которой его успел извалять соперник. Впрочем, грязь обычная была куда лучше грязи иного толка, той самой, словесной. Чтобы избавиться от неё, достаточно умыться, плеснуть в лицо водой или провести по нему мокрой тканью. Чтобы избавиться от грязи обвинений и оскорблений, приходилось прикладывать намного больше усилий. Они не исчезали просто так. Отступали на мгновение, утихали, но стоило расслабиться, как они возвращались и кружили рядом назойливым роем, будто осы, желающие не просто единожды ужалить жертву, а закусать до смерти.       Комната была узкой и очень маленькой. Расстояние от двери до противоположной стены — несколько шагов, мебели нет, есть только полка на цепях, служившая кроватью, и два маленьких светильника.       Алистер снял мантию и внимательно — насколько позволяло слабое освещение — рассмотрел её. Ткань была усеяна грязными пятнами, но спать на ней всё равно было приятнее, чем на голых досках. Алистер расстелил ткань на импровизированном ложе вместо одеял, устроился там и, закинув руки за голову, принялся разглядывать потолок.       По каменной кладке плясали тени. Ни шороха, ни звука — лишь собственное дыхание и полное погружение в размышления о сегодняшнем вечере и о предстоящем наказании.       Осенние вечера в Харрингтоне мало отличались друг от друга. Все они были похожи друг на друга, будто братья-близнецы, все были наполнены одними и теми же событиями. У них был запах яблок, табака и дыма сожжённых листьев, сена, заготавливаемого для лошадей, осенних цветов. Так здесь пахло каждый день.       Сегодня к привычной смеси запахов добавились новые ингредиенты: полынь, мокрая земля и кровь. Первой было немного, второй и третьей — предостаточно.       Алистера не покидало ощущение, что и теперь он вдыхает резкий аромат полыни, замахивается для удара и вскоре сам получает порцию боли. А дальше события разворачиваются с поистине грандиозной скоростью, соединяясь между собой, смешиваясь, словно краски на кончике кисти художника, сливаясь, и процесс этот становится необратим. Нельзя отойти на шаг назад, извиниться, списать всё на глупую шутку. Нельзя проглотить обиду и молча снести оскорбления. Нельзя удержать свой гнев, не выплеснув его на другого человека.       Они были одного возраста.       Примерно одного роста.       И сил у них тоже было одинаковое количество.       Алистер не боялся. Его детство, прошедшее вдали от представителей аристократических кругов, позволило многому научиться. И дракам, в том числе. Королей и их придворных учили драться исключительно с оружием в руках, простолюдины были далеки от мира дуэлей и особых правил — для них правила аристократов не работали.       У одного — больше навыков, у другого — больше злости и накопившейся ненависти, что не находила выхода прежде, а ныне обнаружила лазейку и понеслась вперёд бурным потоком, снося все преграды, возникшие у неё на пути. Эта злость придавала Роберту сил. Он не замечал чужих ударов, но мастерски наносил свои, и Алистер понимал, что выиграть может только нечестными методами.       Кровь хлестала из разбитого носа, падая крупными каплями на лицо Алистера, когда ладони Роберта сомкнулись на горле, сдавливая со всей силы; сочилась из повреждённой губы; застывала на царапинах, оставленных ногтями и на сбитых костяшках. Она разукрасила ткани их верхней одежды, застыла багряными каплями на мокрых листьях, устилавших землю, и на вымощенной камнями дорожке, ведущей к зданию теневого дортуара. Очередная рана расцвела красной розой на предплечье Роберта, когда лезвие ножа разрезало ткань. Рана была не глубокой, но кровавой. Роберт ахнул и отпустил свою жертву, что жадно ловила каждый новый глоток воздуха, но никак не могла насытиться.       Свет фонарей ослепил на мгновение.       