Никогда не сдавайся

— Я здесь вырос. — Рик не позволил тишине затянуться, хотя и не ожидал, что продолжать вести такой непривычный разговор будет просто. Ведь даже не видел идущего за ним вечно молчаливого собеседника. Но свиста ветра, или шелеста травы, или даже стрекота саранчи не хватало, чтобы не чувствовать напряжения. — Всегда предпочитал природу полису. В Нью-Йорке такой красоты нет… — А здесь и говорить больше не надо было. Любой бы согласился. Трава, сочная, ярко-зеленая, возвышалась над землей на добрый метр, и ног Рик почти не видел. Иногда вдоль узкого высушенного рва встречались и высокие камыши. Тогда приходилось замедлять ход, чтобы протиснуться между крепкими, близко растущими стеблями. А он отвык уже. Давно здесь не ходил, но дорогу помнил. И потому вел за собой уверенно. Свежий воздух не только сбивал жару, но и по-своему освобождал: Рику даже не приходилось задумываться, что говорить, он просто коротко озвучивал мысли. Но не был пока готов делиться воспоминаниями. — Ничего не меняется, — тихо сказал, скорее, самому себе и улыбнулся, когда разглядел за покрасневшей в свете закатных лучей зеленью цель их прогулки. Трава здесь росла многим реже: не ковром уже, а мелкими кустами. Рик отодвинулся, чтобы парень не стоял за спиной, и даже так — краем глаза — увидел, как он, забыв обо всех сомнениях, с удивлением смотрел на поляну. Вокруг старого раскрошенного почти до основания фундамента и даже кое-где на нем росла земляника. Немного совсем — сезон еще не наступил, — но горсти две точно можно было собрать. Теплые, как и этот вечер, воспоминания о детстве грели Рика изнутри. Сделав всего пару шагов, он наклонился к первому кусту и аккуратно сорвал краснобокую ягоду, попробовал. И даже глаза закрыл от удовольствия. — Угощайся, — предложил он, но в глазах парня опять появилось недоверие. Чуть дрожащими пальцами он потянулся к ближайшему кустику, медленно и неуверенно. На Рика больше не смотрел. Повертел перед глазами крупную — с ноготь безымянного — землянику и улыбнулся. Только грустно улыбнулся. И Рик не сразу понял, почему. Все внимание поначалу опять сосредоточилось на руках, длинных и тонких пальцах, расчерченных грубо зашитыми старыми ранами. Не стоило труда понять: кто-то себе цель поставил изуродовать. Не наказать даже. И он невольно задался вопросом, глядя, как чуть дрожат у парня пальцы: «неужели еще чувствует?». Но озвучивать не стал. Сколько лет с его ранения прошло, а тоже до сих пор ни на миг не забыл. — Не думал, что когда-нибудь… — неожиданно начал парень, но хмыкнул и затих. Положил плод на язык и блаженно закрыл глаза. — Спасибо вам. — Хватит этого «вы», — не выдержал Рик, в сотый раз почувствовав неловкость, — лучше зови меня по имени, — и тут же вспомнил, что его ни разу так и не сказал. — Рик, — но парень лишь безразлично кивнул, так и не решившись в ответ назвать свое. Опять, пусть только на секунду, но зажался. Ощутимый получился шаг назад. Только теперь это не злило — задевало. Чуть-чуть. И, к счастью, недостаточно, чтобы что-то сказать. — Правда, спасибо… За такое отношение… — сказал вроде и искренне, но Рик видел: огонь в глазах опять исчезать начал, как солнце перед бурей. — Что бы ни было дальше… — Дальше? — но парень вопрос будто даже не услышал. — Я правда благодарен. Никто еще за… никто не обращался ко мне, как к человеку. Давно… И ваши… твои слова, они… — парень запинался, но не краснел и на закат смотрел так, что уже без былого восторга. Как будто прощаться собирался. По скупой мимике толком тоже не разобрать было эмоций, лишь брови почти соединились к переносице. — Но одиннадцать лет — это слишком много, чтобы… И тогда Рик понял, о чем важном забыл сказать. Выходит, только подразнил свободой, которую парень, несмотря ни на что, не мог не хотеть. А помочь по-настоящему, а не мелочами, так и не помог. — Шесть. Это ведь была случайность? — спешно проговорил Рик, но парень смотрел на него, не понимая. — В реестр происшествие занесено, как