Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      Две недели рождественских каникул пролетели незаметно.       Роберта не оставляло ощущение, что он буквально вчера переступил порог родного дома, а счастье уже закончилось. И вот он снова вынужден отправляться в колледж — вращаться в окружении людей, общение с которыми с трудом получалось назвать приятным.       — Постарайся сделать так, чтобы мне не пришлось краснеть за тебя, — произнёс Кэртон, опустив ладонь на плечо сына и крепко его сдавив. — Это был неожиданный поступок, и он меня вовсе не порадовал.       — Я сожалею, отец, — ответил Роберт. — И обещаю: не повторится.       Кэртон убрал руку, немного потоптался на месте, не решаясь продолжать разговор. Сомневался, стоит ли говорить что-то дополнительно, или того, что сказано, достаточно. Остановился на втором варианте и удалился. Роберт проводил его взглядом и, после того как отец скрылся в кабинете, плотно закрыв дверь, позволил себе усмехнуться.       Надев цилиндр и натянув перчатки, Роберт вышел из дома. Прихватил с собой письмо, доставленное только этим утром. Печать на нём была знакомой, и сердце несколько раз болезненно сжалось, напоминая о молчании, преследовавшем Роберта в течение всего рождественского периода. Он написал Розалин несколько писем и отправил несколько подарков к Рождеству, ни одно из них не было удостоено ответом, благодарности за подарки тоже не поступило. Не то, чтобы он жаждал бесконечных восторгов... Нет, вовсе нет. Он просто хотел знать, что всё в порядке.       Сидя в экипаже, он долгое время не решался прикоснуться к посланию и распечатать его. Но вечно это длиться не могло, и Роберт всё же сорвал печать, позволив ей рассыпаться на части.       «Милый Роберт!       Прости меня за длительное молчание. Так сложились обстоятельства, и в этом нет моей вины. Я безумно (безумно, безумно, безумно, тысячу раз безумно) сожалею о случившемся, испытывая ни с чем несравнимое чувство стыда, но так получилось, что всё это время я была совершенно не в состоянии ответить на твои послания.       Больше этого я сожалею о том, что нам так и не удалось повидаться с тобой.       Что же случилось, спросишь ты.       О, Роберт! Это был один из самых ужасных периодов в моей жизни, и, наверное, самые отвратительные рождественские каникулы, которые я толком не заметила, и от наступления которых не испытала радости.       Всё началось с того, что одна из девочек в нашей школе заболела. Неудивительно, учитывая вечный холод в дортуарах и равнодушие воспитателей, которые не замечают никого и ничего, кроме самих себя и своих проблем.       Стоит ли говорить, что лечение, не проведённое вовремя, привело к осложнениям, и вскоре в школе началась эпидемия?       Меня эта неприятность не обошла стороной, я тоже стала жертвой болезни и все каникулы провела в постели, мучаясь от жара, удушающего кашля и головных болей. Доктор сказал, что моя болезнь лишь чудом не переросла в пневмонию, но мне кажется, что я всё-таки успела ею переболеть, иначе как объяснить то ужасное давление в лёгких, которое я испытывала неделю кряду?       Матушка решила, что для меня будет полезным путешествие в страны с более мягким климатом. Решение её было спонтанным, тем же вечером мы уехали, не предупредив никого из знакомых, и только сегодня утром снова оказались дома.       Ещё раз прости меня за то, что не отвечала на послания.       Мне безумно неловко.       И я надеюсь, что это недоразумение не отразится на твоём отношении ко мне и к моей семье.       Дорогой Роберт, спасибо тебе за письма, написанные за время моего отсутствия в Лондоне. За все тёплые и нежные слова, обращённые ко мне. Спасибо за чудесные подарки, которые ты прислал к Рождеству. Как жаль, что у меня нет возможности поблагодарить тебя лично, и приходится довольствоваться обезличенными буквами, которые не выразят и сотой доли моих чувств.       Я с нетерпением ожидаю момента нашей встречи на весеннем балу.       Благовоспитанным леди не стоит писать столь компрометирующие слова в своих письмах, но я скучаю и хочу поскорее увидеть тебя».       Бумага слегка пахла цветочной эссенцией. Сначала Роберт подумал, что ему показалось, но, поднеся послание ближе, принюхался, и понял, что не ошибся. Письмо действительно источало аромат духов Розалин, создавая иллюзию её присутствия поблизости.       Роберт снял перчатку с одной руки, осторожно провёл кончиками пальцев по бумаге, собирая этот запах и растирая его.       Новость об эпидемии заставила его понервничать, и отпустила лишь, когда он дочитал до финальных строк.       На время переживания, связанные с именем Розалин, затмили его проблемы. Сейчас, когда обручи, сковывающие сердце, лопнули, Роберт вновь возвратился к мыслям, связанным с Харрингтоном.       