Твоя сирень, адресат — тюрьма

«Мам, а ты меня любишь?» — Ерсэль держала меня за руку, а второй что-то печатала Кире, которая уехала в командировку. Мне было шесть, но я очень часто задавала этот вопрос. Просто, хах, это глупое предположение, но я всегда думала, что меня удочерили, хотя сходства с Кирой были просто невообразимые; от мамы-омеги мне досталось только телосложение, которое не соответствует моему доминантному характеру. «Конечно люблю, что за вопрос?» — невозмутимо ответила мамочка, которую я обожала в раннем детстве, потому что верила каждому слову, что мне сказали… И сейчас наивная, только тогда даже дядечке с конфеткой легко бы поверила и села бы в машину, а сейчас уже мозги заработали. «Правда?» — не унималась я, а Ерсэль на мгновение округлила глаза, посмотрев на пришедшее сообщение, а затем через секунду яростно захлопнула ноутбук. Рука мамы резко дёрнулась, и мне даже стало больно, но ей было плевать — её больше беспокоил электронный набор символов, что прислала ей любимая альфа. «Иди, спать… Папа не приедет ближайшие две недели…» — она часто называла Киру папой, чтобы хоть как-то создать для меня образ нормальной семьи, думая, что я вырасту омегой… «Додумала на свою голову» — как сказала она мне по телефону, потому что приехать попрощаться побрезговала. «Но мама…» — добрый, наивный и неиспорченный ребёнок… Как же они этого не понимали? Думали, что я такой и останусь навсегда? А может хотели уничтожить во мне всё хорошее специально, чтобы, когда выгнали из дома, было оправдание «Ты плохая дочь»? Да хрен их знает, только не я… «Спать! Живо! Хочешь снова стоять в углу?!» — сорвалась на крик женщина, в которой я постепенно переставала видеть мать. Что-то сказала, когда в новостях сообщают о погоде? В угол! Уронила вилку на пол? В угол! Нагрубила Кире? Правильно! Получи по харе, шестилетняя девочка, и ходи по школе с синяком! Да… А кто сказал, что омеги не могут быть сильными? Хотя, ну я и сравнила… Шестилетнюю и двадцатилетнюю… Вот так и затухали наши отношения, построенные на лжи со стороны матери и вере — с моей. Я дура, но до сих пор люблю её и Киру… Они ужасные родители, но они «мои» ужасные родители, — никуда я от них не денусь, правда… В этих сырых четырёх стенах нет никого… Никого, кроме меня и другой Киры, которая ничуть не похожа на мою равнодушную мать-альфу, которая наплевательски относилась ко всему, что со мной случалось. Эта Кира настолько трепетна, настолько аккуратна и искусна в моральных пытках, что я уже начала испытывать странное удовольствие, когда она показывала что-то новенькое. — Лиза, а ты знаешь, как пытали раньше в Азии? Не помню точно, в какой стране, но точно там, где были бамбуковые деревья. — Китай? Занятно… Хм, а почему я спокойна? Ах да, точно, мне ведь вкололи какую-то гадость, что меня сейчас так плющит. Совсем забыла. — Впрочем, не важно, так вот… — Кира вышла из угла комнаты, в которой до этого лежала ещё одна девушка, тоже огромная, но не та, что преграждала мне путь в первый раз. — Можно вопрос? — я получила грубую пощёчину, а рыжеволосая уже стала садиться на мои бёдра. — Не перебивай больше, ладно? — я спокойно кивнула. Много в меня этой гадости закачали, раз уж я такая покорная… — Что за вопрос? — Что тебе во мне нравится и не нравится? — будь трезвой, спросила бы «нафиг я тебе сдалась, паскуда?!» или что-то в этом духе, а тут интеллигенцией заделалась, тьфу! — Хм? — холодный палец надавил на мою шею совсем рядом с подбородком, что вызвало какое-то неприятное ощущение. Значит, я буду всё чувствовать, но не буду агрессивной? Жестоко, ничего не скажешь. Чёрт… Буквально… Я не могу говорить… Что там за точка такая?! — Повтори ещё разок, я плохо расслышала. — Сука… Издевается… — Что… — прохрипела я, но горло сразу осипло — и ни звука, будто змейка заболела ангиной… — Нрав… — ну же, договори, и этой садистке ничего не останется, кроме как ответить… — Во