Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      Тайна.       Простое слово и невероятная гамма ощущений, доступная лишь тем, кто хранит секреты.       У него была тайна.       Одна, но заслуживающая внимания.       И он не хотел, чтобы кто-то посторонний разделил её с ним. Он хотел полностью погрузиться в эти переживания, прочувствовать в мельчайших подробностях триумф и ни с кем им не делиться, наслаждаясь в одиночестве.       Роберт жаждал скрыться от посторонних глаз и с азартом ребёнка, распаковывающего желанные рождественские подарки, открыть книгу Теней, попавшую по воле случая в его руки. Он мечтал поскорее прикоснуться к многочисленным тайнам, находившимся в его распоряжении.       День и ночь думал только о книге, надёжно спрятанной от посторонних глаз. Но не мог рисковать и доставать её, демонстрируя всем и каждому. Риск оказаться застуканным за чтением своеобразного дневника курса в общей спальне был велик, и потому Роберт не решался любоваться трофеем. Однако каждый день его начинался с обязательной проверки, на месте ли книга? Завершался тем же.       — Уилзи, что ты шуршишь вечно, как крыса? — шипел на него сосед, чей сон был невероятно чутким. — Спи уже и не мешай другим людям.       — Прости, я не нарочно, — шёпотом отвечал Роберт, выдыхая с облегчением, когда ладонь касалась обложки книги. — Это больше не повторится.       — Ты каждый день так говоришь, — доносилось ворчливое возмущение с соседней кровати. — И каждый день после отбоя что-то ищешь, как будто у тебя там клад. Неужели нельзя достать всё необходимое днём?       К их вялому спору вскоре присоединялись другие студенты, и весь теневой дортуар заполнялся гулом голосов, обсуждавших всё на свете. Не спальня — пчелиный рой. Причина начала разговора быстро забывалась, ещё недавно желавшие всенепременно уснуть юноши оживлялись и болтали без умолку, обсуждая всё, что им довелось увидеть или услышать в течение дня. Роберт практически не принимал участия в их разговорах, лежал на кровати, закутавшись в одеяло, натянув его до подбородка и строя планы на конец недели. Оптимальное время для проведения урока своеобразного внеклассного чтения, рассчитанного на одну персону.       Очередное утро выходного дня и время после традиционной службы идеально подошли для воплощения задуманного. Разумеется, отправляясь ранним утром в часовню, Роберт не взял с собой книгу. Он собирался забрать её после того, как служба завершится. Первым вернуться в дортуар, прихватить сокровище и удалиться до вечера.       Часть плана, связанная с книгой, получила блестящую реализацию.       Лишь бешено колотившееся сердце напоминало о том, что символ теней не должен находиться здесь, за кражу книги следует наказание, и поступок Роберта — не детское развлечение, а нарушение устава Харрингтона. Если об этом узнает руководство колледжа, беды не миновать. Роберт шёл, оглядываясь по сторонам, будто преступник, стремящийся уйти от погони, замирал на месте, прислушиваясь, и снова возобновлял движение, удаляясь всё дальше от учебного корпуса и от зданий дортуаров. Путь его лежал к беседке, расположенной в дальнем углу сада. Уединённое место, пользовавшееся популярностью весной, но остававшееся невостребованным осенью и зимой.       — Когда к студентам приезжают посетители, будь то родители, покровители или невесты, встречи неизменно происходят в этой беседке, — сказал Джонатан во время проведения ознакомительной экскурсии.       — Почему именно здесь? — удивился Роберт.       — Сюда редко приходят люди. А, значит, шанс, что разговор подслушают, невелик. К тому же, весной, летом и ранней осенью здесь красиво, — пояснил Джонатан. — Для свидания с невестой — идеальное место.       Роберта красота не интересовала, он искал уединения.       Он прижимал книгу к груди, пряча под мантией один из главных символов теневого братства, с благоговением, как величайшую ценность. Кончики пальцев от соприкосновения с кожаной обложкой, украшенной изображением ворона, обжигало так, словно кто-то схватил ладонь Роберта, чиркнул спичкой, позволяя пламени разгореться, и поочерёдно поднёс к нему каждый палец. Или же он сам, добровольно, сунул руку в огонь. Так он горел и прежде, несколькими днями ранее, когда в руках была ещё не книга — ключи, попавшие к нему по воле случая.       Счастливое стечение обстоятельств для него, и не очень — для префекта Теней.       Никогда прежде он не совершал подобных поступков.       