Зомби и всё, что с ними едят

Наш мир очень изменился. Конечно же, ни для кого это не новость, ведь прошло уже четыре года с начала новой эры. Эры, когда уже не люди - властелины мира, и даже не боги, потому что оные покинули этот мир уже давно, оставив никчемное человечество на растерзание друг другу. Мёртвые ели живых, живые ели себе подобных, все вокруг упивались болью. В этом новом мире не было богов, мертвецы заняли их место. Вы думаете, не было сумасшедших, которые бы молились на них? Конечно же, были, ведь людям, особенно в экстренных ситуациях, нужно во что-то верить. Верить в то, что сильнее них самих. Так почему бы не поверить в мертвецов? Они если и не сильнее, то количеством задавить точно могут. Бонни знал таких, более того - у одного из этого "культа мертвых душ" он отобрал себе место для жизни. Его любимое логово, крысиная нора, в которую мужчина стаскивал всё, что мог. Когда-то это был бункер, и оснащен он был на случай то ли бомбардировки, то ли вторжения инопланетян, черт пойми, что там болтал этот городской сумасшедший, прежде чем начал говорить Бонни и убедил его в божественности мёртвых. Мертвецы - наши боги. Они те, кого мы уважаем и кого без содрогания сердца не вспоминаем. Те, на похороны которых тратим последние деньги, те, которым в гроб запихиваем их любимые вещи, даже если стоят они целое состояние, на которое можно жить не один год. Мы любим мертвецов порой больше, чем живых. Мы любим бога больше, чем собственное дитя. Так почему бы не убедить в своей философии того, кто готов похоронить вместе с собой такое стратегически-важное для выживания место? Всё же, Бонни, единственное, на что ты способен - это говорить. И в тот раз ты справился на все сто процентов. Жалко только, что в этот раз не сработало. Лежа на холодном полу, не в силах подняться. Думая о том, что в любимой норе на полу есть мягкий ковёр, не говоря уже о нормальной кровати. Думая, что впервые в жизни не хочется говорить, смотря на уходящего и захлопывающего личную клетку мужчину. День за днём, час за часом, минута за минутой, Бонни думал, думал, думал, потому что на иное не хватало сил. Он слаб и беззащитен, как птичка в клетке, а у его личного хищника имеется с собой ключ. День первый: Аппатия. День второй: Безвыходность. День третий: Хочу печенья. Он вылез из своей камеры только на третий день, до этого всего лишь позволяя за собой ухаживать. Рука болела, задница ныла, а душа требовала покричать в лесу. Да вот только едва ли это осуществимо в случаях, когда любой лишний звук может привлечь за собой ораву мертвецов. Кажется, за это время он научился создавать некоторые новые маски, которые примерял каждый раз, как видел Клайда. О да, мужчина упивался этим видом. Он жадно поглощал жалобные вскрики, умывался слезами, упивался страхом и мольбой. Он наслаждался всеми чувствами, которые Бонни с каждым разом демонстрировал. Он приходил в восторг от всхлипов, когда прижимал к холодной стене и измывался над беззащитным телом. Он буквально пожирал его, как самый изголодавшийся по плоти мертвец. На минуты, часы, он становился Богом, властителем мира, маленького, размером всего лишь с тюремную камеру, он становился тем, на кого молятся, кому преподносят в дар жертвы, невинных девочек и мальчиков, кому бьют поклоны в ноги и вылизывают ботинки. Жестокий, грубый, беспощадный Бог. На это короткое время, когда Клайд приходил к Бонни, торговец понимал того сумасшедшего, который молился на мертвецов и жаждал смерти от их рук. Бонни ждал, когда же его убьют, когда Бэрроу высушит его или же сожрёт целиком, не пережевывая, а потом Клайд уходил, и он вновь думал о том, как же чертовски хочет жить, цепляясь за остатки жизни, как за спасательную соломинку. А потом он выходил из камеры и примерял новую маску. Кажется, он даже ухитрился подружиться с местными детьми, по крайней мере, любопытные ребятишки не сторонились торговца, как рассадника чумы. Он был дружелюбным, он был милым, он был безобидным, но он не был своим. И ощущал он это крайне остро. Собственно, ему казалось, что он вернулся домой, где все друг друга любят, а Бонни только наблюдает со стороны за семейной идиллией. Он подумал, что все они намного лучше смотрелись с простреленными головами. Он их не ненавидел, нет. Он просто подумал, что это очень красивая смерть. А потом стащил из заначки пистолет. Но когда пришел Клайд, подумал, что у его виска он будет смотреться намного красивее, чем во рту Бонни. И спрятал оружие под матрасом. Когда же пришлось помогать на кухне, Паркер вспомнил о запасах, спрятанных в его норе, и предложил выбраться за ними. Он подумал, что может быть этот жест покажет, что он чист перед ними - он продемонстрирует им своё логово и поделится припасами, но кажется, "семья" только еще больше насторожилась. А Клайд, его "Бог на час" в вечер перед поездкой впервые не пришел. Кажется, мужчина сам не понимал, чего жаждет. Он хотел Бонни, прячась за мыслью, что он хочет его боль. Но ведь Бонни не глупый, Бонни всё понял. Бонни понял и начал клепать новую маску.

