Черным на ключице

— Ты… — сипит безжизненно, хотя могла бы кричать, обязана почти, так, чтобы в голос, до хрипа. — Да как же ты… Фред смотрит матери — может ли он её так называть теперь? — в глаза, пристально, холодно. И перед ней разом сидит не мальчишка, не тот баламут, и не тот, что превратил медведя Рона в акромантула. Молли смотрит своему ребенку в глаза — ей всё ещё не верится, что её кровинка, её плоть от плоти… Молли смотрит сыну в глаза — и ей страшно: он не боится её, не ждёт одобрения, не ищёт поддержки. Её мальчик сидит напротив, потерянный отныне навсегда. Они оба знают, что такой вердикт Родовой Магии мать семьи Уизли принять не сможет. — Что я? Что я, мама? Тебе меня не в чем винить — я сделал всё, чтобы брат никогда не узнал правды. И где мы чуть не оказались? В бездне? Едва ли не глубже. — Как ты объяснишь это всем, Фред? Что скажешь? — Никто не пойдёт против Магии, мама, — облизывает губы, не желая говорить следующие слова, не желая давить на больное. Вздыхает, выдерживая выжидающий взгляд: — Малфой Пожиратель, сын Пожирателя, чьё поместье превратили в Ставку — и погляди, где он сейчас? Я знаю, что ты скажешь — он пара Героя. А сестры Патил? Они тоже связаны. И Фред не врал — после победы над Волан-де-Мортом многие из тех, кто прятали метку — вскрыли её: Рон и Лаванда, Невилл и Гермиона, Драко — уже даже не Малфой, Мерлин великий, — и Гарри. Фред не знал точно, но говорят, что злой профессор зельеварения тоже нашёл таки своего соулмейта. Поэтому многие на известие о том, что близнецы Уизли — пара, лишь пожимали плечами, говорят — «так суждено». Даже Анджелина ответила легко, сказала: «Ведь вы же неразлучники». Словно так и надо. Так надо Магии, и спорить с этим почти никто не хотел. Но Молли Уизли сидела напротив, сцепив пальцы в замок, кусая губы и Фред знал, прекрасно знал, о чём она будет просить. Знал, и видит Мерлин, не собирался выполнять её просьбу. — Отпусти его, Фред. Из вас двоих именно ты… — Обреченный? — Порченый. Слово — словно ладонью наотмашь по лицу, как сделали бы магглы, словно в него Круцио попало, и он теперь корчится. Молли даже не раскаивается в сказанных словах, и от этого — не больнее, нет, — горше. Только и всего. — Нет, мама, — опускает глаза на миг, словно ему вновь десять, и он виноватый шкодливый мальчишка — у Молли в груди печет и клокочет, и она вдруг в одну страшную секунду понимает — она его теряет. Между ними падает стена, и они стоят по обе её стороны — не принятый и не принявший. Фред вдруг усмехается: — Я бы отпустил его, правда. Я очень-очень старался и делал бы это дальше, но, Мерлин, когда он все знает — и он рядом. Когда он побывал в моих руках. Когда есть надежда, что умирая, я буду видеть его глаза… Мама, видит Магия, я бы хотел его отпустить — но пока он сам не уйдёт, я уже этого сделать не могу. Молли роняет слёзы, она хочет обнять себя руками и зарыдать, забиться раненой птицей. Правы были злословы, когда называли её курицей — как в воду глядели. А ведь она должна была знать, должна была… В её голове вдруг промелькнула страшная шальная мысль: «Лучше бы никто Фреда спасти не смог». Молли задерживает дыхание, пытаясь не закричать. Фред хмыкает горько, словно мысли её прочитал. — Знаешь, в чём твоя проблема, мама? — близнец вдруг встал и улыбнулся. — Ты никогда не умела нас понимать. Мы всегда были позором, всегда — недостойны. Прости… он меня любит, мам. Прости… Молли замирает вся и думает, что будто постарела на десяток лет, пока спина её сына всё удаляется, скрываясь за дверью. Она знает — они оба знают — что это был последний раз, когда порог этого дома переступила нога её мальчика. Её мальчиков. Она всё-таки их потеряла.