Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      — Ставки! Делайте ваши ставки, господа!       Пронзительный голос Джонатана проходил в сознание столь же резко, как нож, вогнанный с размаху в беззащитную плоть.       Роберт стоял у стены, стараясь слиться с обстановкой и лишний раз не привлекать внимания к своей персоне. Капюшон, наброшенный на голову, не делал его невидимкой, но Роберту приятнее было думать, будто он действительно растворился в воздухе и теперь подсматривает за окружающими, оставаясь вне поля их зрения.       Вниманием студентов Харрингтона сегодня завладела иная личность, точнее, события, связанные с его судьбой. Юные джентльмены с азартом спорили, смеялись и... делали ставки, как того желал Джонатан.       У Роберта болела голова, и шумело в ушах.       Бессонная ночь давала знать о себе.       Все мысли были неразрывно связаны с дальнейшей судьбой Алистера, как просто в школе, так и в должности старосты. Сплетники поговаривали, что в теневом дортуаре может смениться префект, некоторые пророчили на это место именно Роберта, успевшего за пару месяцев проявить себя ярче, чем Алистер за год. Его назначение — торжество справедливости. Двуличных людей нельзя подпускать к власти, иначе проблем не оберёшься. Алистер показал свою истинную натуру. Лицемерие, ничего кроме лицемерия нет в этом человеке.       Роберт чувствовал себя ничтожеством.       И ненавидел себя за то, что позволяет сплетникам продолжать трепать языками, пороча чужое имя. Превознося его, хотя, он этого не заслуживал.       Вряд ли они действительно считали его достойной заменой. Просто выбирали из двух зол меньшее, предпочитая отдать власть в руки того, кто стоял с ними на одной ступени. Стандартные критерии отбора.       Кто угодно, лишь бы не внебрачный сын мистера Стэнли.       Уилзи вполне подойдёт на замену.       Роберт тяжело вздохнул и сцепил ладони в замок.       Алистера не было в столовой во время ужина. Не появился он и утром, второй раз в жизни пренебрегая своими обязанностями. В первый раз не по собственному желанию, а по вине обстоятельств. Теперь...       Теперь причина его отсутствия в дортуаре, оставалась загадкой. Вместо Алистера всех разбудил Винсент.       Роберт, не сомкнувший глаз всю ночь, испытал разочарование, увидев, что вдоль ровных рядов кроватей, держа в руке зажжённую свечу, вышагивает Эдвардс, а не привычно ядовитый гад Стэнли, чьи слова не обсуждаются — выполняются в мгновение ока. Роберт по-прежнему не оставлял идеи с передачей книги Теней в руки старосты. Не только книги, разумеется. Письма были гораздо важнее. Окажись в распоряжении Роберта дневник курса, он не стал бы так переживать, но личная переписка не давала ему покоя ни днём, ни ночью.       Это не твои вещи, и ты не имеешь права держать их у себя, думал он.       Ты обязан вернуть их, приходил к неизменному заключению.       Он бы отдал письма Алистеру, оставшись с ним наедине, но передавать их через посредника не решался.       Когда большинство Теней покинуло спальню, Роберт не удержался и задал закономерный вопрос:       — Винсент, где Стэнли?       Эдвардс посмотрел на него с долей изумления.       — Почему вас это интересует, сэр? — поинтересовался, не удосужившись удовлетворить чужое любопытство, но зато продемонстрировав своё.       — Потому. Мне важно знать...       — Что именно?       — Почему он не пришёл этим утром? Если мне не изменяет память, то он всё ещё староста нашего дортуара и...       — Его пребывание в должности — лишь вопрос времени, — резонно заметил Винсент, растирая между пальцами каплю воска. — И если мне не изменяет память, то вы не в последнюю очередь поспособствовали началу перемен.       — Всё останется по-прежнему.       — Откуда такая уверенность?       — Алистер был старостой теневого дортуара с начала учебного года, и он им будет до тех пор, пока наш курс не покинет стены Харрингтона.       — Окажись ваши слова правдой, я не стану сожалеть, — заверил Роберта Винсент, задувая свечу. — В это трудно поверить, и многие, вероятно, посчитают меня сумасшедшим, но я действительно рад прислуживать именно ему, а не любому другому старосте.       — Правда? Тогда почему ты не сказал Алистеру, кто украл книгу Теней? Раз ты на его стороне, мог бы честно признаться, кто и при каких обстоятельствах передал ключи от комнаты.       — Я не стану оправдываться перед вами, сэр.       — Я не прошу оправданий. Просто хочу знать причины, толкнувшие тебя на совершение данных поступков, но, если не желаешь отвечать, учинять допрос с пристрастием не стану. Замечу лишь, что мне не понять тебя, Винсент, — признался Роберт.       — Мне тоже многого не понять. И многих, — тихо произнёс тот.       Роберт услышал, но, выполняя недавнее обещание, расспросы не продолжил; сосредоточился на сборах и приведении себя в порядок.       О спокойствии речи не шло. Роберт ощущал тревогу, и слова Джонатана, подловившего его незадолго до начала занятий, лишь усилили его волнения.       По секрету — как обычно, всему свету — главный сплетник Харрингтона рассказывал всем желающим о грядущем наказании, приготовленном для старосты Теней. Конечно, с момента совершения промаха прошло несколько дней, и никому бы в голову не пришло, что такое возможно, но...       — Никогда бы не подумал, что его покровитель потребует наказания, — с радостной улыбкой, растянувшейся от уха до уха, сказал Джонатан. — Но это случилось, и победа наконец-то остаётся за нами. Отец согласился с предложением об усилении наказания. И не напрасно. Правила гласят, что любой проступок должен караться соответствующим образом, потому нахожу решение мистера Стэнли по-настоящему справедливым.       Он говорил что-то ещё, притом, часто и много, не обращая внимания на настроение Роберта. Не замечая, что его толком не слушают и даже не пытаются изобразить заинтересованность. Он делился своими наблюдениями и замечаниями до тех пор, пока в классе не появился преподаватель, и комната не заполнилась звуками зычного голоса, повествующего что-то об исторических эпохах. Преподавателя Роберт не слушал тоже, но, к счастью, его задумчивость осталась незамеченной не только для Джонатана, но и для историка.       Алистер пришёл на занятия. Прогуливать без причины он себе не позволял. Он не сидел, склонив голову низко-низко, не прятался от заинтересованных взглядов, принимая каждый вызов и заставляя отворачиваться тех, кто изначально планировал посмеяться над падением неугодного одноклассника. Алистер умножал каждого из них на ноль, попросту не замечал, продолжая выдерживать привычную линию поведения и посматривать на других учеников свысока. Непростительный поступок для того, чья кровь грязна и не соответствует высоким стандартам.       Он делал вид, будто не переживает о грядущем наказании. А, может, действительно не придавал им значения, привыкнув к действиям отца.       Закрывая глаза, Роберт заново переживал события ушедшего дня. Вспоминал о ране, оставшейся на лице Алистера, и о кровоподтёке, ныне красовавшемся на плече. Об оскаленной пасти, и о грязи, замаравшей щёку.       Не общайся со мной. Вообще не разговаривай. Никогда.       Роберт сильнее сжал пальцы, так, что кровь прилила к самым их кончикам, и прикосновение стало немного болезненным. Опустил голову, глядя под ноги и стараясь отгородиться от окружающего мира, чтобы больше не чувствовать себя его частью, не слышать голосов, игнорировать смешки, раздающиеся то тут, то там, перестать реагировать на голос младшего Фелшоу, продолжавшего предлагать каждому из присутствующих в зале ставки.       В этом не было ничего необычного. Все студенты, не только в Харрингтоне, но и за его пределами, воспринимали телесные наказания, как часть воспитательного процесса. Отец Роберта неоднократно говорил, что проучившись в колледже и не получив ни одной порции плетей, нельзя считать себя истинным джентльменом.       — В школах наказывают всех, независимо от происхождения и положения в обществе. Если тебе назначили наказание, ты не должен возмущаться и протестовать. Тебе стоит принять его с благодарностью. Меня тоже секли, — говорил он с гордостью, становясь похожим на напыщенного индюка, словно хвастался боевыми ранениями, полученными во время военных кампаний, и наградами, к которым был приставлен, а не количеством отсыпанных ему плетей за курение на территории колледжа или любую иную мелкую провинность. — И твоего деда. Нет розг — нет представления о справедливости, а истинный джентльмен должен через это пройти.       Роберт подобную справедливость не признавал.       Как не признавал и решение ректора Фелшоу правомерным. Но реши Роберт заявить об этом, его бы никто не услышал.       Студентов новость о наказании старосты теневого дортуара не страшила. Она их забавляла. Бесплатное представление, что с минуты на минуту развернётся перед ними. Здесь соберутся все. Старшие и младшие. Все будут наблюдать, смакуя каждую секунду увеселительного — с их позиции — зрелища.       — Не желаешь ли сделать ставку, Уилзи?       Появление Джонатана Роберта застало врасплох. Он надеялся, что Фелшоу обойдёт его своим вниманием и не станет приставать по пустякам. Мнения их немало разнились. Джонатан, продолжая источать радушие и светить широкими улыбками, помахал у Роберта перед лицом цилиндром, практически полностью забитым монетками и бумажными купюрами. Желающих сделать ставки нашлось немало. Предстоящая процедура наказания пробуждала в студентах Харрингтона не сочувствие и сопереживание, а азарт борьбы и жажду наживы. Они заключали пари, прикидывая...       Роберт только сейчас осознал, что не знает, какого рода пари. И на что спорят его однокашники. И Тени, и представители других дортуаров, отличавшихся азартом не меньшим.       — Какого рода ставку? — уточнил Роберт, повернувшись и посмотрев на Джонатана.       Внимание Фелшоу сосредоточилось, в большей степени, на деньгах. В его взгляде прочитывалось вожделение. Несложно определить, кого он мечтал увидеть победителем в этом споре. Себя, само собой.       Ответить Джонатан не успел, поскольку за его спиной появились Генри Крейвен и Саймон Ланкастер. Улыбчивые и довольные, как никогда прежде, оживлённо о чём-то спорящие и, несомненно, желавшие сделать свой вклад в общую сумму пожертвований для самого догадливого из студентов Харрингтона.       — Фелшоу, тебя сегодня трудно поймать, — преувеличенно радостно произнёс Генри.       — Но нам всё же удалось это сделать, — ухмыльнулся Саймон. — Ещё одна маленькая победа над обстоятельствами.       — Зачем вы меня искали?       — Хотим сделать ставку, — признался Генри, бросая в подставленный цилиндр несколько монет. — Я уверен, что их будет двадцать.       — Двадцать пять, — сказал Саймон, сделав своё вложение.       — Отлично.       — А ты что выбрал?       — Тридцать, — хмыкнул Джонатан. — Я не размениваюсь по мелочам.       — Думаешь, это реально?       — Понятия не имею, но, окажись я на их месте, назначил бы максимальную меру, чтобы в следующий раз неповадно было.       — А ты? — спросил Генри, обратившись к Роберту, не вступавшему в обсуждение и, несмотря на, казалось, благодатную тему, не спешившему что-то менять.       Все втроём они посмотрели на Роберта.       — Что?       — Как думаешь, сколько розг дадут вашему старосте? — пояснил Саймон. — Наказание не должно проходить бесследно, его главная цель — катарсис, а очищение неизменно приходит с болью и слезами. Зная Алистера, я готов биться об заклад, что первые десять плетей он не заметит и вообще не станет плакать. Из принципа, чтобы показать, какой он сильный и сдержанный. Но дальше...       — Возможно, мы переоцениваем его, и он заплачет уже после первого удара, — протянул Джонатан, находившийся в этот вечер в прекрасном расположении духа; мысль о неминуемом наказании для противного старосты Теней, пусть он сам не имел отношения к этому дортуару и не страдал от превышения полномочий, согревала его и делала счастливым.       Такой искренней радости на лицах соучеников Роберт, пожалуй, в прежнее время вовсе не наблюдал.       — Если твои догадки верны, я ещё сильнее хочу на это посмотреть, — засмеялся Генри.       — Мне стоило придумать пари иного типа, — произнёс Джонатан. — Заплачет Стэнли во время порки или не заплачет? Это главная тема вечера. Вообще-то я тоже думаю, что рано или поздно он зарыдает. Каким бы сдержанным ты не был, а Мясник знает своё дело и из любого слезу вышибет, сколько не сопротивляйся.       — Мясник? — переспросил Роберт, вновь отмечая, что Джонатан верен принципам.       Рассказывать часами, не жалея своих сил и чужих ушей о чём-то непримечательном и неинтересном, а всё важное утаить, отложив на неопределённый срок.       — Воспитатель, который занимается наказанием. Освальд Брэдфорд, — пояснил Саймон, слегка помрачнев.       Вывод напрашивался однозначный. Староста сияющего дортуара был знаком не только с самим Мясником, но и с его розгами, ближе, чем хотелось бы.       — Учти на будущее, он ненавидит, когда его так называют, — перебил Саймона Джонатан, которому всегда и везде хотелось быть единственным рассказчиком. — Попробуй однажды обратиться к нему, применив это прозвище, и сразу станешь врагом номер один в его списке. Он тебе просто так розг всыплет, не дожидаясь, пока ты провинишься перед руководством школы. Его ненавидят тут, потому что он мрачный, вечно хмурый и, поговаривают, склонен к садизму не только в работе, но и за её пределами. Была тут одна простолюдинка, которой он приглянулся. Они встречались тайком. Во всяком случае, они думали, что никто не знает. Я-то видел всё, но не сдавал Брэдфорда. Толку от этого всё равно нет. Он взрослый мужчина и у него есть определённые потребности. Но да речь не об этом. А о том, что простолюдинка приходила сюда время от времени. Я бы сказал, что часто. Это продолжалось до тех пор, пока однажды я не столкнулся с ней в глубине сада, и это было жалкое зрелище, Уилзи. Кровь и синяки. Синяки и кровь — всё, что мне запомнилось после той встречи. И кровь была не та самая, а... — Джонатан замолчал, сделав выразительную паузу посреди своей пламенной речи. — Он её избил. Иного объяснения не найти.       — Жестокость возбуждает многих, — философски заметил Генри. — Но не многие это признают. Общество любит осуждать по любому поводу. Эта страсть тоже подвергается порицанию. На самом деле, большая часть тех, кто здесь присутствует, будет в восторге от наказания, но мало кто в этом признается, потому что это неправильно.       Саймон вскинул бровь, и Генри поспешил прервать поток признаний, не слишком уместных и неоправданно откровенных.       — В любом случае, тебе многие признательны, Уилзи, — произнёс Саймон, пытаясь перевести разговор на смежную, но менее острую тему.       — За что? — спросил Роберт, стягивая с головы капюшон и убирая от лица волосы. — За то, что моя выходка поможет любителям жестокости получить немного удовлетворения? Или за то, что я подставил другого человека? Или...       — Стэнли отдельная история, к которой не стоит применять привычный подход. В данном случае, многие радуются не грядущему представлению. Многие радуются тому, что наказание заслуженное, и его получает тот, кого давно следовало проучить, но руки не доходили. Окажись на месте Стэнли кто-то другой, напрасно оклеветанный, реакция была бы совсем другой, но данный случай — это торжество справедливости. Понимаешь?       Ланкастер положил ладонь на плечо Роберта и слегка сжал. Ощущения были двоякие. Вроде бы ничего необычного. Джонатан делал так постоянно, наплевав на просьбы и правила этикета. Саймон позволил себе подобный жест впервые, продемонстрировав, что Роберт своим поступком сумел получить на личный счёт пару дополнительных баллов. Ещё не стал своим окончательно, но находится на правильном пути. Продолжит в том же духе — сумеет пробиться в круг элиты среди элит. Те, кого в Харрингтоне уважают, с радостью примут нового студента в свой клуб избранных. Нужно только немного постараться. Говорить правильные слова, общаться с нужными людьми, поддерживать их же и избегать тех, кто им неприятен.       Грязь испачкает и утянет на дно.       А они помогут подняться наверх.       Правильные друзья.       Правильные связи.       Правильные отношения.       Залог успеха в будущем.       Сливки общества, с которыми стоит поддерживать приятельские отношения. Вот они, рядом. На расстоянии вытянутой руки. Наследники благородных семей, новое поколение британской аристократии. Её будущее.       То, чего хотел от него отец.       То, ради чего заставил сменить школу.       Роберт достиг определённого успеха и почти оправдал надежды, возложенные на него отцом.       Немного нужно для закрепления успеха. Подыграть, посмеяться вместе, отпустить остроту в адрес Алистера, заклеймив словами и его самого, и его мать. Сыграть по привычному сценарию, снискавшему признание и подарившему несколько минут славы.       Улыбнуться Ланкастеру и покорно стоять, ощущая его прикосновение.       Но...       На душе было муторно и грязно. Бесцеремонное прикосновение вызывало отвращение, словно это и не касание руки, а нечто такое, что словами не передать. Скользкое и противное, проникающее сквозь слои ткани. Омерзительное. Заставляющее презрительно кривиться.       — Вернёмся к тому, с чего начали, — примирительно произнёс Генри. — Твоя ставка, Уилзи?       — Я не играю, — ответил Роберт, повёл плечом, сбрасывая руку Саймона и, ничего более ни сказав, поспешил покинуть неприятное общество.       Он не отказался бы выйти на улицу, подышать немного свежим воздухом, ощутить прикосновение холода, но наказание Алистера, ставшее главной темой уходящего дня, должно было начаться с минуты на минуту, а присутствие в зале других студентов считалось обязательным условием.       Смотри.       Запоминай.       Бойся.       И не нарушай.       Четыре простых правила для студентов Харрингтона.       