Алистер подумал, что пришёл кто-то из старост других дортуаров, но к ним приближались миссис Ходженс и Иветт, одна из служанок, напоминавшая тень — столь же тихая и бесшумная.       Миссис Ходженс не задавала вопросов, она сразу обвинила во всём Алистера, а Роберта записала в несчастные жертвы. Наверно, в тот момент со стороны они именно так и выглядели.       Слов для оправдания себя у Алистера не нашлось. Промолчал и Роберт.       Уходя, Алистер обернулся. Роберт стоял, прижав ладонь к пострадавшему плечу. Кровь стекала по его пальцам, раскрашивая кожу, оставляла алую ленту под ногтями.       — Вам стоит показаться доктору, — негромко произнесла Иветт. — Пожалуйста, следуйте за мной, мистер Уилзи.       Роберт послушно последовал за служанкой, но тоже обернулся.       Интересно, удивился ли он тому, что за драку наказали только префекта Теней? Или посчитал, что всё правильно? Один из них заслуживает наказания и порицания, а другой — сопереживания и звания героя, который спасает всех от чумы в человеческом обличье?       Алистер ничему не удивлялся.       Он сразу после появления миссис Ходженс понял, что оказался в заточении не без посторонней помощи. Расстарался кто-то из старост. Неважно, кто. Хоть Арчибальд, хоть Генри, хоть Саймон. Все они в равной степени его презирали, все мечтали увидеть его низвергнутым, униженным и раздавленным. Теперь у них появился реальный шанс стать свидетелями выдающегося события.       Цирк харрингтонского колледжа распахивает свои двери перед всеми желающими и приглашает на уникальное представление.       Сегодня в программе: наказание примерного ученика Алистера Стэнли. Кто бы мог подумать, что он однажды нарушит устав учебного заведения? Кто бы предположил, что он так легко оступится? Он выдержал целый год и сорвался всего за несколько месяцев.       Отличный повод позубоскалить.       Отличный повод порадоваться чужим промахам.       Лезвие складного ножа, сжимаемого в ладони, то появлялось, то вновь исчезало с лёгким щелчком. Металл покрывали бурые, успевшие высохнуть разводы — напоминание о столкновении с мистером Уилзи-младшим. При слабом освещении это зрелище наводило на мысли о диковинном сплаве, завораживало.       Алистер тяжело вздохнул, вновь спрятал нож и попытался уснуть.       Новый день не предвещал ему ничего хорошего.       Он не мог переписать события жизни, будто испорченное многочисленными кляксами письмо, взяв чистый лист бумаги и начав сначала. А раз так, то и сожалеть о случившемся было нелепо. Своей вины Алистер не отрицал, но ощущал её лишь наполовину. Вторая часть ответственности лежала на плечах Роберта. Если судить по справедливости, они оба должны были предстать перед ректором, а после оглашения приговора получить назначенное количество плетей. Но там, где было двое виновных, возмездие настигло одного, второй стал едва ли не мучеником невинным, пострадавшим из-за чужой жестокости, потому достойным уважения и почестей.       Пусть это останется на его совести, подумал Алистер, закрывая глаза.       Впервые за время обучения в Харрингтоне, он ночевал в карцере, и эта ночь походила на пытку. Утром Алистер чувствовал себя хуже, нежели вечером, когда сон смежил его веки. Он и не спал толком, больше переворачивался с боку на бок, стараясь найти удобное положение, проваливался в зыбкое состояние между сном и явью, наблюдал за отблесками огней на стене до тех пор, пока глаза не начинали слезиться, или пока перед ними не образовывалась пелена, крепко зажмуривался и пытался уснуть. Чтобы очнуться, спустя несколько минут, и начать всё сначала.       