***

Серые бетонные стены изолятора, служащего ему комнатой, нестерпимо давят. Клайд лежит неподвижно и старается не моргать, бесцельно созерцая потолок. Жители базы уже улеглись, не спят лишь дежурные, мужчина слышит периодический треск рации, информирующий о пересменке. Ночь на удивление спокойная, но это зарождает в груди неясное чувство тревоги. Почему Клыки медлят с ответным ударом? Готовятся? Внизу живота ворочается холодный липкий страх, парализующий тело. А что, если они собирают силы и ищут союзников? Сможет ли Клайд сдержать удар и спасти семью? Возможно, стоит увести всех сейчас? Нет, глупости. В пути напасть на них будет куда проще, на открытой местности преимущество за большинством. Крепкие же стены базы дают реальный шанс отбиться от противников, даже если их больше. Главное, вовремя заметить... - Зак, доложи обстановку, - Бэрроу, наконец, сбрасывает с себя оцепенение и берет в руки рацию. - Все чисто. Отдохни, Клайд, - отзывается парень. Клайд бы и рад расслабиться, но с самого появления Бонни он напряжен, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Он не знает сна и покоя, он медленно сходит с ума и играет лишь дьявольскую музыку. Каждую ночь его рвет на части, разбрасывает осколками по Вселенной, и есть лишь один способ собрать себя воедино. Бонни Паркер. Маленькая хищная лисица, вынужденная изо дня в день соединять паззл его души, используя собственную боль вместо клея. Жгучее чувство вины заставяет Бэрроу подняться с постели и нервно закурить, меряя камеру шагами. Чертов мальчишка пропитал собой собой воздух, даже крепкий запах дешевого табака не способен стереть из атмосферы его присутствие. Он везде - ноет в подреберье, впивается в кожу стекловатой, сжимает окаменевшее сердце. Почему именно этот пацан? Его крики действуют на мужчину как адреналин, он понимает, что ходит по острию ножа, но не может остановиться. Хватит. Хватит. Хватит, - твердит себе Клайд, но с наступлением сумерек забывает о собственных запретах. Тьма вымывает мораль, а безмолвные звезды не способны раскрыть его тайну. Сегодня Клайд пересилил себя. Почти. Бонни предложил забрать продукты из своей заначки, но можно ли верить словам перепуганного звереныша? Бэрроу чует подвох, но понимает, что в этот вечер ему лучше оставить парнишку в покое. Эдакий жест доброй воли. Или боязнь предательства? Не станет ли жестокая забава причиной чьей-то гибели? Только я в ответе за это. Утром мужчина оставляет базу на Нормана и в сотый раз проговаривает инструкцию: он не возьмет с собой никого, кроме самого барыги, так безопаснее. Если уж кому-то и умирать, то ему. Я заварил эту кашу. Бонни опасливо забирается в старенький минивэн следом за Клайдом и не произносит ни слова. Разговор не клеится и тогда, когда они выезжают на трассу, все общение сводится к сообщениям, куда ехать. Холодное ноябрьское утро скрадывает шелест шин, рваный утренний туман стелится по дороге обещанием близкой зимы. Пятое Рождество после смерти мира. Наверное, пора вводить новое летоисчисление: новой эре - новый старт... Итак, идет пятый год от Великой Катастрофы. Клайд Бэрроу паркует автомобиль в кустах и прикрывает его ветками. - Дальше - пешком, - коротко поясняет он своему спутнику и, подумав, добавляет, - Надеюсь, ты взял ту пушку, что стащил из оружейной? - мужчина усмехается, - Конечно, я знаю об этом. Знал с самого начала. Все оружие числится в журнале, Кэтрин проверяет его каждый вечер. Вычислить воришку было не так уж и сложно, - он внимательно изучает реакцию Паркера, - Надеюсь, ты понимаешь, что без меня - ты труп. Впрочем, если хочешь меня убить - это отличный шанс. Посмотрим, кому из нас повезет, - Клайд демонстративно поворачивается спиной к торговцу и шагает в указанном ранее направлении. Бонни идиот, если решил, что может увести пистолет на его собственной базе. Бэрроу никогда не был дураком и предвидел подобный вариант, но неизвестная сила заставила его соврать Кэтрин, что он сам позволил новенькому взять ствол. Решение безумное, но Клайд хотел, чтобы Паркер имел возможность простелить ему башку. То ли в знак искупления, то ли из опасения свихнуться окончательно при отсутствии минимальной угрозы, но Клайд осознанно шел на риск, позволяя парню играть в свою маленькую игру. Голые деревья вонзаются в серое брюхо неба голыми скрюченными сучьями, пасмурное осеннее утро застыло в ожидании слякотного дня. Клайд осторожно двигается по лесу, иногда останавливаясь и прислушиваясь к звукам, но громче вороньих криков стучит только его сердце. Клайд ожидает пулю в спину от Бонни. Раз. Два. Три... - Сзади! - он не выдерживает и оборачивается ровно в тот момент, когда из-за дерева выныривает ходячий, и на автомате нажимает на курок. А потом еще раз. И еще, - Не стой столбом! - он слегка встряхивает паренька, подлетая к нему и всаживая нож в гнилую плоть. Разбуженные мертвецы стекаются на звуки и медленно приближаются неуклюжим отрядом. Черт. Штук 15...