Смотреть, независимо от собственных переживаний. Даже если будет плохо. Даже если это процесс наблюдения вызывает рвотные позывы и щемящую боль в сердце. Даже если хочется кричать от ужаса и закрывать глаза каждый раз, когда розга опускается на спину, оставляя на память красный росчерк. Даже если ты пропускаешь через себя чужие страдания. Даже если именно ты должен быть там, а наказали почему-то другого, и эта несправедливость никого, кроме тебя, не смущает.       В глазах окружающих искры восторга.       А тебя выкручивает наизнанку.       Возьми себя в руки и смотри от начала до конца.       Урок на будущее.       Устрашение для тех, кто размышлял: стоит соблюдать устав или же можно совершить пару-тройку промахов, не боясь оказаться преступником в представлении руководства привилегированного колледжа.       — Уилзи, да что с тобой происходит в последнее время?! — с недоумением воскликнул Джонатан, догоняя Роберта и становясь у него на пути.       — А что со мной происходит? — спросил Роберт, склонив голову набок и усмехнувшись пренебрежительно.       — Ты меняешься.       — Что с того?       — Не в лучшую сторону, — пояснил Джонатан.       — Зависит от того, как ты смотришь на мир. И от того, что считаешь правильным, — хмыкнул Роберт, поправляя мантию. — Меняются все люди. Естественный процесс, и я не вижу в этом ничего плохого.       — Ты вылил воду на Арчибальда.       — Я пояснил, что послужило тому причиной.       — Нет, нет, нет. Не лги мне. Обманывай других, но только не своего лучшего друга. Не говори, что дело в твоей руке. Она прекрасно работает, несмотря на недавнее ранение. То ли ты настолько удачливый, то ли Стэнли резать не умеет, но серьёзных последствий удалось избежать. Арчи, возможно, поверил твоей отговорке, но я-то знаю правду, вижу, и меня твои слова не одурачили.       — Ты сам его ненавидишь, — отпарировал Роберт. — Почему же сейчас выступаешь на его стороне, пытаясь обвинить меня в чём-то?       — Верно, — согласился Джонатан. — Ненавижу. Но ты сделал это не ради того, чтобы я порадовался. Ты облил его водой в тот момент, когда он начал говорить о вашем старосте. И сейчас нагрубил префектам других дортуаров, стоило им...       — Я не грубил. Лишь сказал, что не собираюсь принимать участие в спорах и делать ставки, угадывая, сколько розг получит Алистер.       — Почему?       — Это мерзко.       — Это нормально, — ответил Джонатан. — Не знаю, как было в твоей прежней школе, но в Харрингтоне никто не удивляется подобным спорам и ставкам. Каждый раз, когда кого-нибудь наказывают, студенты заключают пари, и я не вижу причин для отмены...       — А я не вижу смысла в участии. Лично для себя. Но не пытаюсь влиять на вас или, хуже того, раздавать указания о том, что позволительно, а что — нет. Вы можете делать, что угодно. Я отказываюсь от игры.       — Почему? — упрямо повторил свой коронный вопрос Джонатан.       — Потому что на месте Стэнли сегодня должен быть я, — произнёс Роберт, не сомневаясь в собственной правоте. — Понимаешь?       — Нет. Не понимаю. И не пойму, пока ты не объяснишь, что заставило тебя поверить в собственную вину, попутно оправдав вашего старосту.       — Я не предупредил его о грядущей вылазке. Он не знал, что ректор разрешил мне вернуться после отбоя. Именно это незнание породило конфликт, в результате которого Стэнли нанёс удар. Если бы я вернулся трезвым, не кривлялся, не насмехался и не провоцировал его на скандал, он бы не ударил. Ничего бы не произошло. Потому в сложившейся ситуации моей вины больше, чем его, а наказание получит только он.       — Многие, окажись они на твоём месте, порадовались бы такому исходу.       — Это они, и они на своих местах. Я на своём. И мне плохо.       — Ты ничего не изменишь, Уилзи, — заключил Джонатан. — Тебя не поймут преподаватели. Да и другие студенты тоже не поймут. Для них сегодняшнее событие — радость. Они давно мечтали увидеть Стэнли в числе наказанных.       — И ты.       Роберт не спрашивал. Констатировал факт.       Фелшоу улыбнулся, приподняв уголок рта.       — И я, — согласился без раздумий. — Не стоит уделять повышенное внимание каждой мелочи. Жизнь слишком коротка, чтобы настолько нелепо её расходовать. Пойдём, — он потянул Роберта за рукав мантии, но, заметив мрачный взгляд, поспешил разжать пальцы. — Скоро начнётся, и тогда мы не пробьёмся сквозь толпу.       Не дожидаясь ответа, он пошёл обратно. Роберт сжал челюсти и заскрежетал зубами. Джонатан ничего не понял. Или понял, но пропустил мимо ушей, посчитав слова собеседника сиюминутной блажью, не стоящей внимания.       