Думал с того самого дня, как впервые увидел символ дортуара в руках Алистера. Увидел, услышал, что собой представляет данная книга и пообещал самому себе, что обязательно её прочитает. Даже если в ней не будет ничего интересного, если она его разочарует, он не отступится от поставленной цели.       Пусть так.       Он безумно хотел до неё добраться, в большей степени из-за отчётов старосты, наверняка наполненных гневом и презрением к чистокровным аристократам, но постоянно одёргивал себя, запрещая идти на крайние меры.       Мысли были настойчивыми и сладкими, они не давали ему покоя и стихли только теперь. Сам поступок оказался ещё слаще, до тех пор, пока Роберт не подумал о том, что его обязательно вычислят, а, значит, и о поступке узнают. Тогда к радости победителя добавился страх — вышла причудливая смесь.       Он думал: как только это случится, Алистер возникнет на пороге общей спальни и заставит каждого из присутствующих показать все личные вещи. Будет методично перерывать их и с торжеством извлечёт книгу из вещей Роберта. Устроит грандиозное представление, приведёт представителей руководства школы, ректора Фелшоу и старую грымзу, которая потащит нарушителя в карцер...       Ошибся. Просчитался.       Алистер уже обо всём знал, но продолжал держаться на почтительном расстоянии, не задавая наводящих вопросов, не пытаясь выведать информацию о судьбе символа дортуара, и вообще никак не выдавал свою осведомлённость. Всё это Роберт узнал от Винсента, когда решился заговорить с ним в столовой.       Алистер там тоже был.       Всё время он смотрел в тарелку, не обращая внимания на окружающих.       Его многое угнетало и тяготило, однако он молчал.       И, признаться, Роберт не понимал, почему.       Может, решил, что лучше держаться на расстоянии от нового студента, приносящего неприятности?       В этот раз Алистер отделался лёгким испугом, доверительно сообщил Роберту Джонатан, традиционно собравший все имеющиеся сплетни и с радостью делившийся ими с остальными студентами. Ректор посчитал ночь в карцере достаточным наказанием, но дело всё ещё находится на рассмотрении, и пункты, связанные с наказанием, пересмотрят в дальнейшем. Многое зависит от мистера Стэнли, а тот пока не проявил интереса к судьбе, с позволения сказать, племянника, несмотря на то, что письмо ему было отправлено на следующее после неприятного инцидента утро. Как только он нанесёт визит в харрингтонский колледж, будет принято окончательное решение о судьбе младшего представителя семьи Стэнли.       — Подобные выходки нельзя оставлять безнаказанными! — пылко произнёс Джонатан, ухвативший Роберта за рукав, не отпускающий его и не позволяющий пробраться к нужному столу. — Они неприемлемы для обычных студентов, а для старост курсов и подавно.       Драка между старостой Теней и Робертом была на этой неделе самым обсуждаемым событием, не сходившим с уст студентов Харрингтона. Догадки возникали в немалом количестве, но в тонкости были посвящены только двое, и многие считали это несправедливым — всем хотелось знать больше положенного. Алистера предпочитали не трогать, обходя стороной, а Роберта донимали повышенным вниманием. Куда бы он ни пошёл, везде и всюду к нему проявляли интерес. Не только соседи, с которыми он более или менее общался, но и обитатели других дортуаров. Сияние, Рассвет и Сумерки не давали ему прохода, желая узнать подробности случившегося.       Правда ли, что Стэнли использовал нож? Сколько было ран? Почему он ударил? Много ли крови потерял Роберт? Сколько швов наложили? Что послужило причиной для внезапного нападения?       Последний вопрос обычно не требовал ответа. Все сходились во мнении, что причины не нужны. Это не несчастный случай, а закономерное явление.       — Ты, что, не знаешь Стэнли? — фыркнул Арчибальд. — Это очень в его духе. Никаких манер в помине нет, зато на лицо замашки преступника. Омерзительно, что теперь большую, нежели чистота крови, роль играют финансовые возможности, и в привилегированный колледж принимают шваль, подобную некоторым. Нужно быть благодарным за то, что тебе дали фамилию и сделали наследником, вопреки здравому смыслу. Нужно соответствовать громкому имени и вести себя достойным образом. Но разве может человек плебейского происхождения понять, какую честь ему оказали и как незаслуженно высоко вознесли?       Говорил Эплфорд преувеличенно громко, и Алистер его слышал.       