***

Бонни считал, что может перехитрить всех. Нет, он не обманывался и не воспринимал себя, как бога лжи и лицемерия, отнюдь. Мужчина, не смотря на всю свою странность, в принципе осознавал и очень логично оценивал как свои силы, так и силы своего противника. Он был хорошим стратегом и тактиком, и да, именно осознание собственной никчемности и неспособности противопоставить противнику какой-либо силовой метод, что именно сейчас было едва ли не главным способом выжить, помогало торговцу держаться на плаву всё это время. С какой стороны и к кому подходить, что говорить, как смотреть, как улыбаться - всё это он не только просчитывал наперед, но и отлично импровизировал. Да вот только... Видимо, что-то его способ начал сдавать в этом сумасшедшем мире. Люди - поломанные игрушки, а управлять марионетками с изорванными нитями и оторванными конечностями - занятие, надо сказать, глупое. Кукловод, бесчувственный кукловод, только сейчас понял, что прежде чем играться своими куклами, их надо починить. - Конечно же ты знал об этом, - заплатка, одна, вторая, накладывается там, где не хватает ткани для обычного шва. - Если бы ты не узнал, что я стащил пистолет, ты был бы плохим Боссом, - чтобы пришить заплатку, сначала нужно поработать иголкой, а это занятие не из самых приятных. Наверное, если бы игрушки были живыми, они бы в этот момент плакали. Наверное, если бы были живы.. Бонни улыбается, а после тут же стирает свою глупую улыбку с лица. На самом деле, он не считал, что должен заводить разговор. Конечно же, за время поездки они могли бы обсудить экономическую систему Греции или же экологию и как на неё влияют горы трупов с непонятным вирусом внутри, но Паркер откровенно не видел в это смысла. Наверное, впервые он считал, что молчание - золото. И не прогадал, потому что Клайд всё это время был напряжён, словно излишне натянутая струна - вот-вот и лопнет, вмазав прямиком в глаз. Когда же мужчины выбрались из автомобиля и вопрос был задан напрямую, молчание уже казалось бы нелепым. А потому торговец продолжил: - Не зазнавайся, Клайд, - он отчеканивает его имя, словно солдат, который обращается к генералу, и это разительно отличается с теми полувсхлипами, полустонами, с которыми он ранее умолял Бэрроу остановиться. Прекрасная маска, кажется, Паркеру она даже пришлась по вкусу. Чуть помедлив, он тише добавляет: - Я стащил его не для тебя, а для се.. - закончить мужчине так и не позволяют, потому что в их прекрасную идиллию врываются виновники всего торжества. Боги нового мира решили помешать минутным откровениям, ну что же, кто они такие, чтобы спорить с богами. А ведь до хранилища, маленькой крысиной норы осталось совсем недолго. Только вот пожалеть о такой заминке Бонни не успевает. Он слегка заторможенно замирает, как Клайд справляется уже со вторым мертвецом. Слегка запоздало, но он таки вытягивает настоящей рукой пистолет, и направляет его... куда-то. О да, Бонни был прекрасным стратегом и тактиком, он отлично распознавал слабости противника, а также никогда не преувеличивал свои достоинства, а еще он более чем хорошо знал, что совсем не умеет управляться с оружием. Будучи левшой и лишившись своей "рабочей" руки мелкая моторика стала чем-то из рода невозможного для мужчины, словно он - маленький ребенок, который едва ли справляется с перебиранием в руках мелких кубиков с буковками. Он с дрожью в руке сжимал пистолет, пытаясь прицельно навести его на хоть какого-то мертвеца, но толку в этом было не много. В результате это закончилось только серией выстрелов, из которых только несколько попало в цель, и то, не остановив зомби, а просто притормозив, так как дырок он наделал отнюдь не в голове. - Клайд! - с ноткой отчаяния, он пытается привлечь внимание мужчины, а после бросается вглубь леса. Ну нет, какой же из него заботливый кукловод, если он позволит каким-то тупым мертвецам растерзать его кукол. Он все еще сжимает пистолет в руке, и постоянно оглядывается, убеждаясь, что Бэрроу следует за ним. Большое ветвистое дерево, бросающееся в глаза своей пышностью, показалось неподалеку, и торговец тут же бросился к нему, откапывая заваленный ветками вход, а после с усилием поднимая тяжелый люк, ныряя внутрь и тут же более спокойно кидая мужчине колкую фразу: - У тебя отец лифтер? Или мертвецы так и не научили закрывать за собой двери? - он фыркнул явно слегка ошарашенному от происходящего Клайду, а после принялся отряхиваться от несуществующих пылинок, осматривая свое убежище. Это была довольно большая комната, разделенная на зону кухни и этакой "гостиной". Она не пестрила шиком и выглядела отнюдь не пафосно и круто - вся мебель в комнате была явно потасканной и довольно древней, об этом говорил и стоящий в комнате затхлый