На исходе ночи Алистер смирился с мыслью, что выспаться, как следует, у него не получится. Принял сидячее положение, набросил мантию на плечи, потер ладони, стараясь согреть их простейшим способом. Хотелось поскорее выбраться отсюда, сменить одежду, привести волосы в порядок, умыться. Но миссис Ходженс не торопилась вызволять пленника из заточения, а друзей, способных облегчить жизнь, немного похлопотав за приятеля, у Алистера не было. Дружба или по-приятельски тёплые отношения с другими старостами и с Джонатаном Фелшоу были ключом к быстрому избавлению от наказания. Префекты и сын ректора неизменно протягивали руку помощи тем, кто оказывался в незавидном положении, иногда рассчитывая на благодарность, иногда бескорыстно — зависело от того, насколько ценным в их системе считался тот или иной студент, попавший в заточение. Предсказать исход истории, если бы Роберт и Алистер поменялись местами, не представляло труда. Роберту не пришлось бы ночевать здесь. Да что там ночевать! Он не провёл бы в карцере и часа.       Но это Роберт. Сын чудаковатого отца, бросающего обществу вызов некоторыми — не слишком понятными им — поступками, но, при этом, имеющего громкий титул, связи, завидное состояние и имя, не запятнанное грязью скандалов. Их встретят с распростёртыми объятиями, и двери чужих домов будут открыты для обоих.       А это он, Алистер Стэнли. Пусть его отец не менее известен и почитаем в обществе, сам он навсегда останется для студентов Харрингтона белой вороной, с которой лишний раз лучше не связываться, чтобы не навредить самому себе и своей репутации.       Слова Роберта были неприятны, но правдивы.       Чистокровные аристократы не примут наследника семьи Стэнли в свои ряды. И никогда не признают равным себе.       Сама мысль об этом для них оскорбительна.       Счёт времени потерялся, оно потекло медленно, мучительно, а потому, когда дверь открылась, Алистер шумно выдохнул и счастливо улыбнулся. Отвратительная ночь закончилась, оставалось пережить отвратительный день и постараться поскорее забыть о случившемся, сколь бы старательно не напоминали о его событиях окружающие.       — Доброе утро, Алистер, — произнесла миссис Ходженс, внимательно глядя на него своими бесцветными глазами и тщетно выискивая на лице наказанного студента признаки раскаяния.       — Доброе утро, мэм, — отозвался Алистер. — Я полагаю, время заточения подошло к концу?       — Да, этого достаточно. Приведи себя в порядок и отправляйся к ректору. Мистер Фелшоу ожидает тебя.       Сегодня их разговор был короче прежнего. Но Алистер нисколько об этом не жалел. Они прошли по коридору и принялись спускаться по узкой и крутой лестнице. Света, проникавшего сюда сквозь узкие окна, не хватало для полноценного освещения, свеча выхватывала из темноты отдельные ступени, потому подниматься и спускаться следовало с предельной осторожностью, чтобы ненароком не оступиться и не полететь стремительно к подножию.       В холле их с миссис Ходженс дороги разошлись. Она не покидала учебный корпус, а Алистер, сильнее закутавшись в мантию и набросив на голову капюшон, поспешил к теневому дортуару.       Стоило выйти на улицу, как утро тут же встретило его мелкой моросью и насыщенным запахом влажной земли. После вчерашнего происшествия от этого запаха стало не по себе и слегка замутило.       Первый сюрприз ожидал Алистера в собственной комнате. Сюрприз неприятный, ошеломляющий, способствующий появлению мрачных мыслей. Несколько раз обыскав карманы, Алистер с ужасом обнаружил отсутствие ключей, как от спальни, так и от ящиков стола, в которых хранились его личные вещи и — одна из главных общественных ценностей, практически достояние дортуара — книга Теней. Идей, где и когда он мог потерять связку, было немного. Карцер, лестница, ведущая к месту заточения, и тёмный коридор, не рассматривались, как вариант. Сейчас Алистер не сомневался, что ключи выпали у него из кармана во время драки, когда они с Уилзи вдохновенно раскрашивали лица друг друга кровью и не замечали ничего вокруг. Хорошо, если ключи по-прежнему лежат там, потерявшись среди опавших листьев, но если попали в руки любого другого старосты или ученика, то...       