Как Розалин не хотела возвращаться в школу святой Анны, вспоминая о недавних ужасах эпидемии пневмонии, так и Роберт не хотел появляться в своём колледже. Там не было никаких эпидемий, но легче от этого не становилось.       Его поступок по сию пору, несмотря на давность произошедшего, оставался на устах большинства студентов, провоцировал недоумение и интерес, чем же вызвана столь резкая смена отношения. От ненависти до... А, собственно, до чего? Почитания? Признания Алистера равным себе? Восхищения стойкостью его духа?       Роберт сам не до конца разобрался в отношении к старосте своего дортуара, но уже без удивления признавал, что не испытывает к нему былой ненависти и не грезит сменой префектов. Пока его кандидатуру выдвигали на замену Алистеру, он всё сильнее убеждался в том, что эта должность ему не по зубам. Попытка призвать Теней к порядку обернётся крахом, если за дело возьмётся он, потому лучше не рисковать понапрасну и не рушить хрупкое равновесие.       Стэнли его поступок — ожидаемо — не оценил, оставив без внимания и ничего не сказав после того, как процедура наказания подошла к концу.       Мистер Брэдфорд обещание сдержал и постарался на славу. Иссечённая розгами спина горела, из ран сочилась кровь, а прокушенная губа недвусмысленно намекала, какой ценой студенту удавалось хранить молчание всё это время.       Можно ли было назвать поступок Роберта достойным?       Он не знал ответа.       Однокашники его — уж точно — героем не считали. А вот помешанным — сколько угодно. О чём поспешили сообщить. Точнее, сообщил ему об этом Джонатан, выразивший общее мнение.       Фелшоу-младший был первым, кого Роберт увидел, выходя из лазарета. Доктор обработал его раны, смазав их жирной остро пахнущей мазью. Легче не становилось, раны чесались ещё сильнее, чем до обработки. И Роберту хотелось потереться спиной о стену, чтобы хоть на мгновение унять неприятный зуд, однако положение обязывало — приходилось держать себя в руках и никак не выдавать истинные ощущения.       — Не знаю, когда тебя впервые посетила эта мысль, и чем ты думал, но подозреваю, что не головой, — произнёс Джонатан, сложив руки на груди и наблюдая исподлобья, как приятель надевает мантию, при этом то и дело морщится, когда свежие раны напоминают о себе.       — Не задавай мне вопросов. Я всё равно не смогу на них ответить.       Джонатан прикрыл глаза и понимающе усмехнулся.       — Уилзи, признай, это было глупо.       — Возможно. Но я считаю иначе.       — Сложно сказать, что глупее, — продолжил Джонатан. — С одной стороны, твой поступок не блистал. С другой... Речь была ещё более сомнительным подвигом. Про себя ты можешь свободно рассуждать о чём угодно, обвинять, оскорблять, протестовать и устраивать перевороты. Однако, открывая рот на людях, стоит несколько раз подумать, прежде чем решишься произнести хоть слово, потому что любое из них может быть использовано против тебя. То, что ты сегодня сказал, противоречит всем правилам. Подумать только! Ты назвал неверным решение руководства школы, усомнился в них, фактически признав людьми недостойными, оскорбил и... Не стану перечислять все твои провинности, сам о них знаешь. Просто напомню, что дважды подобные ситуации не повторяются. Тебя могут отчислить из Харрингтона, написав сопроводительное письмо с ужасными характеристиками. Ознакомившись с ними, ни один колледж не захочет принять ученика, придерживающегося радикальных идей. Склонность к вольнодумству — не то, что стоит демонстрировать толпе.       — Я признал свою вину, — заметил Роберт. — Не спорю. Речь была сомнительной. Что касается поступка...       — Твоя попытка защитить Стэнли — удивительнейшее из явлений.       — Почему?       — Ты не просто позволил высечь тебя одного за вас обоих, но и...       Джонатан замялся, не представляя, как лучше донести соображения до собеседника. Ему неловко было говорить об этом. Видимо, ситуация вырисовывалась совсем плачевная, раз главный болтун Харрингтона лишился дара речи, пытаясь сформулировать мысль.       — И? — поторопил Роберт.       — Ты признал его главенство. Не удивлюсь, если в ближайшее время остальные Тени начнут смеяться, называя тебя почётным пажом старосты. Сомневаюсь, что эта традиция тебе неизвестна, но на всякий случай уточню. Обычно мальчики-спутники, принимающие наказание вместо своего господина, есть у членов королевской семьи. Понятно, что ты не мальчик для битья, приставленный к Алистеру, но сегодняшняя ситуация выглядела именно так. Он — особа королевской крови, а ты — паж, которому достаётся за чужие проделки. Это... оскорбительно.       — Для меня? Для тебя? Для кого? — усмехнулся Роберт.       — Для всех, кто присутствовал в зале. Стэнли не является наследником престола. У него нет королевской крови, но ты как будто признал в нём принца, а это недопустимо! Он незаконнорожденный сын мистера Стэнли, смею напомнить. Его никогда не примет общество, какими богатствами он не распоряжался и сколько бы...       — Хватит, — резко оборвал приятеля Роберт. — Я выслушал достаточно, чтобы понять, какие мысли ты собираешься до меня донести. Я воспринимаю происходящее иначе. Никого не превозношу и не унижаю. Я добивался лишь того, чтобы заявления о торжестве справедливости, прописанные в уставе, выполнялись, а не были пустым сотрясанием воздуха. Виновные наказаны, невиновные оправданы. Дело закрыто, дополнительные слушания не обязательны.       — Не обязательны, — эхом повторил Джонатан. — Однако я настоятельно советую тебе думать о том, что делаешь, и анализировать всё, что говоришь. После сегодняшнего происшествия твоему отцу отправят письмо. Понимаешь, к каким последствиям это способно привести?       — Понимаю. Спасибо, что предупредил о грядущих неприятностях, — улыбнулся Роберт и удалился, не позволив Джонатану продолжить воспитательную лекцию.       Вероятно, Фелшоу от подобной наглости оторопел, поскольку даже не окликнул неблагодарного слушателя, проводив его исключительно взглядом.       Джонатан, конечно, не обманул. Письмо, адресованное Кэртону Уилзи, нашло своего получателя и, несомненно, его не порадовало. Отец, говоря о содержании послания, был мрачнее тучи, и даже присутствие поблизости супруги не способствовало успокоению. Абигайль то и дело сжимала ладонь мужа в своей руке, он смотрел на неё и замолкал, но всё равно был напряжён.       Его слова мало отличались от всего, сказанного прежде Джонатаном. Те же замечания о вольности в мыслях, о необходимом соблюдении правил и уважении, проявленном к руководству школы. Попытка отыскать десять отличий не увенчалась успехом. Единственное...       Отца Роберт выслушал от начала и до конца, а не оборвал на середине, позевав, сославшись на скуку и удалившись, как не в чём ни бывало. Пообещал подумать над своими поступками и впредь не переходить допустимую границу.       Покинув кабинет, Роберт, несмотря на промелькнувшую мысль, не стал подслушивать разговор отца и мачехи. Поднялся к себе, опустился на кровать и несколько минут пристально смотрел в потолок. Переосмысливать ему было нечего. С момента спонтанного поступка прошло несколько недель, а он по-прежнему считал себя правым, не видел ошибок и не признавал их. Окажись он в том же самом дне, когда состоялось наказание, он отыграл бы всё заново, не меняя ничего.       На следующее за вечером наказания утро будить обитателей теневого дортуара пришёл не Винсент, а староста. В появлении Алистера не было ничего удивительного, но Роберт непроизвольно улыбнулся, осознав, что всё остаётся на своих местах. Рокировок не предвидится. Те, кого ректор Фелшоу назначил на места префектов, останутся там до окончания года, независимо от желания или нежелания остальных студентов.       Когда студенты разбрелись, и спальня Теней практически опустела, Роберт широко распахнул глаза, перестав наблюдать за старостой исподтишка. Алистер стоял не на своём обычном месте, а рядом с кроватью.       — Особое приглашение, Уилзи? — спросил, глядя в сторону камина, где дотлевали последние угли.       Роберт готов был поспорить, что к обычному равнодушию в голосе добавились насмешливые ноты.       — Я и так не сплю. Меня не нужно будить.       — Я знаю.       — Откуда?       — Не так-то просто уснуть, испытывая физическую боль, а Брэдфорд постарался от души, вымещая на тебе злость.       — Дело не в этом.       — А в чём?       — Я ждал твоего появления, Стэнли.       — Надо же. Поразительно. И с какой целью, позволь узнать?       — Хотел отдать тебе кое-что.       — Книгу Теней?       — И её тоже. Раз уж остаёшься в должности старосты, тебе она пригодится неоднократно. Но это не главное.       — Тогда?..       — Письма, которые я прихватил случайно.       Роберт, покопавшись немного в вещах, протянул Алистеру оба сокровища: послания матери и символ дортуара. Алистер не торопился забирать их, продолжая неподвижно стоять на месте.       — Я не читал их. Если тебя это беспокоит, то я действительно не читал. Не скрою, меня посещала идея узнать о твоей жизни из личной переписки, но я не стал этого делать, — признался Роберт, очерчивая контур эмблемы, расположенной на обложке общего дневника.       — А книгу?       — Книгу просмотрел. С интересом. И только. Там нет страниц, залитых чернилами или заляпанных черничным джемом, вырванных листов или моих замечаний. Всё так, как было прежде. Последняя запись сделана незадолго до нашего конфликта, и чистые листы ждут, когда ты продолжишь вести хронику теневого дортуара.       Алистер на слово явно не поверил.       