запах - система подачи кислорода работала на износ и просто ждала момента, когда уже наконец-то сможет сломаться и уйти на заслуженный покой, как впрочем, и система подачи воды. Благо, хотя бы генератор, после замены, работал исправно - что Бонни и показал, тут же включая в комнате свет. Всё еще слегка взбудораженный, он начал говорить: - Неплохая крысиная нора, да? - он усмехается, пристально наблюдая за реакцией Клайда, а после продолжает: - Один сумасшедший строил её почти всю свою жизнь, тратя на это все заработанный деньги. А потом в его жизни появился я, - как ни в чем ни бывало, Бонни меряет комнату шагами, оказываясь то перед взглядом мужчины, то за его спиной. - И он начал молиться на мертвецов, пока они не разодрали его в клочья, а чего ж добру-то пропадать? - да, Бонни отлично знал что он хитёр и просто мразь, по чисто человеческим меркам, но ведь... Да, пожалуй, ему никогда не понять, почему люди свои придуманные законы морали ставят выше банального желания выжить. Это ведь совсем не рационально, не по-человечески, ведь природой заложено именно желание спасти себя, а не ближнего своего. Ведь это нормально, а не ваши глупые чувства и мораль. Тем не менее, молчать Паркер не собирается: - Ты был прав, называя меня мразью и гнидой. Ты ведь такой же человек, как и все остальные, - он становится перед Клайдом, совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, а после наставляет на него пистолет. Он думает, что куклам больно, когда их ремонтируют. Он думает, что наверное, Клайд даже не попытается сопротивляться. Он думает, всего секунду, а после продолжает говорить: - Ты видишь безжалостную сволочь, которая думает только о себе и не считается с другими. И ты прав, в этом случае, - холодное дуло прижимается ко лбу Клайда, горячая иголка впивается в тонкую ткань куклы, пронзая насквозь. - Да вот только, разве это плохо - желание выжить? - он задает словно бы риторический вопрос, не давая времени на него ответить. - Скольких ты потерял за все эти четыре года? Десятки или уже даже сотни людей? - он усмехается, казалось бы, совсем неуместно, не отводя от мужчины пристального взгляда зеленых глаз, - а знаешь, что потерял я за всё это время? - вновь спрашивает и тут же отвечает. - Руку. Соразмерно? - он чуть наклоняет голову, он издевается, прокалывая свою куклу насквозь, проделывая в ней всё новые и новые шрамы, чтобы после отремонтировать, заделать дырки, прикрыть их красивейшим слоем ткани. - Интересно, к чему я веду? - коронная улыбка, слегка измененная, специально для него - с толикой привычного для мужчины отчаяния. - Тот, у кого ничего нет, не может это потерять, - он говорит тихо и украдкой, словно боится спугнуть маленького зверька. - Ты ведь бывший военный, да, Клайд? Тебе нужно говорить всё прямо. Ну так вот. Я всё это время наблюдал за тобой и думал. Я вспомнил, как мы впервые встретились и что ты тогда хотел подбить клинья к моей глупой сестрице. Но у вас не сложилось, да? Она красивая, просто куколка. Но, наверное, что-то не то, да, Клайд? - он отрывает кукле конечность, чтобы потом пришить её заново, используя более крепкую нить, и радуется, что кукла не живая и не чувствует боли. - Я всегда нравился людям, с первой встречи они считали меня милым парнем, а после чуть ближе познакомившись, они начинали меня сторониться. Наверное, что-то во мне их отпугивало. Но ты ведь не такой, да? Милый парниша Клайд, мужчина, на которого можно положиться в любой ситуации. Ты изначально на меня странно реагировал. Я не придавал этому никакого значения, но размышляя, всё последнее время, анализируя, я понял, в чем причина твоей откровенной агрессии. Я нравился людям, но они все меня сторонились. Ты говорил, что ненавидишь меня, избивал, но каждую ночь неизменно приходил и кончал от моих всхлипов, - дуло пистолета уже почти горячее, а разговор откровенно затягивается, но, кажется, Бонни уже не знает, когда остановиться и как это сделать, потерявшись в лабиринте собственных мыслей. - У тебя есть твоя "семья", у меня есть только я, при чем, без важного куска собственной плоти. Но знаешь, в чем парадокс? Сможешь ли ты жить со своей семьей, потеряв меня так же, как я смогу жить, потеряв и вторую руку? - он скалится, а после нажимает на курок. - Бааах! - Бонни хохочет, заглушая этим щелчок пистолета, а после вновь говорит: - Я не умею стрелять, но очень хорошо считаю пули, - убирая наконец таки оружие и откладывая его в сторону, Паркер преодолевает расстояние в вытянутую руку, продолжая пристально смотреть в глаза мужчины. - Нам придется переждать, пока тупым мертвецам не надоест шататься вокруг, - говорит он тихо, в нескольких сантиметрах от Клайда, и думает, что куклам, наверное, больно, когда их ремонтируют.