м… — ещё гласная, и… — Хватит пищать, мышонок. — Холодные, влажные, хотя… даже склизкие губы коснулись моих, а её змеиный язык заставил открыть рот. Я и раньше целовала ужасных девушек, но они лишь цветочки в сравнении с этой гадиной. — Иначе я тебя съем. — Она вновь надавила на ту точку, только сильнее, и по телу ударила жгучая невыносимая боль. На лёгкие будто упал камень, голос исчез напрочь, а ненавистная мне сука стала смеяться. Кира встала с меня и ушла в тёмный угол. Я хотела вновь закричать, пусть и предыдущие попытки были безуспешны, и мне всунули какую-то грязную тряпку в рот, но может сейчас повезёт? — А… — я стала кашлять, от кашля стало ещё больнее. — Не пытайся: говорить не сможешь больше часа, мне этого хватит, чтобы наиграться, а тебе… — Я услышала, как звякнул металл… Нож? Скальпель? Ножницы? А может… Пила?! Нет, нет… Только не пила… Это ведь… — Эх, уронила, искать нужно, ну ничего. Возьму старую. — Вновь силуэт, позади которого лишь тьма. Это, разумеется, глюки, но мне кажется, что и сама она стала прозрачной, как тьма. Непроходимый, отвратительный мрак, из которого не выбраться. Мне не выбраться. Кира с таким спокойствием стала снимать с меня робу, что я снова начала дрожать, пусть успокоительное всё ещё действовало на меня. Может, это наркотик? На свой немой вопрос я получила лишь жадный, высокомерный взгляд, который означал, что я не имею права задавать вопросы, не могу даже дышать… Вот что значит — абсолютная власть? — Так, что я там говорила про Азиатскую пытку? Точно… — Я увидела блеск в её руке. Металл, только очень маленький. — Человека подвешивали, — рыжий демон вновь сел на мои бёдра, — а внизу было бамбуковое дерево… — металлический предмет коснулся моей кожи на животе… Булавка… Или иголка? Мне это не нравится… — его ствол затачивали и ждали, когда… — она стала медленно надавливать на мою кожу, что казалось вот-вот проколет — и будет больно, но не так, как эта точка на горле… Наверное. — Хм… — она убрала руку и заглянула в мои глаза. Уголки её губ поднялись вверх, и показался голодный оскал, что напоминал животный, только более жестокий и более продуманный для какого-то волка, что руководствуется лишь инстинктами. — Ты ведь знаешь, что бамбук растёт очень быстро? — Капелька пота стала образовываться на моём лбу — значит, всё же успокоительное перестаёт действовать… — И он растёт настолько быстро, что человек спустя каких-то несколько часов висел… — остриё вновь оказалось на прежней точке, — проткнутый бамбуком! — Конвульсии. Боль. Ад. По телу бегала жгучая дрожь, которая пронзала каждую клетку тела. Это ведь просто игла?! Почему так… Агх! — Су… — зашипела я, но по телу пробежал электрический разряд. Как же больно… — Ай-ай-ай, как не хорошо, Лизонька, ругаться плохо. Неужели мамочки не учили? — Мамы… Она сказала «мамочки»?! Она… Эта сука знает о моих родителях?! — Ты спрашивала, что мне в тебе нравится и не нравится? — Я всё ещё сидела на стуле, дрожала от боли, стараясь не прикусить язык, но всё равно… Это ад. — Мне не нравится, что ты такая вольная. Прямо будто ты никому не нужна, вот вообще. Но ты нужна, ещё как нужна мне. Для игр. — Вновь холодные губы, что коснулись шеи. Я бы отдала всё, лишь бы не чувствовать эту тварь на себе… — А нравится мне… — Ведьма чуть отстранилась и положила ладонь на мою щеку, немного потирая мою кожу своими холодными пальцами. — Мне нравятся твои глаза. — Её губы вновь приблизились к моему лицу, я зажмурилась, но почувствовала, как мне раздвигают веки. Блять! Как это больно! А это горло… Живот… Сука! — Обожаю видеть эмоции в них больше всего, — она показала свой язык и лизнула мою щёку… Ровно там, где должна была протекать капелька пота… Ненормальная… — Какие же красивые глаза. — Второй рукой она открыла мой второй глаз… Вновь боль. — Я хочу их себе. — Она поддалась вперёд и нажала на иглу в моём животе. Это ещё больнее! Почему?! Я скорчилась, меня