несчастный случай. Мне помогли, так что ты… — Зачем? — грубее, чем можно было, спросил парень. И даже без намека на благодарность. Как будто до этого нашел себе честное оправдание, а теперь — когда понял, что появился шанс — просто испугался. Совсем отвык от нормального человеческого отношения и думать тоже отвык. И верить. Правда. Вот когда Рик понял, что не за перспективы будущего был благодарен ему парень, а лишь за то, что он хотя бы попытался починить сломанное. Не более. А он-то понадеялся, пусть и наивно, что смог теми словами что-то изменить. Только так в жизни не бывает. Недостаточно одних слов. Парень выпрямился и как-то странно, будто не ожидая ответа, спросил: — Зачем помогать мне? Я не понимаю. — Сложно поверить, что я просто хочу помочь? — Ты выкупил меня из второсортного борделя, — подчеркнул парень и кулаки сжал так, что даже Рик хруст услышал. — Там хорошие люди, когда видят на моей спине клеймо, избивают так, что дышать становится больно, а потом насилуют. Не знал? Не за этим ты туда пришел? Тогда что тебе от меня нужно?! Зачем тратишь на меня деньги и время? Я никто. Враг. Невольник. Зачем спасать мне жизнь, зачем говорить что-то о будущем? Какого черта мы здесь? Чтобы в который раз подразнить свободой? Заставить меня почувствовать себя человеком, наиграться и выбросить?! Парень резко перешел на едкое «ты», хотя и не поспоришь: ни на секунду не забывал свой статус. Но говорил так, будто будущее уже неважно. Будто его нет. Будто опять сейчас попытается себя убить. Понятно было: устал парень от неопределенности, устал хотеть, но бояться хоть во что-то верить. И жить — существовать — так тоже устал. А кто бы выдержал? Рик был в плену, да. Только вокруг таких же, как он, были сотни, и никого не выделяли, ни с кем не играли вот так: как кот с мышью. А здесь все было совсем иначе, и Рик, честно говоря, растерялся от такого напора. Ведь правильные вопросы парень задавал, а он не знал, как ответить. — Это сложно понять, но… — начал, осекаясь. Ведь и сам еще не до конца разобрался. Но парень не мог больше ждать. — Почему ты купил меня? — спросил в лоб, сделал два шага к Рику и остановился, смотря в его глаза так, будто готов был налету поймать любое, еще даже не произнесенное слово. Как в душу смотрел, и Рик не выдержал. Подтянулся к бетонному блоку и сел. Молчал долго, пытаясь собрать воедино физически тяжелые мысли. Понимал, что тот хлипкий мостик взаимопонимания между ними вот-вот разрушится, если он не решится. Но все равно молчал. А парень остыл, видно, понял, что все не так, как он представлял, и сел рядом. Хмурился и часто сглатывал, наверно, сам от себя такого не ожидал. А может, за столько лет и не говорил на равных ни с кем. Кто знает. Рику оставалось только догадываться. Но не сейчас, сейчас нужно было заставить себя вспомнить прошлое. Хотя он ведь и так помнил. Каждую деталь, каждый его брошенный даже мимолетно взгляд. И опять больно стало, как давно уже не было.  — Ты мне кое-кого напомнил… Его звали Лекс… Сколько лет он не произносил это имя? И улыбнулся воспоминаниям так, что глаза заслезились. Никому никогда не рассказывал об этом, даже Джанель. Не говорил, что видел все своими глазами. Выдумывал и сам начинал верить в свою ложь. Всегда отвечал ей, что братьями словно были, но только Стив знал правду: после возвращения Рик проговорился в баре за выпивкой тогда еще незнакомцу. Не смог больше держать в себе. А сейчас воспоминания и без алкоголя резанули в разы сильнее. Лексу достаточно было только случайно прикоснуться к нему, только заглянуть в глаза, и мысли заканчивались. И желания забывались. Все, кроме одного. Даже сослуживцы не знали, хотя, может, догадывались. Но они никогда не позволяли себе ничего больше взглядов и прикосновений, неловких, несмелых, неуверенных. И Рик многое бы отдал, чтобы вновь их почувствовать… Говорят ведь: первая любовь не умирает и не забывается. Он улыбнулся, но так хотел бы ее забыть.  — Мы служили вместе. В одном взводе. И мы с Лексом… были близки, понимаешь? Очень близки. Хотя мне сложно было это признать, я… Боже… — Рик зажмурился и втянул шею. — Я запрещал себе об этом вспоминать. Пытался убедить себя в том, что моей вины не было. Но… Это… случилось шесть лет назад. Помнишь Колорадо-Спрингс? Обычный боевой вылет. Мы получили информацию о подземном складе боеприпасов и нанесли авиаудар… Ты знаешь: у солдат только одна задача — выполнять приказы. Мы не знали, что в городе остались гражданские. А когда спустились для точечной зачистки, увидели только трупы под завалами. Там не было боеприпасов. И оружия не было. И бронетехники. Ничего. Командование знало об этом. Они отправили нас на смерть, но перед этим послали депешу, намеренно используя простой шифр. Чтобы северяне узнали вовремя. И они узнали. Почти сразу после высадки нас захватили в кольцо, и… Это был ад. Погибло больше тысячи гражданских и нас — тридцать два человека. Я знал каждого… И все это только для того, чтобы в новостях день и ночь вещали информацию о том, что северяне «расчетливо и бесчеловечно» разрушили вместе с жителями свой же город ради того, чтобы уничтожить противника. Вот так. И никто даже не задался вопросом, как мы там оказались. СМИ за хорошую плату умело манипулируют общественным мнением… Как всегда… — Из нашего взвода только я выжил. Тогда… мы не ждали нападения, но данные разведки тоже были намеренно изменены. Нас разделили. И Лекс, он… в него попали, когда он меня прикрывал. Очередью по ногам. Солдаты обступали, а я даже пошевелиться не мог. Стоял и вытирал с лица его кровь. Выбираться надо было. Я и думать не хотел, что для Лекса… Хотел взвалить его себе на спину, а он… кричать что-то начал. Чтобы я отпустил, оставил, сам попытался спастись, потому что живыми мы были нужны. А я не слушал, пока он не оттолкнул меня, сорвав со своего боекомплекта оборонительные гранаты. Ничего не понимал, не хотел видеть очевидное. А он все просил и просил меня бежать. Кричал, матерился… пока вновь не начался обстрел. И я послушался его… побежал. Увидел окно в наступлении и… а когда оглянулся… Одну гранату он забросил к обломкам, чтобы отрезать их от меня, но другую… Я бы не смог так на его месте. Я не должен был его бросать, но бросил… Молчание длилось долго, Рик не мог больше выдавить ни слова, зацепившись взглядом за одну точку выше горизонта и вспоминая ненавистное прошлое. На парня не смотрел, в какой-то момент, кажется, даже забыл о том, что говорит не сам с собой. Но быстро стер с ресниц слезы и чуть повернулся, чтобы хоть краем глаза уследить за реакцией собеседника. Думал, презрение увидит. Но тот выглядел все равно что потерянным. Не совсем так, но Рик никак не мог подобрать нужную характеристику. Неважно. Он закрыл глаза и сжал двумя пальцами переносицу, когда парень отвернулся, опустил плечи и сказал уже по-другому. Тихо, будто извиняясь: — Но я не Лекс… — Знаю… Но дело не только во внешности. На твоем месте мог оказаться он. Или я. — парень удивился, на что Рик лишь устало пожал плечами. Пожалел только, что обещал себе бросить курить и не носил больше с собой сигарету. Хотелось хоть чем-то занять трясущиеся руки. — Через три дня я наткнулся на их лагерь и на полтора года попал в плен. И я знаю, что это такое. Тоже браслет, тоже клеймо, тоже отсутствие выбора… Но я не собирался сдаваться. Никогда. И не сдался. А когда увидел тебя… Возможно, это эгоистично: сравнивать нас с тобой и говорить, что мне повезло больше или что я оказался сильнее. Я ведь о тебе ничего не знаю. Даже имени, — Рик улыбнулся, но никакого ответа на это не ждал и требовать тоже не хотел. — Но не могу… не понимаю, как можно жить без надежды. Как можно было о ней забыть? Смириться… И ощущение такое появилось, что я должен тебе помочь… это так… цепляет, понимаешь? Не могу я иначе. Иначе все напрасно. Все и так было напрасно. Все, что с нами произошло… Нет, Рик не был уверен в том, о чем говорит. Не мог выразить словами то, что было на душе. Вспоминал, как