***

Клайд оборачивается на крик и видит, что ни один из выстрелов Бонни не достиг цели. Парнишка в панике палит, куда ни попадя, привлекая к себе еще больше мертвецов. Черт бы тебя побрал! Ходячие подбираются к Паркеру все ближе, тянут разлагающиеся пальцы, чуют его страх, хрипят в стремлении насытиться. У Клайда перехватывает дыхание, глаза застилает пелена. Это его пища, никто не смеет красть с его стола. В голове должна бы мелькнуть мысль, что умри барыга сейчас - все было бы намного проще, но вместо этого внутри разгорается ярость. Нежелание делиться своим фальшивым бриллиантом с прогнившим миром. Как индейцы берегли стекляшки, не догадываясь, что они ничего не стоят, так и Клайд украдкой любуется омерзительным мальчишкой. Разница лишь в одном - он знает, что Бонни дешевка. Знает, но не хочет продавать. - Блядь, - тихо матерится он, тремя прицельными выстрелами снимая ближайших к парню мертвецов, и мчится вслед за ним, - Не умничай, - скалится он, ныряя в нору барыги и захлопывая дверь. Где-то снаружи копошатся ходячие. Они не умеют быстро бегать, но их много. Лучший вариант - переждать, пока они пройдут или хотя бы успокоятся, впав в свое привычное состояние анабиоза. Клайд шумно дышит, пытаясь восстановить дыхание и украдкой разглядывает убежище. Паркер любезно рассказывает, как оно ему досталось в очередной раз подтверждая, что он та еще паскуда. Чувство брезгливости борется с облегчением - уберег. Бэрроу злится сам на себя, пытаясь убедить разум в том, что торгаш ему не семья, но... Тогда почему ты так рвался спасти его, Клайд? - Ты был прав, называя меня мразью и гнидой, - почва уходит из-под ног, в животе ворочается неясное чувство тревоги. - Я не священник, исповедуйся кому-нибудь дру... - холодное дуло пистолета упирается в лоб, - Вот оно что, - Клайд криво ухмыляется и с интересом смотрит на Бонни, - Ну, давай. С такого расстояния попадешь даже ты. Смелее. Бэрроу не боится смерти. Нет, конечно, у него есть инстинкт самосохранения, но любопытство пересиливает. Он мог бы выбить пушку из этих тонких пальцев одним ударом, мог бы поднырнуть и повалить его на пол. Бонни не успел бы среагировать, вернее замешкался бы, в этом бывший военный уверен на сто процентов. Он видит как минимум пять способов спасти свою шкуру, но не предпринимает ничего. В какой-то мере происходящее кажется ему даже правильным - зуб за зуб, в этом мире не бывает по-другому. Время стынет и примерзает к циферблату несуществующих часов, Клайд почти хочет, чтобы этот подлый ангел оборвал его жизнь. Отравленный червивым яблоком, что дал ему Адам вместо Евы. Он мучительно жаждет, чтобы горячая сталь раздробила его череп, разнося осколки вины и пачкая ею нору. Смотри, зверек, мне жаль, что я измучил тебя. Мне стыдно. Стыдно. Стыдно. Хочу еще. Бони не стреляет. Ни пистолетом, ни глазками. Ему, кажется, это и ненужно. О, Паркер - настоящая ехидна. Ядовитые слова капают с его языка и прожигают истлевшую душонку Клайда. Звуки впиваются в ребра, да там и остаются. Нутро ноет, не давая сосредоточиться на мыслях. Он слушает проклятую молитву, готовый принять ложь за догму. Готовый боготворить фальшивого идола, понимая, что божок - всего лишь комок грязи. Согласный пить воду из маленьких ладошек, зная, что она отравлена. Смирившийся с мыслью, что цветок смертелен, и все равно срывая его. Это игра, исход которой известен заранее. Партия, в которой карты меняют даже не пытаясь скрыть обмана. Да, Бонни знает, что он мразь. А еще Бонни знает, что... Это неправда. Сможет ли он жить, потеряв Бонни? Палец плавно спускает курок. Ему больше не придется никого терять. Слава богу. Звонкий смех разрывает пространство. Искристый хохот, а не жар стали. Клайд еще успевает подумать, что это последнее, что он слышит на этом треклятом свете. Потом он успевает подумать, что успел закончить мысль. Еще спустя пару секунд он осознает произошедшее. - Я мог бы сломать тебе единственную руку, - морщится Бэрроу , резко хватая запястье барыги, - Но я не стану этого делать, - он разворачивает парня спинок к себе и прижимается сзади, - Мог бы избить тебя до полусмерти, трахнуть или даже убить, - доверительно сообщает он ему на ухо, - Но и этого я делать не стану. Ты мог бы стать частью семьи, жить с нами и не предавать меня, но ты не станешь этого делать. Я хотел бы выгнать тебя, но не могу. Хотел бы спасти семью от тебя, но не могу. Здесь и сейчас я обещаю не прикасаться к тебе, если предав меня, ты не не предашь мою семью, - мужчина вытаскивает из кобуры пушку и, сняв с предохранителя, вкладывает ее в руку Бонни, а затем поднимает ее на уровень глаз, - Не напрягай руку так сильно. Нет, не сгибай, так сложнее, - Клайд наводит дуло на какую-то картину, бог весть как оказавшуюся на стене логова, - Прищурь левый глаз. Видишь мушку? Она должна быть на одной линии с выемкой на конце и посередине нее. Стреляй, - рука парня дергается влево и пуля заседает в золоченой раме, - Против живого у тебя нет никаких шансов, - констатирует Бэрроу, забирая пистолет и вкладывая его обратно в кобуру, - Ты спросил, смогу ли я жить, потеряв тебя. Мне не придется, если научу тебя стрелять. А вот у тебя без второй руки выжить не получится. И да, я хотел тебя, а не Мэри. Ты знал это с самого начала. В этой игре все врут, но никто не скрывает вранье. / Клайд не умеет врать В этой игре проиграют все. / Клайд не умеет проигрывать. Это не игра. / Клайд давно потерял в себе Клайда. Бонни - вот, что возвращает его к самому себе.