Поставив свечу рядом с кроватью, присел на корточки, положил книгу на кровать и тщательно просмотрел все страницы. Письма вскрывать не стал, но об их судьбе наверняка переживал в разы сильнее, чем о символе курса. Будь он в одиночестве, обязательно уделил бы внимание посланиям матери, но в присутствии постороннего человека старался не показывать слабости.       Для студентов Харрингтона он идеальный староста, а, значит, заботится, в первую очередь, о школьном имуществе.       О себе — если будет возможность, не в обязательном порядке.       Проглядев книгу на предмет новых записей и испорченных листов, Алистер посмотрел на него сосредоточенно, чуть сузив глаза.       Царапина на его щеке в тусклом свете привлекала внимание ещё сильнее, нежели прежде. Походила на грязное пятно, смотревшееся невыносимо чужеродно. Поняв, куда неотрывно и так заинтересованно смотрит собеседник, Алистер стушевался и провёл ладонью по щеке, как будто пытался стереть след-напоминание о недавней сцене, разыгравшейся в саду, со своей кожи. Жаль, что это было столь же невыполнимо, как и попытка стереть неприятный инцидент из памяти.       Разумеется, старания Алистера не увенчались успехом, и он закрыл половину лица волосами, скрывая рану за ними.       — Убедился? — спросил Роберт, отмечая, что Алистер просматривает последнюю страницу и резко закрывает книгу.       — Да.       — И?       — Знаешь, теперь я ещё меньше понимаю в твоих мотивах, — признался Алистер. — Не секрет, что большая часть студентов нашего, да и всех остальных дортуаров недовольна распределением и назначением. Они спят и видят смену старост, и рады бы меня свергнуть, получив необходимые доказательства, чтобы показать: я никуда не гожусь, нарушаю устав, не выполняю свои обязанности и вообще — образец вопиющей безнравственности. Благодаря тебе, они получили одно из этих доказательств, а ты сумел украсть книгу, воспользовавшись ситуацией. Но почему-то не напросился к ректору и не сказал, добившись ужесточения наказания, что я разбрасываюсь символами дортуара, словно мусором. Хотя мог. Твой приятель Фелшоу изумительно искажает факты. Заручившись его поддержкой, тебе ничего не стоило — устроить переворот и получить место префекта Теней. Ты этого не сделал.       — Ты тоже.       — Тоже? — нахмурился Алистер, не совсем понимая, о чём речь.       — Не донёс ректору на меня. Знал, кто украл книгу Теней, но продолжал хранить молчание.       — Ах, вот ты о чём, — протянул Алистер. — Мне было интересно узнать, как далеко все вы зайдёте в попытках избавиться от неугодного старосты. Надеялся на интересную игру, но тот, кто поднял восстание, отказался от борьбы. Командного духа не хватило, все последователи сложили оружие, и знамя упало в лужу, не будучи подхваченным. По нему протоптались и утопили в грязи, а древко сломали. Мятежники затаились. Ждут нового идейного вдохновителя, способного повести их за собой, раз уж прежний присягнул на верность их врагу.       — Я не присягал.       — Знаю. Но твои соседи по дортуару считают иначе. Ты лишился их доверия, Уилзи.       Алистер выпрямился в полный рост, прижал к груди полученные сокровища и собирался покинуть спальню, но Роберт вновь окликнул его.       — Что-то ещё?       — Почему тогда, во время церемонии посвящения, ты не сказал, что не умеешь плавать? Почему умолчал о том, что год назад сам едва не утонул, и соседи по дортуару не то что помогать не бросились, а напротив даже попытались утопить, проводя параллель с твоим сводным... с твоим родственником. О том, что тебя спасло, пожалуй, только чудо или счастливый случай? — спросил Роберт.       — Скажи я об этом, что-то изменилось бы?       — Несомненно.       — Не думаю.       — Почему? — упрямо повторил Роберт, желая добиться ответа на вопрос, независимо от того, сколько времени придётся провести в ожидании.       — Тебе, правда, интересно?       — Да.       — Право, не понимаю, чем спровоцирован интерес, — хмыкнул Алистер. — Тебе отлично жилось прежде, когда ты думал, что я ублюдок не только по происхождению, но и по состоянию души. Зачем менять прекрасные устои? Продолжай считать так и дальше. То, что ты не промолчал, а признал свою вину во время наказания, не делает тебя героем. Этот поступок делает тебя всего-навсего честным и благородным человеком, но не вызывает восхищения и признательности.       — Иначе говоря...       — Иначе говоря, это происшествие ничего не меняет. Мы не обязаны соответствовать тем ролям, которые нам навязывают разочаровавшиеся в тебе Сияния, Рассветы, Сумерки и Тени. Всё по-прежнему. Ты — Уилзи. Я — Стэнли. Две совершенно несопоставимые величины. Законный наследник и запасной вариант, который выбросят из Уолберри-холла сразу же, как только «дядюшка» в очередной раз обрюхатит свою супругу, и они станут счастливыми родителями. Посмотри на эту пропасть между нами, оцени масштабы и продолжай общаться с теми, кто соответствует твоему положению и статусу.       — А кто соответствует?       — Все. Кроме меня.       — Ты не будешь сокрушаться, если тебя оттуда выставят.       — Нет. У тебя хороший слух, потому глупо отпираться и утверждать обратное. Да, я не стану рыдать, если двери Уолберри-холла закроются для меня. Я с радостью вернусь в Норидж и подамся... Куда-нибудь да подамся. Выберу то, к чему лежит душа и на что хватает умений. Чем плоха такая жизнь? Ничем. Она, говоря откровенно, прекрасна и намного сильнее мне подходит.       — И какой он?       — Кто?       — Норидж.       — Как и любое другое место на земле.       — То есть? — удивился Роберт, ожидавший иного ответа.       Например, сетований на омерзительную погоду. Или упоминаний о красоте местных пейзажей. Или описаний архитектурных ансамблей, способных привлечь внимание путешественника, впервые оказавшегося в тех местах. Слова Алистера в привычную концепцию не вписывались.       — Он такой, каким его увидишь ты, а твоё видение, несомненно, будет отличаться от моего.       — Впервые слышу подобный ответ, — признался Роберт.       Алистер усмехнулся.       — Сложно описывать города, в которых не бывал твой собеседник. Если хочешь узнать, каков Норидж, посети его самостоятельно и определись, какой он для тебя. Конечно, если действительно хочешь понять и прочувствовать его душу, а не используешь, как предлог для поддержания разговора. Я говорил это прежде, но повторю ещё раз. Мы не родственники, не друзья, и мы не обязаны общаться друг с другом.       — Алистер?       — Да?       — Я сожалею.       — О чём?       — О том, что мы не друзья, — произнёс Роберт.       Ответом ему стал звонкий смех и стук двери. Алистер удалился, обрывая разговор и давая понять, что думает по этому поводу. Как воспринимает чужие слова и насколько верит в них.       Места вере не нашлось вовсе.       Пару недель назад Роберт подумать не мог, что однажды пожалеет о поступках, которые считал правильными. Откажется от общения с нужными людьми ровно тогда, когда они протянут ему руку, предлагая стать частью их общества, добровольно подорвёт доверие к себе окружающих и внезапно ощутит потребность в разговорах с человеком, которого долгое время считал самым мерзким из всех, кого ему доводилось встречать. Его поступок нельзя было назвать логичным и продуманным, но Роберта не заботили такие аспекты, как выгода от знакомств в будущем и, наверно, по мнению многих, он совершал непростительную ошибку. Он напоминал себе об этом постоянно, но всё равно оказался не в силах изменить сложившуюся ситуацию.       Алистер интересовал его, как личность.       И...       Роберту нелегко было признавать это, но факт оставался фактом. В старосте теневого дортуара он видел недостижимый идеал, пример для подражания. Тот самый, к формированию которого стремился всеми силами, но успеха не достиг. Определённые черты характера Алистера были ему чужды и непонятны, но их было меньше, чем тех, что вызывали восхищение и желание стать хотя бы немного похожим на людей такого типа.       Примера для подражания хуже, чем Алистер, было не найти.       Но так сложилось, и Роберт ничего не мог с этим поделать.       Оторвавшись от созерцания письма Розалин, Роберт запрокинул голову.       Пересечён был знакомый мост, виднелись в отдалении ворота. Дорога снова привела его в Харрингтон.       Первым, кого Роберту довелось встретить, проскользнув за ворота, был, что совсем неудивительно, Джонатан.       — Уилзи! — радостно воскликнул он. — Рад, что подозрения не оправдались, и мы снова увиделись в Харрингтоне.       Он порывисто обнял Роберта, похлопал его по спине и столь же стремительно отстранился, не задерживаясь рядом надолго. Видимо, почувствовал напряжение и поспешил исправить ситуацию.       — Подозрения?       — По секрету, это было ещё одно пари, заключённое студентами, — прошептал Джонатан. — После того самого случая. Некоторые всерьёз полагали, что ты покинешь колледж. Но я, конечно, сделал ставку на твоё возвращение и потому только что обогатился на определённую сумму.       — Так что же это было, на самом деле? Радость от встречи со мной? Или, в большей степени, от выигрыша? — усмехнулся Роберт, не испытывая особого разочарования от осознания, что стал предметом спора.       Поспорить со словами Джонатана не получалось. И ставить их под сомнение тоже не приходилось. Стандартный процесс, ничего необычного. Заключать пари для обитателей Харрингтона было столь же естественно, как и дышать, и с этим следовало смириться. Кто бы запретил им это делать? Верно, никто.       — Одно другому не мешает, — философски заметил Джонатан, закутавшись в плащ и медленно вышагивая по дорожке, усыпанной гравием.       — Забавно, что нашлись люди, решившие, будто я действительно собираюсь уходить отсюда.       — И их немало. О причинах я говорил тебе прежде.       — Помню, но моё мнение о происходящем не изменилось.       — Влияние старосты?       — Фелшоу.       — Что?       — Прекращай. Мы неоднократно обсуждали это, и я, признаться, устал играть роль попугая, объясняя каждый раз одно и то же. Стэнли не имеет влияния на меня. Я сам меняюсь под действием обстоятельств и поступаю так, как считаю нужным. Пусть общество не одобряет мои поступки и находит их сумасбродными. Меня это не волнует. Как не волновало бы и моего отца. Вот уж кто никогда не оглядывается на мнение других людей, а ставит перед собой задачу и идёт по головам ради достижения целей. Вот кто поступает лишь так, как считает нужным. Мой отец, а не кто-либо другой. Не говори, что никогда не слышал, что говорят о Кэртоне Уилзи в обществе. Кто угодно, но только не ты.       Судя по тому, как Джонатан закашлялся, Роберт, выдвинув определённые предположения, был не так далёк от истины.       Поверить, что Джонатан, скрупулёзно и старательно собиравший информацию о других студентах, обошёл вниманием семью Уилзи, мог чрезвычайно наивный человек, а Роберт себя к числу таких личностей не причислял. Периодически его поступки — неоспоримо — отдавали инфантилизмом и незрелостью, но далеко не всегда. Он не был тем человеком, который не видит дальше собственного носа. Беспрекословно исполняет чужие просьбы и верит всему сказанному, не пытаясь самостоятельно разузнать обстановку. Некая настороженность всё равно давала о себе знать, потому всё услышанное подвергалось переосмыслению и, по возможности, проверке.       Начни Джонатан клятвенно уверять его, что никогда и ни при каких обстоятельствах не пытался узнать больше о роде Уилзи, их заслугах, состоянии и титулах, Роберт посмеялся бы от души. Это была бы одна из самых смешных шуток, которые ему доводилось слышать в жизни.       — Пожалуй, ты прав, — протянул Джонатан. — О твоём отце слышал не только я, но и многие другие. Зная особенности его характера, удивляться не приходится.       Роберт развёл руками, признавая чужую правоту и давая понять, что продолжать обсуждения не намерен.       Джонатан сдержанно улыбнулся.       Они прогулялись ещё немного и остановились напротив учебного корпуса.       — Прости. С удовольствием бы составил компанию, но мне нужно заглянуть к отцу, — пояснил Джонатан. — Потому вынужден тебя оставить.       — Ничего страшного, Фелшоу, — отозвался Роберт, кивнув в знак понимания.       На деле слова Джонатана его не разочаровали — порадовали. Избавили от необходимости подыскивать оправдание своим поступкам или, что ближе к истине, отстаивать мнение, доказывая, что никакого сожаления нет и в помине. Всё, что он делал, было осознанным решением, а не сиюминутным порывом. Он выбирал свою дорогу, а не позволял управлять посторонним людям. Он начал делать то, что прежде хотел претворить в жизнь, но не решался, и это поразило многих. Его — в первую очередь. Это было непривычно и необычно, но приятно в плане приходящего, спустя время, запоздалого удовлетворения.       Не дух противоречия и не принципы.       Не бунт и не революция.       Если только внутри себя.       Не более того.       Роберт не призывал остальных следовать его примеру, но и подстраиваться под них больше не желал.       Роберт посмотрел в сторону теневого дортуара, но не поспешил туда, а, напротив, повременил с возвращением.       Постояв немного рядом с учебным корпусом и осмотревшись по сторонам, Роберт окончательно определился с дальнейшими действиями и направился в беседку.       Уединённое место, где можно предаваться мечтам, не опасаясь постороннего появления и бесцеремонного вторжения в личное пространство, громких обсуждений и замечаний, убивающих мечтательный настрой.       Тишина, спокойствие и умирающая красота зимних садов, прихваченных первыми морозами. Заиндевевшие листья и тонкие иглы инея на некогда зелёных стеблях. Розы во льдах, лепестки, теряющие цвет и облетающие от неосторожного прикосновения.       Поэтично-романтичные настроения, навеянные мыслями о письме Розалин и тонким флёром её духов, пропитавшим тонкую бумагу, сопровождали Роберта, неотрывно следуя за ним, будто привязанные. И, признаться, он не возражал. Они не казались ему глупыми, они пробуждали внутри нечто такое... Поиски нужных слов не увенчались успехом — не было подходящего сравнения для описания чувств, испытываемых Робертом в данный момент жизни. Все поэтические обороты представлялись бледными и невыразительными, не передающими и сотой доли истинных переживаний.       