Роберту хватило мимолётного взгляда, чтобы заметить, как староста Теней с трудом сглотнул. Его оцепенение прошло, невидящий взгляд стал сосредоточенным. Алистер опустил голову и позволил волосам занавесить лицо.       Роберт понимал, почему.       Алистеру не было стыдно за своё поведение, вовсе не это заставляло его опускать глаза и смотреть на содержимое тарелки. Ему, наверно, сейчас и кусок в горло не лез, а если получалось проглотить что-то, оно воспринималось иначе, чем обычно. Пресно. Ни вкуса, ни запаха.       Механические заученные действия.       Никто не должен видеть.       Никто не должен понять, сколько сил приходится прикладывать, чтобы сдержаться и не реагировать.       Алистер блестяще — мастерски — делал вид, что ему всё равно, но эти слова его задевали.       Роберт внимательно слушал грубые шутки обитателей сумеречного дортуара, смотрел на этих юношей, переводил взгляд в сторону стола, за которым расположились студенты, попавшие по распределению на курс Теней. Смотрел и удивлялся. Не понимал, как прежде можно было быть настолько слепым. Как он мог не замечать очевидного? Даже не пытаться.       Руки действовали быстрее, чем соображали мозги.       Лёгкое движение ладони вышло спонтанным. Роберт не успел довести мысль до конца, а уже сделал то, что задумал немногим ранее. Стакан опрокинулся, жидкость пролилась прямо на брюки Арчибальда. Кто-то из шутников, увидевших, как расплывается на ткани мокрое пятно, не упустил случая посмеяться, переведя всё в глупое замечание об обмочившемся в штаны старосте.       — Уилзи? — изумлено выдал Джонатан, с недоумением глядя на приятеля. — Что с тобой? Зачем ты...       Он не договорил. Гробовое молчание над их столом установилось незамедлительно. Почти все испытывали неловкость. Роберт не считал себя неправым, Арчи негодовал, злился, но сдерживался, хотя было видно, что он не прочь повозить отъявленного наглеца из дортуара Теней лицом по столу. Ирландская кровь требовала мести, а правила колледжа делали её невозможной. Джонатан впервые заткнулся и не привлекал к себе внимание, не травил байки, не пытался шутить. Проделка со стаканом на время лишила его дара речи. Он, без сомнения, недолюбливал главу своего курса, но проявления столь откровенного пренебрежения к Арчибальду не ожидал, и сам бы так поступить не решился.       — Левая рука плохо действует, — пояснил Роберт. — Последствия ранения. Прости, Эплфорд. Я не нарочно.       Староста сумеречного дортуара скрипнул зубами.       — Ничего, Уилзи.       Это Алистер тоже слышал и усмехнулся. Он сразу же поспешил отвернуться, но Роберт, внимательно наблюдавший за столом Теней, заметил ухмылку, оживившую лицо Алистера — самую искреннюю из всех, что доводилось видеть прежде.       Джонатан отмер и попытался разрядить накалившуюся обстановку, отпустив пару нейтральных шуток, не касавшихся никого из учеников, присутствовавших за столом. Вряд ли его старания увенчались успехом. Прозвучавший смех был натянутым, показным и... каким-то стеклянным. Поразительная ассоциация, но именно она первой приходила на ум. Смех, как осколки, падающие на пол. Не хочется составить компанию, подхватив общее веселье, хочется убраться подальше, чтобы стеклянное крошево не оцарапало. Роберт, извинившись повторно, поспешил покинуть их общество, поскольку осознавал, насколько нежелательным стало его присутствие поблизости. Пролитая вода была своего рода оскорблением, и если бы не новость о ране, полученной Робертом в результате столкновения с Алистером, разрешить ситуацию двумя фразами не удалось бы и лучшему дипломату, не то, что обычному студенту.       Роберт надолго в столовой не задерживался и к Теням присоединяться не стал. Гордо прошествовал мимо их стола; удалился, демонстративно перехватив предплечье, и сдавленно охнул, в попытке до конца поддерживать созданную наскоро легенду, сделать её достоверной.       О плохо работающей руке он солгал. Рука действовала отлично, а боль, первое время не дававшая ему житья, притупилась. Или же он настолько привык к ней, что перестал замечать и воспринимал ныне, как часть себя. Больно было только в момент наложения швов. Алкоголь, выпитый в публичном доме, положение не спасал. Кажется, всё спиртное выветрился мигом, как только игла вошла в кожу, соединяя края раны. Роберт кусал подушку, чтобы не закричать, по щекам текли слёзы, но он молчал.       Он вспоминал об этом редко. Предпочёл бы вовсе не возвращаться к событиям того вечера, но другие студенты напоминали о происшествии с завидной регулярностью. Находясь в обществе однокашников, Роберт чувствовал себя не человеком, а цирковым пони, которого выводят на арену и заставляют выполнять трюки различной сложности. За неповиновение охаживают хлыстом — презрением.       