***

Мир полон дерьма и единственное хорошее, что в нем осталось - это любовь. Так гласило описание одной из книг, которую Бонни купил на распродаже. Очередные помои, плевок личинок авторов в сердце настоящих писателей. Ирония в том, что сколько бы Бонни не вчитывался в эти книги, понять их смысла он так и не мог. Просто не получалось. Жертвенность, глупость, безумные поступки - всё то, на что шли люди ради другого человека - для Паркера это было словно высшая математика для первоклассника. Он искренне хотел вникнуть в понятие этого чувства, проникнуться оным, ведь именно оно было причиной многих безумств, даже на мировом уровне. Но Бонни только еще раз убедился, что люди - чертовски странные создания. Слагают стихи о чувстве, в котором даже не разбираются. Этому слову нет точного определения, сколько бы ученых его не исследовало, единого мнения, а главное - точного, как аксиома, не существует. А потому, определиться для себя, что же это за загадочное чувство, Бонни так и не смог. Смотря на Клайда, так старательно упивавшегося (не)любовью к Бонни, он, кажется, приходил к своему пониманию. Любовь - это зависимость. Чувствуя спиной широкие плечи, он вспоминал, как всего пару дней назад эти же плечи вжимали его в грязную стенку, пытаясь то ли слиться с ним в один организм, то ли просто размазать по грязным кирпичам, оставив только красное пятно. Слушая всё, что говорит Бэрроу, каждое его слово, он понимал, что любовь - это чертов наркотик. И главный наркоман тот, который всё отрицает. Любовь - это безумие. Предать семью ради кого-то. Предать мир ради кого-то. Продать себя кому-то. Как простую ненужную вещь, которую сдают в отделения для бедных людей. Отдать себя тому, кто возможно в тебе и не нуждается. Те люди, которые позволяют себя любить, как жадные девицы, готовые забрать себе вещичку только потому что она даётся бесплатно, при этом имея дома еще парочку таких же, а может и получше. Мерзкие люди. Любовь - это страсть. В одном флаконе с нежностью. Бонни не мог понять, что испытывает человек по отношению к своему "любимому". Животная это страсть или же безудержная нежность. Хочешь ты этого человека выебать во все дыры или же угостить вкуснейшим глинтвейном и укутать в одеялко, укладывая рядом с собой. Или же сначала первое, а потом второе. Совместить? Так именно это испытывает Клайд? Паркера одолевает любопытство. Ему интересно, если безумные ощущения этого человека можно так описать, и он поворачивается к Клайду и смотрит на того снизу вверх. Высокий, сильный, статный. Всё это он оценил еще раньше, сейчас осталось только убедиться. Убедиться в любви Клайда. Нельзя действовать, не будучи уверенным во всём на сто процентов. Пристальный взгляд зеленых глаз буквально впивается в лицо мужчины, а после плавно скользит по всему телу. Бонни молчит. Впервые за долгое время. Он выглядит растерянным. Делает вид, что растерялся. А потом говорит, упираясь обеими руками в грудь мужчины. - Я выживу, Клайд, - он шепчет, буквально одними губами. - Даже без обеих рук, - он улыбается. И думает, как же долго он клепал эту маску. Не уверен, правильная ли она. - Потому что меня спасешь ты, - усмехаясь, Паркер наклоняется ближе и припадает губами к ключице мужчины - только дотуда ему удалось дотянуться. - Спасешь же? - повторяет он, только уже с вопросительной интонацией, а после обхватывает шею руками. Холодный пластик прижимается к разгоряченной коже, а влажные губы Бонни одаривают своей горечью чужие. - Ты ведь спасешь меня? Спасешь? Спасешь. Да? Спасешь.. - Словно в бреду, он повторяет и повторяет. Покусывая губы мужчины, прикасаясь своим языком к его, он буквально наваливается на Клайда, опираясь о широкие плечи и обхватывая бедра ногами, полностью доверяя мужчине даже поддержание равновесия. Бонни понадобилось много времени, чтобы прийти к едино верной мысли - выживание для него сейчас превратилось в банальное "держись того, кто сильнее". Он не был уверен, что когда-то сможет себе это простить. О, нет, Паркер никогда не отличался моральностью, но и назвать себя шлюхой не позволяла гордость. Он часто пользовался своей миловидностью в целях наживы и замыливания глаз, но никогда не подставлял задницу ради спасения. Наверное, этот мир окончательно сошел с ума, если это единственная возможность выжить. Наверное, Клайд тоже сошел с ума, если будучи зацикленным на спасении своей семьи, позволил себе влюбиться в того, кто без сожаления оставляет после себя руины. Подталкивая мужчину к столу, Бонни после укладывает на пыльную поверхность свой тощий зад, пока настоящая рука на пару с пластиковой пытаются расправиться с одеждой Клайда, суматошно расстёгивая все пуговицы. Проведя ненастоящими пальцами по шрамам на груди мужчины, Паркер прошелся вслед за ними поцелуями. Останавливаясь на секунду, он поднимает на мужчину свой взгляд и говорит: - Считаешь меня подстилкой? - на удивление серьезно спрашивает, а взгляд, до этого полный самоуверенности, пустеет. Маска развалилась. И он, наверное, впервые почувствовал, что такое "грустно". Любовь - это боль.