первый раз парня увидел, как спросил имя. Вспоминал, какими глазами он на него смотрел… Все вспоминал, что успело произойти. И страшно становилось. Как можно было просто сдаться и перестать быть человеком? Но парень эти мысли трогать не стал, зацепился за другое — более простое и однозначное. — Полтора года? — Рик только кивнул: значит, не только он умел вычитать и складывать. — Как? Ведь обмена пленными за всю войну ни разу не было, а ты… — Сбежал. Мы тогда завалы раскапывали. Я слышал, что ожидается второе наступление. И вряд ли наши учли тот факт, что на месте разрушенной базы работала почти сотня военнопленных. Один из офицеров самодовольно заявил, что нас здесь свои же и похоронят, если мы не успеем откопать для них всю взрывчатку, и ляпнул, что по всему периметру для наших расставлены звуковые ловушки. Так что шансов выжить или, тем более, освободиться не было. Думаю, они с самого начала хотели оставить нас там. И пришлось выбирать. Мы подстроили обвал, чтобы похоронить меня под ним. Чтобы появилась возможность сбежать. — Но браслет… — продолжил парень, забегая вперед. Хотя Рик был уверен, тот уже обо всем догадался и ждал только подтверждения. — Ты ведь знаешь, для чего нужен эломин, — парень кивнул. — И знаешь, что эти браслеты просто так не снимаются. Все пытались… А с маяком я бы далеко не ушел. По ним только за нами и следили: людей у них, как и техники, было мало. Ничего больше под рукой не было, только лопата, и я… — Рик по вертикали рассек ребром ладони воздух. — Крови много было, но мне не дали умереть. Наспех парни перевязали, как могли. Оставалось только пробраться за периметр… проползти, стараясь не выть. И не потерять сознание, пока солдаты сбегались на грохот. Наверно, мне просто повезло… Боль была дикой, никогда такой не чувствовал. Но я успел… — Потом меня наградили, государство и операцию предложило, и такие возможности предоставило, что… Чтобы лишнего не рассказывал. По всем каналам меня с таким вычурном пафосом называли примером мужества и доблести… героем, но, знаешь, я им не был… Ни героем, ни патриотом, ни борцом за справедливость. Мы все всего лишь убийцы. Это страшно признать, но это правда. Я через три месяца войны перестал считать трупы. Враги-враги… все так говорили, но легче не становилось. А потом гражданские. Да, тогда я мог найти и этому оправдание: мы же не знали. Но в тот день, когда речь шла о сотне пленных и тех из наступления, кто окажется в первых рядах… Я сделал это не только для того, чтобы предотвратить очередную бойню, не только чтобы предупредить о ловушках. Я хотел бы сказать, что готов был ради них на любую жертву. Но это ложь… Я просто очень сильно хотел жить. И… и так боялся умереть там… Боялся безымянной могилы… Хах, — Рик неожиданно рассмеялся, совершенно неестественно. Поджал губы и сцепил в замок замерзшие руки. — Ты теперь обо мне знаешь больше, чем… — «Джанель» хотел добавить, но не смог. Хватит. Достаточно. — Ладно, неважно. Я проголодался. Ты, наверно, тоже? — быстро и отрывисто спросил Рик, но ответ ему был не важен. Поднялся, отряхнул брюки и, немного дергаясь, стал быстро набирать в ладонь землянику. И жалел, очень жалел о том, что вообще открыл рот. Не стоило рассказывать такое незнакомцу, о котором так ничего и не узнал, тому, кто так и не доверился в ответ. Опять Рик горький осадок почувствовал, привкус разочарования. Злиться начал на себя и головой замотал, прогоняя вшивые мысли. Хотелось встать напротив какого-нибудь дерева и вправить мозги на место. И намеренно старался не смотреть на парня. С усердием выискивал среди зелени красные ягоды, хотя слабым было занятие, чтобы отвлечься. Но не останавливался, стараясь не выглядеть бессильным, и без того ничтожеством себя чувствовал. Остановился, только когда перед ним тень выросла, и нехотя глаза поднял. Парень смотрел настойчиво, с пониманием и сожалением, но не жалостью. А потом, сглотнув и чуть прикусив губу, немного пугливо протянул руку: — А меня… Арон зовут.