сейчас вывернет… — Упс, извиняй, я случайненько! — Кира вытащила иглу и встала с меня… Облегчение… Хоть и судороги продолжались, но стало гораздо проще… Я хотя бы могла дышать полной грудью. Случайненько?! Случайненько я тебе шкаф на рожу уроню! — Отпу… — Проходили: кашель, судороги, боль. Всё старо, как грёбанный мир. — У меня ещё есть полчаса, пупсик! Пока ты не начнёшь вновь меня раздражать своим грязным язычком, который я с удовольствием использую в конце нашей милейшей игры! — восторженно крикнула она, а внутри всё сжалось… Ещё полчаса этого ада… Только не это… — Рэд, охрана идёт! — послышалось много тяжёлых шагов. Кира цыкнула в сторону и подошла к лежащему телу огромной девушки. Рыжая села на корточки и нажала примерно на ту же точку, куда жала до этого на мне. Значит… Я тоже могу вырубиться?! Великанша вскочила, а Кира что-то шепнула ей на ухо и вскоре подошла ко мне. — И почему всем так хочется нас разлучить? Я чувствую себя ужасно, дорогая! — сраная актриса… Бесит… — Этот взгляд, милая. — Её пальцы вновь оказались на моём лице и заскользили вниз к шее… Я уже почувствовала, что её рука медленно стала сдавливать горло; так больно, что вновь захотелось зашипеть. — Смотри так только на меня, — «демон» надавил на ту самую точку, и я выключилась, словно робот. *** — Элли! Лиза! Лизонька! — мама гладила меня по голове. Такой я и запомнила Ерсэль в детстве, когда ещё не было никаких углов, синяков и прочих наказаний. Её миловидное лицо, волосы, что в солнечном свете казались ещё более яркими и даже прозрачными. А какой у неё был нежный голос, бархатный и мягкий. Я не могла сдержать слёз, всё тело болело, в голове был отвратный звон, а вся давящая обстановка мгновение назад… Эмоции нахлынули бурным потоком, я больше не сдерживала тяжёлые всхлипы, не заставляла себя держать руки при себе. Всё ушло на второй план, когда тёплое человеческое тепло было заключено в мои объятья. Как же мне хорошо… — Ты меня любишь? — вновь этот вопрос прозвучал из моих уст, как почти одиннадцать лет назад. Мама… Ты ведь снова соврёшь, да? Соври, умоляю, скажи, что любишь меня… Я не могу больше жить среди этих жестоких правдивых чувств, что окружают меня в этой чёртовой тюрьме… Я не могу! Выпустите меня! — Ерсэль, нам пора, самолёт через час. А ты иди в школу. — Мама? Мамочка! Куда ты идёшь?! Прошу! Не покидай меня! Мама! — Прости, но ты уже не маленькая… Слёзы, вновь жгучие слёзы. Моё лицо стало гореть от этих солёных капель, что становились всё тяжелее. Всхлипы не скончались и стали сливаться в одну ужасную режущую слух мелодию. Перед глазами я видела, как мама берёт Киру за руку, и они идут по трассе самолёта. Никто не обернулся… Ни разу… Свист самолёта отчётливо доносился до моих ушей, в которых будто вот-вот лопнула бы барабанная перепонка. И чтобы заглушить ту адскую боль, что была во мне, я закричала. Так громко, так отчаянно, что горло вновь болезненно сдавило, и от тяжести звука, нет, — от тяжести своей ноши я упала на колени, которые стали кровоточить от резкого соприкосновения с шершавой взлётной полосой. И следующий крик был сколько не от боли в ногах, сколько от душераздирающего одиночества, что горело в горле так долго, что я уже начинала сходить с ума. *** — Да заткни ты её уже! — белый потолок. Жёсткая койка. Запах лекарств. Медпункт. — Не могу. Это будет уже третье успокоительное, я не имею права. — Ганна? Точно, это она! Но вторую девушку я не знаю, или… — Да сунь ей в рот хоть носок! Лишь бы не… Оп-па! Заткнулась! Видишь, я магией обладаю! — Шторку моей воображаемой «палаты» резко отодвинули, и свет ударил в глаза. Рядом с медсестрой стояла девушка с чёрными длинными волосами, которые не шли ну совсем к её образу. Причёска была явно сделана каким-то стилистом-идиотом, потому что эти прямые локоны… Пусть я и плохо разбираюсь в парикмахерском деле, но то, что натворили на голове охранницы, просто