Алистер замер на месте. Его словно молнией прошило. Мир вокруг затянуло чёрной пеленой без единого проблеска света.       Наказание за драку было неизбежным, он смирился с этим, но не был готов отвечать за исчезновение дневника их дортуара, над которым, словно над величайшей реликвией, тряслось руководство харрингтонского колледжа.       Алистер вцепился зубами в губу, оценивая масштабы грядущей катастрофы. Быть может, для других это происшествие ничего не значило, но для него по масштабам напоминало великий лондонский пожар, как бы кощунственно не звучало данное сравнение.       Он ни секунды не сомневался в том, что за пропажу одного из символов теневого дортуара с него снимут голову.       Он крепко зажмурился, вдохнул и выдохнул, стараясь успокоиться, заверить себя, что ничего страшного не произошло. Проникнуться мыслью, что ключи не попали в ненадёжные руки, книга занимает своё место в ящике стола, и вообще всё, что ныне происходит с ним — это отголоски дурного сна, пригрезившегося ночью. Он просто не до конца проснулся.       «Иди и ищи связку, — посоветовал внутренний голос. — Пока не поздно. Пока тебя не опередили и не доложили ректору о многочисленных промахах».       Звук открывающейся двери стал оглушительным, как раскат грома посреди ясного неба.       Оторвавшись от созерцания пола, Алистер перевёл взгляд на дверь.       — Что ты здесь делаешь? — спросил немного раздосадовано. — И откуда у тебя ключи?       Винсент Эдвардс, взявший на себя обязанности помощника, стоял напротив. Одной рукой он придерживал дверь, будто дворецкий, встречающий своего господина и предлагающий ему пройти внутрь, второй разглаживал полу форменного фрака, стряхивая с ткани невидимые пылинки.       — Доброе утро, сэр, — произнёс Винсент, переминаясь с ноги на ногу и не торопясь отвечать.       — Доброе, Эдвардс, — бросил Алистер, будучи в корне несогласным с этим утверждением.       Его утро было хмурым, серым, отвратительным, безнадежным, полным отчаяния... Каким угодно, но только не добрым. Нельзя сказать, что его это удивляло. Утро под стать ночи, а ночь — вечеру.       В комнате всё было готово к появлению его хозяина. И камин растоплен, и стол сервирован к чаепитию, и вода для умывания приготовлена. Ещё недавно, пока знание об утерянных ключах не будоражило сознание, Алистер первым делом отправился бы умываться, а потом — согреваться чаем. Но сейчас его мысли были заняты совсем другим, и он сомневался, что сможет сделать хотя бы один глоток, а не опрокинет чашку на себя, находясь во власти нервозности.       Связка ключей лежала на столе, но почему-то не вселяла уверенности. Алистер кожей ощущал напряжение. Он не верил в счастливые случайности и в благородство студентов Харрингтона.       — Винсент, я задал несколько вопросов и всё ещё жду ответы на них, — напомнил Алистер. — Ответ на первый очевиден. Ты пришёл сюда, чтобы выполнить возложенные на тебя обязанности фага, и я искренне благодарен за старания. Второй вопрос меня продолжает занимать. Откуда у тебя ключи?       — Я...       Винсент запнулся. Лицо его было бледным, но на щеках постепенно проступал неровными пятнами лихорадочный румянец. Он нервничал, не зная, как выйти с наименьшими потерями из спорной ситуации.       Алистер сжал в ладони ключи, вдавливая их в кожу и ощущая прикосновение холодного металла. Нет ничего сложного в том, чтобы проверить догадку. Достаточно несколько раз повернуть ключ и открыть ящик стола. Всего один оборот ключа и одно движение руки, потянувшей за ручку.       Так просто.       