Там его трясло от гнева, здесь он нашёл желанное умиротворение.       В спальне вопросами его никто не донимал, не интересовался, что на него нашло, не хвалил и не осуждал. Если они это делали, то делали у него за спиной, не разбрасываясь оскорблениями в адрес представителя чистокровной аристократии. Будь происхождение Роберта иным, он вкусил бы всю сомнительную прелесть прилюдного осуждения, когда о манерах не думают, насмехаясь открыто, и не пытаются скрывать пренебрежение.       Внезапная популярность угнетала Роберта. На исходе недели он искренне, со всей страстью, на которую был способен, возненавидел тех, кто панибратски хлопал его по плечу, отпускал остроумные — на их взгляд — замечания о победе аристократов над носителями грязной крови, пророчил рокировку в рядах старост и назначение Роберта на эту должность. Он общался с ними нехотя, выдавал скупые фразы, покорно называл количество наложенных швов и надеялся, что его оставят в покое. Не проявлял интереса к общению, но соученики то ли не замечали его настроений, то ли намеренно их игнорировали.       Столкновение с Алистером было темой дня, недели, а то и месяца. Студенты, несмотря на наличие многочисленных клубов по интересам, откровенно скучали. Джентльменские игры им наскучили, приелись, стали пресными, без должной остроты. Единственным развлечением, никогда её не терявшим, стали сплетни. В этих сплетнях специй было предостаточно. Не меньше, чем в индийских блюдах.       В представлении Роберта ситуация, в которую он оказался втянут по воле не столько судьбы — перспектива переложить ответственность на неё была заманчивой, но недостойной истинного джентльмена, — сколько собственного неумения рассчитывать допустимые дозы алкоголя, не была поводом для гордости.       Когда полынный дурман отпустил, ему стало не по себе. И от сказанных слов, и от совершённых действий.       От всего, что случилось тем вечером.       Он не считал себя героем и не был согласен с теми, кто утверждал, будто аристократ заслуженно щёлкнул бастарда по носу, поставив того на место.       Ранение как будто отрезвило Роберта, в прямом и в переносном смысле. Убрало пелену с глаз и позволило иначе посмотреть на ситуацию. Поразительно, но иногда ему казалось, что после того вечера он смотрит на мир иначе. Глазами Алистера. Воспринимает всё так же, как это делает староста, и видит...       То, что он видит, по сути своей, отвратительно.       Книга Теней.       От её названия веяло чем-то мистическим, потусторонним и — совсем немного — пугающим, но от того не менее чарующим и притягательным. Соприкосновение с миром, существующим исключительно на её страницах, было для Роберта волнительным.       Он долго не решался перевернуть обложку и приступить к чтению. От окончательного нарушения запрета его отделял всего один шаг.       Роберт зажмурился крепко-крепко, устроил книгу на коленях и всё-таки открыл её. Небеса на землю не рухнули, не ударила молния, превращая его в горстку пепла, не раздался раскат грома. Ничего, что могло бы удержать и предостеречь. Ничего такого, что заставило бы отказаться от принятого решения. Поступиться принципами, немедленно закрыть книгу, собраться с духом и отнести книгу Алистеру, попутно извинившись перед ним за историю с ключами и символом курса.       На первых страницах книги не было ничего интересного — перечисление имён студентов этого года, написанные ими самими. Единственная общая запись — остальные вносил в книгу Алистер. Он подходил к исполнению обязанностей старосты со всей ответственностью, дотошно фиксируя в книге любые мелочи из жизни теневого дортуара и его обитателей.       Роберт, открывая дневник Теней, предвкушал потоки грязи и ненависти, обрушенные старостой на каждого из них, но нашёл совсем не то, что ожидал. У младшего Стэнли было множество причин относиться к каждому из студентов Харрингтона не лучшим образом, но, даже если он действительно испытывал неприятие к ним, на страницах книги это не отражалось никоим образом. Каждая запись — кусочек их жизни, обрисованный беспристрастно, без перехода на личности.       