Роберт ускорил шаг, и вскоре стоял на месте, резюмируя про себя с неудовольствием, что желанию побыть в одиночестве не суждено исполниться. Обвинить другого человека не получалось. Он пришёл первым. Если кому-то и следовало уйти, то именно Роберту. Что, собственно, он и собирался сделать, но замешкался на мгновение, а потом уже не смог себя заставить удалиться до тех пор, пока в беседке не наступила тишина.       Алистер не знал о его присутствии. Быть может, слышал шаги, но не видел, кто нарушил его уединение и стал невольным зрителем. Его глаза были скрыты плотным слоем ткани — тёмной повязкой, надетой с неизвестной и непонятной Роберту целью. И слова, звучавшие громко, с долей скорби, но не трагично, а с надеждой. Алистер не просто цитировал заученное произведение, он играл, вживаясь в роль лирического героя-повествователя, рассказывающего историю о жизни и смерти.

Тебе ль меня придется хоронить Иль мне тебя, - не знаю, друг мой милый. Но пусть судьбы твоей прервется нить, Твой образ не исчезнет за могилой. Ты сохранишь и жизнь, и красоту, А от меня ничто не сохранится. На кладбище покой я обрету, А твой приют - открытая гробница. Твой памятник - восторженный мой стих. Кто не рожден еще, его услышит. И мир повторит повесть дней твоих, Когда умрут все те, кто ныне дышит. Ты будешь жить, земной покинув прах, Там, где живет дыханье, - на устах!

      Уильям Шекспир.       Поэт ушедших столетий, чья слава достигла своего пика именно теперь. Роберт узнал творение с первых строк и обратился в слух, отмечая, что множеству куда более лёгких и воздушных сонетов Алистер предпочёл творение, в некоторой мере, мрачное.       Закатное солнце золотило его волосы и кожу, и Роберта посетило странное ощущение, что вскоре беседка опустеет. Исчезнет солнце, и не станет Алистера. Не в том смысле, что он покинет это место, отправившись в теневой дортуар и вновь возвращаясь к привычной роли строгого, но справедливого старосты. Скорее, в том, что лучи в последний раз выхватят его силуэт из общей картины, он растворится, уйдёт вместе с солнечным диском и больше не вернётся.       Роберт помотал головой, стараясь избавиться от наваждения.       Всё встало на свои места.       Минутное помутнение рассудка закончилось, и видения, связанные с таким привычным явлением, как закат, приобретшие сегодня иную окраску, испарились в неизвестном направлении.       — Всего лишь слова сонета, а не предначертание, — прошептал Роберт, сильнее сжимая в ладони послание от Розалин, будто ища поддержки у своей наречённой.       Алистер завёл руку назад, касаясь ленты и развязывая её с лёгкостью.       — Уилзи? — произнёс удивлённо.       Оцепенение, буквально сковывавшее Роберта по рукам и ногам, отступило, и он шагнул вперёд, подходя ближе к самой беседке, не смея подняться по ступенкам и глядя на Алистера снизу вверх.       — Стэнли? — ответил в тон ему.       — Что ты здесь делаешь?       — Согласно твоим убеждениям, я снова занимаюсь своим любимым делом. Подслушиваю и подсматриваю за другими студентами, сую нос не в своё дело. А чем здесь занимаешься ты?       — Важными делами, — ответил Алистер, комкая в ладони ткань и не зная, куда её деть.       Испытывал неловкость от осознания, что его непрофессиональное выступление заметил посторонний человек.       — Например?       — Готовлюсь.       — К чему?       — Уилзи, раз ты не знаешь, значит, тебе это неинтересно. И от того, что это расскажу я, твой интерес не пробудится...       — И всё-таки?       — Хочу принять участие в спектакле, приуроченном к выпуску. Его готовят заранее, потому и студентов, которые сыграют в нём, выбирают прямо сейчас. Во время отбора нужно прочесть один из сонетов. Я стараюсь прочувствовать каждое из творений, чтобы затем выбрать наиболее близкое мне, и с ним попытать счастья.       — Ради этого ты завязываешь себе глаза? Шекспир не был слепым. Чтобы вжиться в образ рассказчика, им созданный, не нужно лишать себя, пусть и на время, зрения. Ты ведь не Гомера цитируешь.       — Я не путаю их между собой! Не стоит думать, что я настолько глуп, — разозлился Алистер. — И глаза завязываю не поэтому.       — Тогда зачем?       — Ради успокоения.       — Получается?       — Скорее да, чем нет. Однако всё равно чего-то не достаёт, — задумчиво протянул Алистер.       — Оценки стороннего наблюдателя, возможно?       — Нет. Уверенности, что всё получится.       — Хочешь, скажу правду прямо сейчас? — предложил Роберт.       Алистер спустился вниз, и теперь они находились на одном уровне. Задирать голову не приходилось, глаза — напротив. Смотри, сколько душе угодно.       Зеркало души, в котором видно отражение.       — Говори, — произнёс Алистер, сжимая ладонь в кулак и едва заметно сглатывая.       — Сразу скажу, что это не лесть. Я не пытаюсь льстить и угождать тебе, расхваливая за несуществующие таланты. Раз мы договорились говорить правду, только её ты и услышишь сегодня. Ты прекрасный чтец, Стэнли, и в роль того, от чьего лица произносишь монолог, великолепно вживаешься, но в спектакле тебе роли не получить, сколь бы сильным не было желание. Нет, нет и ещё раз нет. Ни второстепенной, ни главной. Их раздадут другим студентам, даже тем, у кого нет актёрского таланта, а тебе откажут, не объясняя причин принятия такого решения. Хотя, могут найти недостатки в чём угодно. Как вариант, укажут на твоё произношение и акцент, от которого ты до сих пор не избавился, не желая признаваться, что этот отказ — уступка аристократам, не желающим подниматься с тобой на одну сцену. Всего-навсего.       — Это было очень деликатно, Уилзи, — заметил Алистер.       — Не деликатно, но честно, как я и обещал, — поправил Роберт. — Я признаю, что сонет в твоём исполнении был чудесен. Это признают и преподаватели, но не другие студенты.       — Да. Честно, — повторил Алистер, засовывая скомканную ткань в карман брюк. — Более чем честно. И насчёт деликатности я не иронизировал. Думаю, другие студенты, вроде твоего приятеля Фелшоу, применили бы иные формулировки. Ты прав. Не стоит тратить время на глупости. Лучше заняться своими прямыми обязанностями и не забивать голову ерундой. Кто под звездой счастливою рождён — гордится славой, титулом и властью.       Он замолчал, так и не произнеся две последние строки. В сложившуюся ситуацию они не вписывались. Роберт понимал это, чувствовал столь же ярко и остро, как боль от ранения. В общем-то, процитированные строки тоже были оружием, и с его помощью Алистер наносил раны не кому-то — себе, напоминая без постороннего вмешательства о происхождении, и о нюансах, с ним связанных.       — Кто нет — тот я, — добавил без горечи, но с изрядной долей сарказма. — Что ж, Уилзи... Никогда бы не подумал, что скажу это, но приятно было пообщаться. Теперь я удаляюсь, оставляя беседку в твоём распоряжении. Сомневаюсь, что ты шёл сюда ради выступления невостребованного актёра. У тебя наверняка были какие-то свои дела. Можешь заниматься ими. Я не стану мешать.       — А ты?       — Что?       — Куда ты отправишься?       — Какая разница? — нахмурился Алистер.       — Мне интересно, — признался Роберт, сумев побороть некстати появившееся смущение.       Ему не хотелось выглядеть навязчивым. Но, кажется, бесконечными расспросами и попытками завести разговор он добивался противоположного эффекта, порождая недоумение у собеседника.       Алистер посмотрел с изумлением, многозначительно хмыкнул.       — Я собираюсь посетить конюшню.       — Зачем?       — Зачем ещё туда можно пойти? Разумеется, я планирую ограбить лошадей и отобрать у них сено. Буду с аппетитом поедать его, закрывшись в спальне, пока никто не видит. Уилзи, с каждым разом твои вопросы всё глупее и страннее. Признаться, я боюсь с тобой заговаривать, поскольку не представляю, чего можно ожидать от этой беседы. Надеюсь, теперь, когда я удовлетворил твоё любопытство, ты разрешишь мне пойти туда, куда я собирался. И не станешь уточнять, сколько сена я хочу унести и какую именно лошадь ограбить.       — В Норидже у тебя были лошади?       — Таких, как здесь — нет.       — А какие были?       — Только пони.       — Тогда почему на соревнованиях дортуаров ты неизменно становишься лучшим из наездников?       — Не знаю. Наверное, талант.       — И фехтование?       — Да, тоже талант. Естественно, что прежде, до появления в Харрингтоне, я им тоже не занимался. Мне кажется, или у тебя ко мне немало вопросов? Чем это вызвано? Объяснишь? Или ты не отвечаешь на вопросы, а только задаёшь их?       — Ничего не изменилось, — признался Роберт.       — То есть?       — Я сожалею о предвзятом отношении и о том, что мы не друзья.       Я сожалею.       В последнее время эти слова стали девизом его жизни.       Сожалел.       И пытался исправить, понимая, что конечный результат не всем придётся по вкусу. Как и всегда. Но разве могло быть иначе? Он не знал ситуаций, в которых абсолютно все люди, без исключения, остаются довольны и счастливы.       — Это странная идея, Уилзи.       — Странная, — согласился Роберт, — но весьма настойчивая.       Алистер кивнул.       — Я подумаю, — произнёс пространно, ничего толком не поясняя.       — Над чем?       — Над твоими словами.       — И?       — Пока не знаю. О дальнейших действиях сообщу позднее, если смогу прийти к единому решению, а не сотне разрозненных.       — Хорошо, — отозвался Роберт.       Алистер не ответил. Он, немало удивлённый недавними заявлениями и на фоне этого несколько озадаченный, поспешил удалиться из беседки.       Подумать, как и обещал.