Вместе с тем — невероятно сложно.       — Ну же! — поторопил Алистер.       Желая добиться чистосердечного признания, ему следовало вести себя деликатнее и не повышать голос, но он и без того находился на взводе. Молчание угнетало, оно шло рука об руку с тайнами. Тайны ничего хорошего Алистеру не предвещали, они были синонимом и источником проблем.       — Я... Я нашёл их, — с жаром выпалил Винсент.       — Правда?       — Да, сэр.       — Где?       — Прошу прощения?       — Где. Они. Лежали? — повторил Алистер, объясняя доходчиво. — Если ты действительно нашёл их, то ты должен был запомнить это место. Или ты надеешься, что я поверю, будто ты прогуливался по территории дортуара, случайно наткнулся на связку и благополучно позабыл об этом, пока не понял, что именно попало к тебе в руки?       — Во дворе, сэр.       — Где именно, во дворе?       — Рядом... Рядом с учебным корпусом, — выпалил Эдвардс первое, что пришло ему на ум, и вновь потупил взор.       — Винсент.       — Что, сэр?       — Я хотел бы тебе поверить. Но если ты сейчас солгал, я обязательно узнаю правду, и прежнего доверия между нами уже не будет, — устало сказал Алистер, и без того понимая, что его пытались обмануть.       Он чувствовал это на подсознательном уровне.       Продолжать диалог можно было до бесконечности, но сил на расспросы, которые не увенчаются успехом, не осталось.       Алистер уверился в своей правоте в тот момент, когда, повернув ключ единожды, не сумел открыть ящик. Пришлось сделать ещё один оборот, и эхо от щелчка замка, повисло в комнате. Уже это доказывало: недавно в комнате побывал посторонний — не просто побывал, а взял то, что ему не принадлежало, и ушёл, не удосужившись создать видимость порядка. Словно бросил вызов хозяину комнаты. Посмеялся над ним, демонстрируя собственную удачливость, кичась ею.       Открывая тайник, Алистер знал, что ждёт его впереди.       Пустота. Одна лишь пустота.       Книга Теней исчезла, испарилась бесследно.       Он смирился с неизбежностью этого ещё до того, как перешагнул порог спальни, но никак не ожидал, что вместе с книгой исчезнет и нечто, важное не для обитателей данного дортуара, не для руководства колледжа, а для него самого. Из ящика пропали письма матери — несколько посланий, которыми Алистер дорожил в разы сильнее, нежели символом курса Теней. Когда он думал о том, как Уилзи распечатывает письма и читает их, посмеиваясь, в горле появлялся горький ком. Проглотить его не получалось. Он распирал изнутри, затрудняя дыхание, лишая воздуха. Алистер задыхался, как и накануне вечером, ощущая сдавливающее прикосновение ладоней к шее. Мимолётный взгляд в зеркало позволил оценить масштаб бедствий — сейчас на коже красовались тёмные пятна, оставшиеся на память о неудачной попытке удушения.       — Винсент? — произнёс староста бесцветным тоном, привлекая внимание своего фага. — Скажи мне, Винсент. Если, как мы ранее выяснили, именно ты нашёл ключи, и всё это время они находились в твоих руках, куда подевалась книга Теней?       — Книга? — переспросил Эдвардс.       — Да, — терпеливо и чрезмерно беззаботно, словно затевал шуточный разговор, проводимый в компании хороших друзей за кружкой имбирного эля, повторил Алистер. — Один из символов нашего дортуара. Не думаю, что ты забыл, как он выглядит. Несколько недель назад все новички вписывали туда свои имена, и вряд ли ты забыл тот вечер. Она хранилась в этом ящике, сейчас здесь пусто. Ты утверждаешь, что ключи были найдены тобой, и ты же хранил их, будто зеницу ока, вплоть до моего возвращения. Я не лучший знаток людей, но до недавнего времени мне казалось, что ты не способен на подлость, зато благородство — одна из наиболее ярко проявляемых черт твоего характера. Ты помогал мне несколько недель и успел зарекомендовать себя в лучшем свете. Ты не нарушаешь приказы и не игнорируешь просьбы. Книгу ты бы не тронул, потому что я сказал не прикасаться к ней едва ли не в первый день после того, как ты согласился стать моим фагом. Однако её нет, испарилась без следа. Но такого не может быть, всему находится логическое объяснение. И оно у меня есть. Продолжишь отрицать мою правоту и уверять, что здесь никого не было до моего появления, или скажешь правду?       