Первым шло замечание о торжественной церемонии посвящения новичков в студенты Харрингтона. Роберт внимательно изучил его, пытаясь отыскать упоминание о себе и своих высказываниях, но Алистер обошёл его вниманием. Однако в этой записи нашлось место для упоминания о событии, шокировавшем Роберта. Он не знал об этом, ему никто не говорил. Джонатан, занимавший его бестолковыми разговорами, запоминавший каждое мало-мальски выдающееся происшествие, случившееся в стенах колледжа, благополучно утаил часть правды, не сказав ни слова о прошлогодней церемонии, и событиях, её ознаменовавших. Забыл? Не посчитал нужным — рассказывать? Первое — сомнительно. Фелшоу-младший акцентировал внимание на вещах куда менее значимых, но упустил из виду нечто по-настоящему важное.       Новое открытие многое объясняло и позволяло понять, насколько несправедливыми были обвинения, брошенные Алистеру в лицо. Поразительно — или, напротив, закономерно? — что староста, зная об ошибочности чужих суждений, не стал спорить с оппонентом, сразу признав его правоту.       Почему он промолчал?       Почему пытался казаться хуже?       Роберт не находил ответа ни в своих размышлениях, ни на страницах дневника. Он мысленно обозначил это явление «феноменом Стэнли» и пообещал обязательно вернуться к нему. Не просто вернуться — суметь разгадать эту загадку и найти феномену достойное объяснение.       Он мог прибегнуть к помощи писем. Они попали к нему в руки совершенно случайно. Роберт не собирался красть личные вещи старосты, но, услышав шум за дверью, поспешил скрыться с места преступления. Когда понял, что прихватил лишнее, было поздно возвращаться и пытаться положить письма обратно — в комнате уже находился Алистер. Более или менее веского предлога для нанесения визита Роберт не нашёл, а передавать письма Винсенту и просить его положить их обратно, было чревато. Роберт мог поручиться за себя, но не за Винсента.       Обычные, ничем не примечательные письма.       Они могли быть такими, если бы не несколько штрихов, делавших послания особенными. Адрес отправителя, за который то и дело цеплялся взгляд. И имя. Имя, которое Роберту неоднократно довелось услышать в рассказах Джонатана.       Графство Норфолк.       Норидж.       Мэйбл.       Восток Англии. Город, в котором прошло детство Стэнли. Имя его матери.       С кем, если не с ней, откровенничал Алистер?       Кому, если не ей рассказывал в письмах о своих переживаниях и проблемах, с которыми довелось столкнуться здесь, в привилегированном колледже, где чистота крови значила больше человеческих качеств, а большие капиталы и громкие титулы делали человека «достойной компанией»? Любой из студентов Харрингтона мог быть глупцом, предателем, трусом... Обладать немалым количеством отвратительных душевных качеств и черт характера, но при этом пользоваться уважением, потому что его отец и мать были аристократами, занимавшими в обществе высокое положение, а не обедневшими дворянами, вынужденными наниматься в прислуги к богатым хозяевам.       Роберт брал письма в руки и... не решался нарушить тайну переписки, вторгнувшись в неё без приглашения. Он не имел на это права, а потому каждый раз одёргивал себя, испытывал смятение и стыд, не представляя, при каких условиях сумеет вернуть письма Алистеру и объяснить, как они попали к нему в руки, чтобы оправдание это звучало достоверно, не напоминая очередное оскорбление или попытку унизить.       Перед Робертом стояла одна из самых сложных задач, которые когда-либо приходилось решать.       Оступаться было просто.       Исправлять ошибки — в разы сложнее.       У него был талант. Незавидный и невостребованный. От обладания таковым моментально, не раздумывая, отказалось бы большинство знакомых ему людей. Да и незнакомых, вероятно, тоже.       Роберт умел оказываться в ненужное время в ненужном месте и становиться свидетелем того, что не было предназначено для посторонних глаз. А вот поворачивать время вспять он не умел, потому-то теперь приходилось стоять на месте, притаившись, практически задержав дыхание, боясь лишний раз шелохнуться, и надеяться, что до самого конца разговора получится остаться незамеченным.       Наверное, следовало пройти мимо, не испытав ни малейшего стыда. Пройти и сделать вид, будто так и нужно. Но вместо этого Роберт отпрянул назад, прячась в зарослях высокого вечнозелёного кустарника, ставших идеальным укрытием.       Ни Алистер, ни Джозеф Стэнли — а это был именно он, — не обернулись и не придали значения появлению постороннего. Они его просто-напросто не заметили, увлечённые своим спором.       