Не твоя забота, сказал он.       Отмахнулся от реальной проблемы, как от назойливой мухи. Прихлопнул её, словно комара и позабыл.       Смешливый и поверхностный Джонатан, чей смысл жизни заключался ныне в абсенте, куртизанках и развлечениях.       Сколько таких Джонатанов обучалось в Харрингтоне?       Десятки. А, может, сотни.       Их жизнь была не в пример проще.       Их девиз гласил: «Ни о чём не думай. Развлекайся, пока молод. Пока есть возможность получить то, что ты хочешь, а обязательства отсутствуют».       Они к нему прислушивались.       У Роберта следовать этим правилам не получалось.       И, надо заметить, он не жалел.       — Разойдитесь. Разойдитесь же. Уступите дорогу, юные джентльмены, — прокричал в отдалении Джонатан, и Роберт оглянулся, пытаясь отыскать приятеля в толпе.       К просьбам младшего Фелшоу большинство прислушивалось, а не игнорировало их. Генри, Арчибальду и Саймону кричать не пришлось, перед ними ученики расступались сами, без дополнительных напоминаний.       Роберту не хотелось смотреть на происходящее, стоя в первом ряду. Распахнутая дверь манила его к себе, служа напоминанием о том, что сбежать из зала можно в любой момент. Есть шанс, что побег останется незамеченным, и никто не сдаст нарушителя.       — Трус. Какой же ты трус, Уилзи, — прошептал Роберт, разочарованно покачав головой, и крикнул: — Подожди меня, Фелшоу!       Джонатан, услышав его, притормозил и обернулся. На лице появилась торжествующая улыбка из серии «я же говорил, что ты переосмыслишь всё сказанное и втянешься в это уникальное развлечение».       — Догоняй, Уилзи, — отозвался сын ректора, махнув рукой, чтобы Роберт быстрее сориентировался и сумел поскорее его отыскать.       Дважды повторять не пришлось.       Джонатан удовлетворённо хмыкнул, посчитав, что его речь не прошла бесследно, а произвела определённый эффект на слушателя. Проникся, принял к сведению и признал правоту суждений.       — Я знал, что ты примешь верное решение, — произнёс довольно и тут же повысил голос, обращаясь к стоящему впереди ученику. — Маккинли, будь добр, не загораживай обзор и уступи место почётным зрителям.       Юноша собирался возмутиться, но, увидев, кто с ним заговорил, без лишних препирательств, которые всё равно закончились бы победой Фелшоу, отошёл в сторону.       В ситуациях, подобных этой, общение с Джонатаном, давало определённые преимущества. Выгода, как ни крути. Скажи что-то подобное сам Роберт, его просьбу, с большей вероятностью, проигнорировали бы, а к Джонатану незамедлительно прислушались.       Шепотки не стихали до последнего, и только когда двери, ведущие в коридор, распахнулись, в зале установилась тишина.       Напряжение, прежде ощущавшееся явственно, достигло высшей точки. Студенты замерли, боясь пошевелиться. Тем самым, попасть в поле зрения Мясника и навлечь на себя его гнев.       Внешность обманчива.       Роберту доводилось слышать подобное высказывание неоднократно, и сейчас оно вновь вспыхнуло в мыслях, стоило увидеть мистера Брэдфорда, идущего рядом с Алистером.       Внешность не давала представления о характере. Её вовсе можно было описать, как бесцветную. Никаких примет, родимых пятен на половину лица или шрамов с рваными краями, проходившими через всё лицо и делавших его уродливым. Ничего такого, что могло бы породить страх при первой встрече взглядами, ничего такого, что могло бы сказать без слов: «От этого человека стоит держаться подальше, ведь он невероятно опасен».       Мистер Брэдфорд тщательно укладывал волосы, старательно выбривал щёки, выбирал элегантную одежду... Никто бы, посмотрев на него впервые, не сказал, что этот человек занимается грязной работой, приводя в исполнение наказание, назначенное за провинности студентам Харрингтона. И уж точно, никто не сумел бы уличить его в наличии садистских наклонностей.       Старая грымза, она же миссис Ходженс, вплыла в зал, замыкая процессию. Именно она несла розги, предназначенные для наказания.       Роберт затаил дыхание. Осторожно повернул голову, поглядывая на приятеля. Тот покусывал в предвкушении нижнюю губу, и явно был не прочь оказаться на месте мистера Брэдфорда, чтобы самостоятельно огласить приговор и привести его в исполнение, исполосовав спину неприятного ему человека розгами.       