Тягостное молчание. Снова. Что ж... Ожидаемо.       Алистер вздохнул, привлекая к себе внимание.       — Ладно, так и быть, я не настаиваю. На этот вопрос можешь не отвечать, но, будь добр, скажи, куда подевалась книга?       Пальцы постучали по столешнице, выбивая одному Алистеру известный ритм; лицо оставалось невозмутимым. Лишь в глазах светилась тихая, но вполне различимая ярость. Винсент, заметив перемены, невольно поёжился и отступил назад, натыкаясь спиной на стену. Он вёл себя, как вор. Или, что ближе к истине, как пособник вора, отчаянно прикрывающий — по непонятным причинам — чужие деяния. А, может, по вполне понятным и легко поддающимся объяснению причинам, но тщательно скрываемым до наступления определённого времени.       Обиды не имеют срока давности и не стираются из памяти столь же просто, как моменты счастья. Обиды остаются в памяти, и даже те, кто утверждает обратное, нередко пытаются за громкими словами скрыть своё недовольство человеком или событиями, принесшими разочарование.       Алистер приносил разочарование всем, с кем сталкивался после прибытия в Лондон. Эта цепочка началась с отца и продолжалась до сих пор. Он не был таким, каким его представляли окружающие, каким хотело видеть наследника семьи Стэнли общество. Получив должность старосты, он тоже не оправдал ожиданий.       Забота о тех, кого распределили в теневой дортуар, попытка сплотить всех, пресечь скандалы и споры, вывести своих подопечных в лидеры — таковы были задачи старосты. Алистер сумел сплотить их, но не гордился собой, поскольку эта задача в его исполнении получила странную реализацию.       Тени ратовали за достижение одного и того же.       Тени были единомышленниками.       Но объединяли их не высокие цели и мечты о лидерстве. Их объединяла ненависть к одному человеку — своему старосте.       Винсент, рассыпающий улыбки перед своим мастером, готовый исполнить приказ любой сложности, старающийся быть полезным, тоже был частью этого братства, и, вероятно, тоже принимал участие в своеобразном заговоре, оттого сейчас не желал говорить правду. Чистосердечное признание делало его предателем в глазах остальных обитателей дортуара. Алистер был не тем человеком, ради хороших и добрых отношений с которым можно предать названных братьев.       Алистер столкнул его в холодную воду, а Роберт спас.       Стоит ли удивляться, узнав, чью сторону принял Эдвардс? Нет.       Алистер не удивился.       — Я не... Не знаю, сэр.       — Раз ты не знаешь, следовательно, её унёс кто-то другой. Есть определённый человек, нашедший ключи и первым нанесший визит в комнату старосты. Что привело его сюда? Любопытство? Желание посмотреть, в каких условиях обитает префект? Иные причины? Этого я не знаю, истинные мотивы известны только ему. Возможно, он пришёл один, а потом, сделав свои дела, отдал тебе ключи. Возможно, вы пришли сюда вместе, и ты наблюдал за его действиями, которые ныне покрываешь, — хмыкнул Алистер, не закричав на помощника, а глупо, преувеличенно радостно, улыбнувшись ему. — Версий немало, каждая может оказаться правдой. Не смущайся, Винсент, и не бойся. Ты не станешь предателем других Теней, а я больше не стану мучить тебя расспросами. Молчит один собеседник? Стоит обратиться к другому. Поговорю с ним, он вряд ли будет отнекиваться. Напротив, с гордостью признается, что это его работа.       