Слухи не лгали. Сходство между родственниками было колоссальным. Одного взгляда на старшего представителя семьи Стэнли хватало, чтобы понять, как будет выглядеть лет через двадцать Алистер. Те же острые черты лица, те же длинные светлые волосы. Даже жесты, и те похожи до боли. Один и тот же человек из разных временных промежутков.       После такого в историю о племяннике верить не получалось.       Студенты Харрингтона не напрасно поднимали на смех рассказы о происхождении Алистера. Племянник и дядя, похожие, как две капли воды. Это ли не чудо?       Роберт не слышал чужих голосов. Чтобы понять, что они обсуждают, нужно было подобраться ближе — духу не хватало. Переговаривались отец и сын негромко, не на повышенных тонах, но на лице Джозефа отражалось недовольство — грань истончалась, терпения оставалось всё меньше. Старший Стэнли хмурился и смотрел на сына с таким отторжением, что Роберту стало не по себе. Если он чувствовал себя отвратительно, словно его основательно изваляли в грязи, стоя в отдалении, каково должно быть Алистеру, находившемуся на расстоянии вытянутой руки? Отыскать ненависть, равную этой по силе, в глазах самых недружелюбно настроенных студентов Харрингтона было невозможно.       Любопытство раздирало Роберта на части, и он не мог устоять перед соблазном узнать, о чём говорит со своим отцом староста курса. Наверняка Кэртон Уилзи сказал бы, что поведение Роберта недостойно в высшей степени, но сейчас это не имело ровным счётом никакого значения. Желание знать чужие тайны одержало победу над доводами здравого смысла. Сильнее сжав в ладони книгу и письма, чтобы ненароком ничего не уронить и не потерять, Роберт сделал несколько шагов в сторону, подбираясь ближе к спорщикам. В тот же миг, позабыв о необходимой осторожности, он изумлённо ахнул, став свидетелем картины, не предназначенной для посторонних глаз. Картины, поразившей его до глубины души. Картины, надолго оставшейся в его памяти.       И хотя он видел подобное неоднократно — не только видел, ведь его отец не был святым; в прежнее время Кэртон поднимал руку не только на слуг, но и на собственного сына, — в эту ночь она так его и не отпустила, полностью лишив сна.        — Клянусь, будь жив хоть один законный наследник, я никогда не вспомнил бы о твоём существовании! Люди правы, когда говорят: попытки воспитать беспородного щенка обречены на провал. Я дал тебе свою фамилию, оплатил обучение в Харрингтоне, чтобы ты получил образование, я возвысил тебя и ввёл в общество достойных людей, а ты отвечаешь мне чёрной неблагодарностью.       — Клянусь, не вспомни ты о родственных связях, я был бы в разы счастливее. Забыть последние два года жизни. Забыть тебя, твою супругу, Уолберри-холл, и всех тех выродков, что окружают меня в Харрингтоне — это всё, о чём я мечтаю!       Голос Алистера звучал громче и звонче прежнего.       Сколь бы странным не стало это наблюдение, но ярость старосты Теней была прекрасна.       Когда Алистер замолчал, наступила какая-то поразительно дикая тишина, от которой становилось не по себе. Она словно предупреждала о грядущих событиях, став предвестником.       Мгновение, и резкий свист рассёк воздух.       Джозеф не ограничился пощёчиной. Размахнувшись, отец Алистера нанёс удар набалдашником трости, на которую опирался всё это время. Внушительного вида, металлический, выполненный в виде головы волка, он в мгновение ока рассёк кожу. Полетели во все стороны брызги — капли крови, но Алистер не изменился в лице, не закричал, оставшись безучастным в самом начале, а после — засмеявшись. Не истерично, а вызывающе, насмешливо, демонстрируя, насколько слаб, на самом деле, оппонент, не сумевший найти подходящих слов и перешедший к демонстрации физической силы.       Волчья пасть, окрашенная кровью, выглядела зловеще. Казалось, она только-только вошла во вкус и жаждет ещё. В разы больше. И наверняка со временем получит.       — В Харрингтоне есть только один выродок, и этот выродок — ты. Я искренне надеялся, что тебе хватит ума, чтобы не портить отношения с другими студентами, но теперь понимаю, насколько наивны были мои суждения. Ректор Фелшоу посчитал, что с тебя достаточно одной ночи в карцере, но, на мой взгляд, это слишком мягкое наказание. Тебе стоит больше внимания уделить изучению этикета и правилам поведения в обществе, а достойное наказание за проступок, возможно, поможет выбить из тебя всю глупость и дерзость. Я не позволю тебе пятнать мою фамилию грязью, и если ты ещё раз выставишь род Стэнли в подобном свете...       — Ты от меня избавишься? Как тебе будет угодно, дядюшка.       