***

Поцелуй сквозь ткань обжигает ключицу. Руки Бонни обвивают шею, его шепот струится сквозь пелену недоверия. Спасешь же? Это единственная правда, которую он способен выдать, и Клайд принимает ее за аксиому. Он не идиот, чтоб думать, будто Паркер вдруг воспылал к нему чувствами. Это всего лишь очередная сделка - иллюзия любви в обмен на спасение. Неважно. Сейчас это настолько неважно, что кажется смешным. Нежность Бонни - это плата, и законы нового мира позволяют назвать это правильным. Как неконтролируемый транжира Бэрроу стремится потратить все сразу, сыплет ласку вокруг, раскатывает ее по чужому языку, купается в фальшивом золоте. Если бы этот барыга не был человеком, он стал бы миражом. Обманчивым оазисом, что убивает нерадивых покорителей пустыни. - Спасать тебя - все равно, что пригреть гадюку на груди, - он мажет слова по припухшим губам, - Это других надо спасать от тебя, а я спасаю тебя, - Клайд подхватывает Бонни, позволяя ему скрестить ноги у себя за спиной, - Нужно было прикончить тебя еще тогда, - он опускает его на пыльный стол и почти нежно проводит рукой по щеке, - Спасу. Бэрроу кажется, что он сходит с ума. Нет, он знает, что давно уже тронулся умом - это случилось еще до катастрофы. Как и все действующие военные он довольно быстро нашел защиту в подмене понятий, но теперь... Теперь крышу сорвало окончательно. Его семья, люди, ради которых он готов убить любого, защитить их ценой собственной жизни, - они верили ему. Клайд же поставил их жизни на кон, разгуливая по острию ножа. Холодная сталь зеленого взгляда уже не напоминает молодую листву, как много лет назад. Теперь это заточенное лезвие, лишь замаскированное под кленовый лист искусным мастером. Имеет ли он право подвергать всех опасности из-за своей нездоровой зависимости? Ответ очевиден, но без Бонни Клайд не будет собой. Без этого паршивого выблядка не станет и лидера, желающего сохранить семью. Тень делает свет светом. Если яблоко не поедено червями, в нем мало настоящего. Ад нужен только для того, чтоб люди мечтали попасть в рай, а черти всего лишь составляют конкуренцию ангелам. Бонни въедается в кожу, превращаясь в желание быть . Мужчина осекается, напоровшись на тихую интонацию и криво усмехается. - Нет, Бонни, это ты считаешь себя моей подстилкой. Превращаешь себя в шлюху в обмен на безопасность. Подставляешься, решив, что это выгоднее, нежели сохранить нейтралитет, - он внимательно изучает тонкое лицо, жадно ловя эмоции, уже не пытаясь понять, настоящие они или нет, - Я дал тебе выбор. Я обещал не трогать тебя, ты знаешь, что я выполнил бы обещание, что никто бы тебя не выгнал. Но ты жадный ублюдок, тебе этого мало. Ты хочешь манипулировать мной, разве не так? - ухмылка превращается в хищный оскал, - Ты полный кретин, если думаешь, что я не понимаю этого. Но ты еще больший кретин, если думаешь, что я откажусь, а ты сможешь спрыгнуть в любой момент, - он дуреет под поцелуями, закусывая губу и пытаясь закончить мысль, - Сейчас ты напросился сам, но подумай об этом, когда мы вернемся. Сунешься ко мне еще раз, и я больше не отпущу тебя. Слишком долгие и громоздкие слова. Он даже устал их говорить. Оловянные фразы сделали губы тяжелыми, механическими, и Клайд наклоняется к Бонни, чтобы тот смысл олово своим ядом. Онемевший язык грубо толкается в приоткрытый рот, чтобы жадно изучить его. Он расправляется с чужой одеждой куда быстрее - в его распоряжении две настоящие руки. Футболка летит на пыльный пол, следом отправляются брюки с бельем. Нагой, обманчиво беспомощный и такой фальшивый Паркер бесит до дрожи в коленях. Хочется выбить из него хоть одну настоящую эмоцию - неважно какую. Бэрроу замирает, поймав за хвост ускользающую мысль. Вот в чем дело - он так наслаждался его болью лишь по одной причине. Боль была неподдельной. Есть ли в его душонке еще что-то подлинное? Клайду почти интересно. Он проводит ладонью по чужому паху, лаская ствол и, уловив возбуждение парня, резко опускается на колени, чтобы неторопливо облизать головку. Бэрроу поднимает взгляд и изучает реакцию Бонни. Тот выглядит растерянным. Лишь выглядит. Бесит. Неловко и даже смущенно Клайд принимается вылизывать ствол, прижимая язык к пульсирующим венам, обхватывает губами, проталкивает в глотку. Мужчина не знает, чудится ли ему или он, правда, слышит неровное дыхание и тихий скулеж. В какой то момент губы соскальзывают к колечку мышц и, приподнимая Бонни за бедра, он проникает в него языком. Скользит и алчно изворачивается, похабно причмокивает и чуть поглаживает член. - Сегодня тебе не будет больно, - Клайд поднимается и, покрыв пальцы слюной, проталкивает их в Паркера, - Нравится? - он чуть сгибает пальцы, надеясь, что нашел правильный угол. Будет ли удовольствие Бонни таким же вкусным, как и его боль?