Улыбка стекла с лица в мгновение ока, а показное благодушие испарилось без следа. Алистер резко, с грохотом, закрыл ящик стола. Запирать его было бессмысленно. Всё ценное оттуда уже вытащили. Вопрос, удастся ли вернуть утраченные ценности, оставался открытым. Вариантов, как Роберт распорядился книгой, набралось немало. Вырвать страницы, предать огню, залить чернилами, закопать в лесу или же пустить по реке. Либо сыграть на пропаже и получить выгоду для себя. Спрятать в укромном месте, а, когда новость об исчезновении символа дортуара разлетится по школе, достать книгу и с нескрываемым торжеством передать её лично в руки мистеру Фелшоу. Это ли не поступок, наглядно демонстрирующий, кто достоин стать истинным хранителем сокровища, а кому эту книгу нельзя было доверять ни при каких обстоятельствах? Прекрасный пример.       Письма такой ценностью для него не обладают. Наивно верить, что он сохранил их и однажды вернёт. Уж они-то точно обратились в пепел и не подлежат восстановлению.       Из них вышел отличный костёр, скажет Уилзи, стоит обратиться к нему с вопросом о судьбе посланий, и громко засмеётся.       Обидно и... закономерно.       Увы, но такова жизнь.       Поднявшись со стула, Алистер подошёл к чаше для умывания, зачерпнул пригоршню воды, пропуская сквозь пальцы, представляя, будто туда утекают все его немногочисленные достижения. Вода была заранее подогретой, да и ткань, висевшая рядом, оказалась тёплой. Алистер смывал грязь с лица и равнодушно наблюдал за тем, как падают в чашу серые капли, и вода из кристально-чистой становится отвратительно мутной.       Та же муть была и у него в душе.       Одних оскорблял плевок в лицо.       За этим поступком следовала обязательная расплата. Мало кто мог закрыть глаза на столь возмутительные поступки.       Алистер чувствовал себя хуже.       Ему плюнули не в лицо — прямо в душу.       Драка, состоявшаяся накануне, не принесла облегчения и нарушила всё, что только можно нарушить. Передавая полномочия своим ставленникам, ректор Фелшоу говорил, что старосты обязаны сохранять голову холодной в любой ситуации, не поддаваться эмоциям и не реагировать на провокации. Дисциплина превыше всего.       Ударив Роберта, Алистер оступился. Не смог стерпеть, услышав, как тот отзывается о его матери.       Кто бы сдержался?       Тогда он ещё не знал, чем может обернуться импульсивный поступок. Догадывался, допускал, но не сумел обуздать порывы и отплатил пощёчиной.       Оскорбления в свой адрес он стерпел бы с лёгкостью, но тот, кто отзывался в подобном тоне о Мэйбл — единственном человеке, которым Алистер дорожил, — не имел права уйти безнаказанным, продолжая ехидно ухмыляться и омерзительно посмеиваться, считая свои шутки невероятно остроумными.       Одна осечка привела к незавидному результату.       — Думаю, ректор Фелшоу больше не повторит промахов и даст вам шанс самостоятельно выбрать старосту, — произнёс, покончив с умыванием и принимаясь за иные процедуры; теперь он вытаскивал из волос обломки сухих листьев и несколько пожухлых травинок. — Дважды в одну реку не вступают, и он этого тоже не сделает. Моё назначение на должность старосты, несомненно, было ошибкой. Надеюсь, Роберт Уилзи проявит себя лучшим старостой, чем я.       Чтобы увериться в своей правоте, Алистеру не пришлось оборачиваться. Он понял всё сразу, как только Винсент, услышав фамилию Уилзи, затаил дыхание. Реакция выдала мальчишку с головой.       Вот кто, на самом деле, отыскал ключи, унёс из комнаты книгу Теней и сунул нос в личную переписку Алистера.       Вот кто отдал связку Винсенту, попутно то ли попросив, то ли приказав — строго-настрого запретив рассказывать, где она находилась всю ночь.       Несомненно.       Всё всегда упиралось в Уилзи.