Прозвучало издевательски.       Алистер усмехнулся; по щеке его стекали кровавые струйки. Они неизменно притягивали к себе внимание — разительный контраст между молочно-белым и ярко-красным, — и оттого зрелище казалось диким. Улыбка была пропитана той же дерзостью, что и недавние слова, пробудившие чужую ярость.       Ответа не последовало. Джозеф развернулся и собирался удалиться, оставив сына в одиночестве, но...       Наверное, следовало замереть и не двигаться до тех пор, пока отец и сын не исчезнут из поля зрения. Однако Роберт опасался, что его заметят, и решил уйти первым.       Не оборачиваясь, он сделал шаг назад и наступил на сухую ветку, лежавшую в опасной близости от подошв его ботинок. Громкий хруст привлёк внимание, заставив представителей обоих поколений Стэнли повернуть головы в сторону источника звука.       Бежать. Бежать, как можно скорее, не задерживаясь здесь и не останавливаясь, думал Роберт.       Дальше размышлений не пошло. Он не двигался с места, продолжая стоять там же, где и прежде, равнодушно отмечая, как Джозеф подходит ближе и тростью раздвигает заросли высокого кустарника. Окровавленная волчья пасть подбиралась к Роберту, и он невольно ловил себя на мысли, что на её клыках появится не только кровь Алистера, но и его собственная. За короткий — мизерный — промежуток времени Роберт придумал множество вариантов казни, приготовленной для него за промахи, мысленно перепробовав всё, начиная от виселицы и заканчивая гильотиной, на которую поднимался. Его реальная казнь обрела иной вид.       Голос мистера Стэнли прозвучал совсем близко.       — Что вы здесь делаете, юноша? — спросил Джозеф.       Роберт впервые в жизни встретился взглядом с этим человеком, невольно признавая, что испытывает иррациональный страх в его присутствии.       — Я... — получилось достаточно жалко; он не нашёл, чем оправдаться.       Недавняя храбрость улетучилась в неизвестном направлении.       — Что он может делать? Подслушивает, подсматривает... Снова лезет, куда его не просят, — процедил Алистер. — Не так ли, Уилзи?       — Уилзи? — удивленно переспросил Джозеф, ещё внимательнее разглядывая Роберта.       — Да, сэр, — ответил он, собравшись с силами и постаравшись придать голосу твёрдость, после чего шагнул вперёд, выбираясь из-за живой изгороди.       — Какая удача, что мы встретили вас, юноша, — заключил Джозеф. — Алистер, иди сюда.       Стэнли-младший не подошёл и не ответил, ограничившись взглядом.       — Немедленно извинись перед этим юным джентльменом, — потребовал Джозеф.       — Я уже говорил, что не стану этого делать. И я не намерен менять своё решение.       — Попререкайся мне ещё, тварь неблагодарная! Ты сейчас же...       — И не подумаю! — оборвал речь отца Алистер.       На слова Джозефа уже не хватило. Подлетев к сыну, Джозеф схватил его за волосы. Недолго думая, рванул за них и отшвырнул Алистера от себя с такой силой, что тот не удержал равновесие и упал прямо под ноги Роберту.       — Не смей порочить фамилию, которую тебе дали из милости. Извинись перед ним, ублюдок, — прошипел Джозеф.       Он размахнулся, повторно занося свою трость и собираясь ударить сына.       — Мистер Стэнли, остановитесь!       Спонтанный крик, пропитанный отчаянием и осознанием бессилия перед обстоятельствами, разнёсся над садом, зазвенел в тишине, разрушая её.       Роберт сам не до конца понял, что на него нашло. Считанные доли секунды от замаха до удара, и столь неожиданный итог. Роберт вопреки здравому смыслу бросился вперёд, закрывая собой Алистера.       Они не были друзьями.       Они и приятелями не были, но, тем не менее, остаться безучастным, равнодушно взирая на жестокость и поощряя её молчанием, не получилось. Сильный — пожалуй, чрезвычайно сильный — удар пришёлся на пострадавшее в драке плечо, и Роберт с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, лишь чудом умудрившись не заорать, не огласить повторным воплем территорию Харрингтона.       Крик, рвавшийся из горла, не нашёл выхода. Остался неожиданной вспышкой боли и кровавым привкусом — из прокушенной щеки — в воспоминаниях.       — Не нужно, мистер Стэнли. Алистер ведь...       Взгляды схлестнулись, и Роберт, оценив степень чужой надменности, подумал, что должен выиграть в этом противостоянии.       Не просто должен. Обязан.       Отвернётся — перестанет себя уважать.       Джозефа чужая юношеская горячность и максимализм, несомненно, позабавили. Он даже не улыбнулся, но было видно, что ситуация его смешит.       — Для аристократа вы чрезмерно великодушны, мистер Уилзи-младший, — заметил Джозеф назидательно. — Такое снисхождение к виновникам ваших проблем однажды может привести к непоправимым последствиям. Запомните на будущее мой урок и не повторяйте своих ошибок.       Произнеся это, он удалился, так и не удосужившись стереть кровь с набалдашника трости. Волк продолжал скалить пасть, демонстрируя всем и каждому алые клыки.       — Алистер, ты...       В порядке?       Да, Роберт хотел спросить именно об этом, но прикусил язык.       Вопрос был глуп.       Алистер, в принципе, не мог быть в порядке.       — Просто уйди, Уилзи, — произнёс староста, не дождавшись окончания вопроса. — Подавись своей жалостью, прижми покрепче краденую книгу Теней, чтобы не потерять её по дороге, и сделай вид, что ничего не видел.       — А иначе?       — Уйди! — чуть ли не прорычал Алистер.       Не заботясь о сохранности униформы, он сел прямо на землю и резко вскинул голову, убивая оппонента потоком ярко демонстрируемых ненависти и отвращения.       — Алистер...       — Чего тебе ещё нужно? Думаешь, после сегодняшней доли милосердия я буду тебе признателен до гробовой доски? Или ты тоже хочешь выслушать извинения? Ничего не получится. Я не буду извиняться. Уже говорил и повторю ещё...       — Не нужно.       — Тогда что?       — Я хотел отдать тебе книгу.       — Оставь себе.       — Но...       — Думаю, тебе она пригодится в будущем. Мне уже нет.       — И всё же...       — Не общайся со мной. Вообще не разговаривай. Никогда, — отчеканил Алистер.       — Почему?       — У тебя со слухом плохо, да? Так надо было ближе подойти, чтобы лучше слышать. Мой почти что, но не совсем дядюшка много интересного говорил. Тебя бы проняло и заставило несколько раз подумать прежде, чем заводить разговор с человеком, подобным мне.       Краем глаза Роберт отметил, как Алистер набирает в пригоршню опавшие листья, смешанные с жидкой грязью, и край манжеты его рубашки из белоснежного превращается в серый.       — Видишь это? — спросил Алистер, поднявшись на ноги, подойдя ближе и продемонстрировав весь мусор, который успел собрать.       — Да, — кивнул Роберт.       Алистер разжал ладонь, листья посыпались обратно на землю. Но слой грязи, как был, так и остался на коже. Под ногтями ярко проступала траурная кайма. Староста протянул руку и пару раз провёл пальцами по щеке Роберта, рисуя на ней какие-то незамысловатые узоры, оставляя следы.       — Это самое меньшее, что я могу сделать, — пояснил Алистер. — Ты был прав, когда говорил, что я никогда не стану ровней вам. Ублюдок из Уолберри-холла — единственный титул, который мне светит. Я — грязь, и я испачкаю каждого, кто рискнёт иметь со мной что-то общее. Чем дольше общаешься, тем сильнее погружаешься. Отмыться будет сложно, а потому не рискуй. Выбирай себе достойное окружение, Уилзи, и не растрачивай свои возможности понапрасну.       Он ещё пару раз мазнул перепачканными пальцами по лицу Роберта, взмахнул полой мантии, набросил на голову капюшон и удалился.       До самого рассвета Роберт не мог отделаться от этих мыслей.       Раз за разом звучал в его ушах голос Джозефа.       Раз за разом насмехался над отцом Алистер, видя его бессильную ярость и попытками демонстрации силы, которая, на деле, доказывала обратное. Джозеф был бессилен перед сыном. Он чувствовал это и ненавидел сильнее, не зная, что ещё сделать, чтобы не просто попытаться, а по-настоящему причинить боль.       Ядовитые стрелы слов не долетали до цели, а действия не производили должного впечатления.       Увиденная картина многое объясняла.       Позволила понять многое из того, что прежде казалось недосягаемым и невозможным для понимания.       Отрешённость, как способ защиты, а не качество характера, полученное при рождении и достигшее невиданных высот.       Кажется, никто из них не знал настоящего Алистера Стэнли.       Кажется, все они видели то, что он им показывал, намеренно отгораживаясь от остальных. Будь он мягче, они давно сломали бы его и уничтожили своими глупыми замечаниями, насмешками и оскорблениями.       Раз за разом Роберту казалось, что капли крови из рассечённой кожи долетели до него, и внимательно разглядывал руки, удивляясь, почему на них нет алых пятен.       Став невольным свидетелем, Роберт почувствовал себя причастным к чужой жизни. Примерил её на себя, с головой погрузился в пережитое, и за целую ночь так и не разобрался, что с этим делать.