Голос у воспитателя был громким и грубым. Стоило мистеру Брэдфорду заговорить, и его голос тут же заполонил всё пространство. От него невозможно было скрыться, независимо от местоположения. Его отлично слышали те, кто стоял в первых рядах. И столь же хорошо — те, кто находился в отдалении, предпочитая места рядом со стеной.       Миссис Ходженс молчала. Она стояла, поджав губы, и периодически поправляла манжеты платья. Всё это действо протекало медленно, за счёт чего нагнетало ещё больше нервозности и страхов.       Возможно, плохо от мыслей о публичной порке становилось только Роберту. Другие студенты постепенно отмирали и возвращались к пари. Кто-то окликнул Джонатана и протянул ему пару монет, попутно предположив, что Алистеру достанется пятнадцать розг. Джонатан кивнул и вернулся к созерцанию, от которого его так вероломно отвлекли. Сейчас он уже не думал о пари, полностью сосредоточившись на наказании.       Ощущения Роберта с трудом поддавались описанию. Он то ясно осознавал, где находится, и что происходит вокруг, то нырял в состояние, близкое к обмороку, когда всё плывёт перед глазами, голова идёт кругом, а разобрать, где проходит граница между сном и явью — задача повышенной сложности.       Алистер снял мантию, сложил её и передал в руки миссис Ходженс, после чего принялся расстёгивать пуговицы на форменном зелёном фраке...       Туман, стоявший перед глазами Роберта, рассеялся ровно в тот момент, когда первая розга опустилась на спину старосты, и вновь воздух рассёк резкий свист.       Несколько секунд.       Мгновения от размаха и до приземления.       Красная полоса на бледной коже. Крови не было, но след от удара слишком сильно выделялся на общем фоне. Его нельзя было не заметить.       Тишина отступала, вместо не неё зал заполнился гулом.       — Ты видел? Видел, как он его? — восторженным шёпотом спросил Джонатан, толкнув Роберта локтем в бок. — С ума сойти. А Стэнли держится. Глупо было думать, что он заплачет после одного раза.       Студенты, стоявшие сзади, тоже обсуждали увиденное.       Маккинли, вынужденный подвинуться, уступая место сыну ректора и его приятелю, вёл подсчёт количеству ударов. Губы его шевелились, слышен был едва различимый шёпот.       — Один, два, три...       Роберта посещало странное желание. С каждой минутой, с каждым ударом, ему всё сильнее хотелось заплакать, независимо от того, достойный это поступок или же нелепое проявление слабости — повод для смеха, подаренный окружающим людям. Заплакать то ли вместе с Алистером, то ли вместо Алистера, представив боль, которую тому приходится испытывать по вине другого человека, пропустив через себя и умудрившись почувствовать не только отголоски, но всю её.       Стэнли закрыл глаза.       И молчал.       Ни резкого выдоха.       Ни крика.       Ничего.       Будто неживой. Не чувствующий вообще ничего.       Очередной выход деревянной марионетки, не ведающей боли и страданий.       Мясник, с действиями которого Роберт впервые столкнулся на практике, действительно не церемонился и порол провинившегося студента с плохо скрываемой радостью. Джонатан, говоря о возможном наличии садистских наклонностей у мистера Брэдфорда, не солгал. Скорее, максимально смягчил ситуацию. Они у него, несомненно, были.       Видеть, как этот воспитатель управляется с розгами, было невыносимо. Один удар, нанесённый мистером Стэнли, и вполовину не был так силён, как один удар Мясника.       Розга вновь опустилась на спину Алистера.       Староста Теней по-прежнему молчал, не произнося ни звука, но...       Но на пол упали первые алые капли, кожа лопнула от бесконечных издевательств, и Роберт, осознав, что не способен спокойно наблюдать, закричал, перетягивая всё внимание на себя.       — Мистер Брэдфорд, прекратите немедленно!       Крик разнёсся по залу, проникая в каждый укромный уголок, резонируя от стен и возвращаясь обратно, в центр.       Студенты переглядывались между собой, не понимая, что происходит. Джонатан открыл рот, не находя подходящих слов. Смотрел на Роберта изумлённым взглядом, другие старосты перешёптывались, хмурясь.       — Мистер Брэдфорд, перестаньте, — повторил Роберт, делая шаг вперёд и затылком чувствуя сотни взглядов, направленных в его сторону. — Неужели вы не видите, что этого достаточно? Неужели не понимаете, что ему больно...       — Он провинился и должен заплатить за свои поступки, — холодно отчеканила миссис Ходженс.       Роберт не удостоил её своим вниманием, продолжая смотреть на воспитателя, крепко сжимавшего в руке розги.       — Вы обязали его заплатить за поступки, которых он не совершал. Величайшая справедливость! Да здравствует правосудие Харрингтона. Самое непредвзятое и самое верное в мире правосудие, — хмыкнул Роберт, развязывая галстук. — Если кто-то и виноват в том, что произошло, то это явно не Алистер. Если так ратуете за справедливость, наказывайте истинных виновных.       — Позвольте узнать ваше имя, — произнёс Освальд Брэдфорд, вновь опуская розги в воду и неспешно отряхивая их.       В одном его жесте прочитывалось столько опасности, что впору было сжаться в комок и отказаться от борьбы прямо сейчас, а не лезть на рожон.       Роберт не искал лёгких путей, потому приосанился и, глядя в глаза собеседнику, ответил уверенно:       — Роберт Уилзи, сэр.       — Уилзи, понимаете ли вы, что только что помешали мне привести в исполнение приговор, вынесенный руководством Харрингтона? Осознаёте ли, что не далее, как пару минут назад назвали его ошибочным и, таким образом, оскорбили преподавательский состав, упрекнув его в принятии несправедливых решений. Отдаёте ли вы себе отчёт в том, что...       — Ты болен, Уилзи, — шепнул Джонатан, отмирая, протягивая руку и пытаясь утащить приятеля обратно в строй, но Роберт ушёл от этого прикосновения, продолжая действовать так, как считал нужным, не принимая к сведению мнение доброжелателей. — За каким чёртом ты полез в это дело? Неужели тебе на месте не сиделось? Он же теперь тебя...       Роберт не дослушал. Он решительно пересёк расстояние, разделявшее их с воспитателем. Стремительно сорвал с себя мантию и швырнул её на пол, прямо под ноги Мясника.       — Не тратьте время на пустые слова, мистер Брэдфорд, — произнёс с плохо скрываемым презрением. — Я же знаю, к чему вы клоните и чего добиваетесь. Не смею спорить и пытаться опротестовать принятое решение. Что касается ваших вопросов, то на каждый из них я готов ответить одним и тем же словом. Да. Я понимаю. Да. Я осознаю. Да. Я упрекаю. И, да. Я отдаю себе отчёт. Можете выпороть меня вместо Стэнли, потому что именно я не уважаю правил Харрингтона, нарушаю их и оскорбляю остальных учеников и преподавательский состав своим поведением. Заметьте, я, а не он. И вы, миссис Ходженс, примите это к сведению.       Количество одежды, лежащей на полу, увеличивалось. Поверх мантии лег фрак, за ним узкая зелёная лента галстука.       Роберт расстегнул манжеты на рубашке и, подхватив края, потянул её вверх, снимая.       — Тебе повезло, Стэнли, — произнёс Мясник. — Есть человек, желающий принять наказание вместо тебя.       Фоновый шум усиливался. До ушей то и дело доносились слова «сумасшедший» и «самоубийца», но Роберт не пытался повторно повлиять на ситуацию, изменив её кардинальным образом. Не приносил извинений, не говорил, что сожалеет о поступке. Он делал всё с мрачной сосредоточенностью, не оборачиваясь к зрителям, не глядя на Алистера, не замечая удивлённых взглядов старой грымзы.       Он — нечасто такое случалось — чувствовал, что поступает правильно. Не гордился этим, но испытывал облегчение. Все невыплаканные прежде слёзы перестали душить его, все переживания испарились, а уверенность в своей правоте выросла до невиданных высот.       Большинство студентов его поступок не одобрило.       Но их мнение перестало волновать Роберта.       И это было восхитительно.       — Ты ещё пожалеешь о своём решении, Уилзи, — пообещал мистер Брэдфорд.       Роберт не испугался и не задрожал. Он ухмыльнулся нахально и произнёс:       — Боюсь, вы ошибаетесь, и мне придётся разочаровать вас, сэр. Но вы можете попытаться переубедить меня, доказав свою правоту.       Его слова прозвучали, как вызов. Или оскорбление. А, может, сразу и то, и другое.       Для Брэдфорда стало делом принципа — заставить студента плакать. Или кричать. Или просить о спасении.       Получив двадцать ударов, погрузившись в боль, искупавшись в ней с головы до ног, пройдя через испытание ею, Роберт так и не попросил о помиловании. Принял наказание и не произнёс ни слова, продолжая традицию, начало которой положил своим поведением Алистер Стэнли.       Кажется, именно с холодным и отмороженным старостой Теней у Роберта было больше общего, нежели с кем-то другим. Он осознал это только теперь и сожалел о том, что прежде смотрел на мир чужими глазами, слепо доверяя всему, что говорили посторонние, и не имея собственного мнения.       «Тебя назовут сумасшедшим. Недолго осталось. Тебя таким уже считают, — думал Роберт, едва ли не теряя сознание. — Но какая, в сущности, разница, если ты знаешь, что именно сейчас восторжествовала справедливость».