***

Удовольствие - обманчивая змея. Кажется, именно она когда-то соблазнила Еву, подарив яблоко. Да, никому не важна остальная жизнь, если сейчас перед носом есть кусочек удовольствия. Люди слабы именно потому, что восприимчивы к таким мимолетным ощущениям. Ведь очень немногие могут отказаться от этого во имя великой цели. И в основном таких зовут теми еще безумцами. Бонни был как раз одним из таких безумцев. Всю свою, пусть и не особо долгую, но жизнь, он был довольно асексуальным типом. Он занимался сексом, но никогда не стремился это повторить. Скорее даже всё это получилось случайно. Он никогда специально не "кадрил девчонок", как впрочем, и не пытался приглянуться парням. Он хотел, чтобы его любили все, без исключения. Любви одного человека ему было недостаточно, поэтому даже после страстной ночи юноша быстро ретировался с глаз долой, чтобы это не перерастало во что-то более глубокое. В том, что у него никаких глубоких чувств не будет, мужчина не сомневался, а вот в партнере он уверен не был. Сейчас же, впервые используя своё тело, как оружие, Паркер кажется, окончательно перестал себя уважать. Уважение к себе где-то по пути к убежищу сожрали зомби. Они как раз сейчас стучаться в дверь - за добавкой. Наверное, на второе им подадут самоуважение Клайда, потому что для оного все действия явно из рода не лучшего, что он делал в своей жизни. Отчаянные люди свершают отчаянные поступки. Это лучшее описание для нынешней ситуации. Бонни хочет выжить, а Клайд хочет Бонни. У них обоих есть товар, они оба - купцы. И всего лишь обмениваются товаром. Это не больше, чем бартер. Кусок мяса на банку огурцов. Лекарство в обмен на пару пуль. Паркер уже и не надеется на что-то хорошее. Он уже давно убедился, что от этой жизни ничего хорошего не жди. Он думает, что, наверное, должен сыграть так, чтобы Клайду понравилось. И чтобы он хотел повторить это вновь и вновь. Он думает, что, наверное, зря это сделал, что мог избавиться от этого раз и навсегда. Здесь и сейчас. Но чтобы поймать рыбу не достаточно закинуть удочку с наживкой, нужно уметь подсекать. Вместе со сладким стоном из губ Бонни, кажется, выходит и его душа. После всей той боли, мольбы закончить всё побыстрее, жалобных писков без доли какого-либо удовольствия, сейчас действия Клайда кажутся просто вершиной блаженства. Он хочет вдохнуть, отхватить кусочек затхлого воздуха, но вместо этого давится собственным вдохом, сжимая волосы мужчины, а после просто расслабленно раскидываясь на столе, вытирая пыль своим телом. Это крысиное логово становится для мужчин какой-то отправной точкой, в которой каждый из них разобрался в собственных чувствах. Разобрался ли? Как место подписания некоего акта о прикосновенности и обмене товаром, оно стало этакой точкой над каждой "і". Да вот только если Клайд окончательно разобрался со своими желаниями, в душе Бонни зародилось сомнение. Для начала он удивился, что у него существует душа, а уже после понял, что с ней творится что-то неладное. Сладкая ночь в объятиях Клайда: в логове, на базе, везде, где мужчины хотя бы на пятнадцать минут оставались одни. Одна за другой. Она повторялась и повторялась. Словно зверь, дорвавшийся до вкусной наживы, словно пустоголовый человек, подсевший на наркотики, Паркер упивался минутами удовольствия. Сладкое вино, вкусный сыр, пирог из амброзии - он не находил сравнения этому сумасшествию. Он пытался вырваться из этого плена, из ловушки, которую сам же и поставил, а потом вечером снова направлялся в комнату Клайда, даже не закрывая за собой дверь. Он хотел, чтобы их увидели. Из желания показать другим, от кого зависит их жизнь, или из некоего странного чувства, которое он ассоциировал как "собственничество". Бонни ждал, когда их засекут. Он провоцировал Клайда везде. Специально. Случайно прикасался, очень случайно шкодил, чтобы на него нажаловались. Он проверял. Себя. Клайда. Он словно ступил на то же лезвие, что и Берроу, но только ходил по нему не осторожно, а фривольно разгуливал, размахивая ногами. На самом же деле Паркер боялся. Он безумно боялся. Не мертвецов. Не людей на базе. И даже не Клайда. Бонни начал бояться самого себя.