отвратительно выглядит на фоне остального тела. Высокая, тяжёлая громадина два метра ростом и с горой мышц по всему телу. А на шее и носу два больших шрама. Форма охраны чётко говорила о её должности. Но что-то в её фигуре мне показалось очень знакомым. — Поднимай свою жопу и иди на выход, — низкий и грубый голос… Он мне совсем не нравится… В голове вновь зазвенело. Что это за знакомое чувство? Да. Я точно видела эту женщину раньше. Но я не могу вспомнить… — Кристина, это мой лазарет — и я решаю, кому идти, а кому — нет. — Ты не того выбрала к себе в соперники, «Кристи». С моей Ганной шутки плохи: уж она-то натянет твою отвратную рожу на ту часть спины, где она теряет своё благородное имя, пхе-хе-хе. — Лазарет твой, а заключённая — моя. Знай своё место, медсестра. — Она вообще страх потеряла? С превеликой Ганной спорить? Да где это видано?! — Ладно… — раздражительно ответила шатенка и пошла к своему столу… Стоп-э… Ганна сдалась?! Что?! И кто эта Кристина, чтобы запугивать мою любименькую Ганну?! Я ещё больше стала ничего не понимать. Но это ещё пол беды… Всё тело покалывало, особенно в животе, а горло… Я могла лишь издавать нечленораздельные звуки. Эта горилла, ну, точнее, дама, которая хотела запихнуть носок в мой прекрасный рот, стала что-то доставать из-за спины, что очень насторожило. В её руках оказались наручники… Нет-нет-нет! Я не хочу надевать эти штуки на себя! Я терпеть не могу их! Не отнимайте у меня свободу ещё и этими металлическими штукенциями! — На выход, ходячая сирена, — мужичина ухмыльнулась от своей же «шутки», которая ничуть не была смешной. Я посмотрела на Ганну в поисках поддержки и понимания, но она лишь потупила глаза в пол… Кто эта женщина с безвкусным стилем причёсок, если её боится та, которую уважает каждая заключённая этой тюрьмы? Я могла лишь стиснуть зубы и протолкнуться к выходу, но грубая рука схватила меня за плечо и потянула на себя из-за чего я чуть ли не упала. Ганна даже привстала, когда увидела, что я лечу назад, но затем медленно опустилась на своё кресло. — Руки вперёд. — Чёрт… Только не наручники… Пришлось протянуть ладони, не смотря на желание ударить в лицо этой «Кристине». Знакомы всего пару секунд, а уже врезать хочется… Впрочем, чему я удивляюсь? Я тут половине морду с радостью набью! — Извини… — прошептала мне вслед Ганна, а я вновь удивилась. Она впервые просит у меня прощения. Ну, тут два варианта: либо меня сейчас поведут на казнь, либо Ганна изменилась настолько, что даже я не могу её узнать. Кристина молча повела меня по коридору. Девочки, что мыли корпус, издалека стали оживлённо о чём-то болтать, но с нашим приближением стали тише воды… Кто-то из них косился на меня, но по большей части все взгляды были прикованы к моей «спутнице», которая грубо била меня по плечу, если я начинала тормозить. А как мне не замедлиться?! У неё ноги больше! Ей проще! Но всем плевать на мои проблемы… За мыслями я и не заметила, как мы оказались у моей камеры, в которой я прожила приличное количество месяцев. Женщина грубо повернула меня к себе и стала снимать наручники. Я вновь смирилась со своей участью и спокойно, слегка закатывая глаза, стала выжидать, когда с меня снимут эти ненавистные обручи. Не люблю я их — и всё! Я уже развернулась и захотела открыть старую камеру, в которой мне явно были бы не рады, но охранница настойчиво вернула меня в прежнее положение и протянула клочок бумаги. — Рэд передаёт привет. — Я вспомнила… Это она… Боже… Это та девушка, что была с Кирой в первую нашу встречу! Это она! Чёрт! У неё в подчинённых охрана! Что это за… — Будем знакомы, Лиза, — женщина грубо пихнула меня в грудь, и я смогла увидеть, как из-под её тёмной причёски торчит красный волос… Парик… Дверь открылась, я упала на пол спиной, и всё вновь заболело. А эта лыба, что скрылась из виду… Даже не знаю, кого я ненавижу больше — Киру, матерей или эту суку… Ну, давайте определяться!