Ничего обо всем.

Я читал Бродского и плакал. Мне снилось, что в доме под номером N все по-прежнему. Греться в прокуреных подъездах чужих домов, Когда без пяти минут четыре, И руки теплее на половину третьего, лифт будто боров Голос в соноре, да гортань словами опалена. Это все ветер, как подобает проныре, Все шастал над моей развороченой пропастью, И кофе из автомата, двадцать с копейками. Не зальет моей пустоши, по радио новости, У всех по карманам идейки, А я, вроде бы, слушаю. Да, лгал, я же мудак, который вечно чего-то ждёт. Который ищет оправдания там, где след от него уж простыл. Рот улыбается, но что-то чертовски гнетет, Смешным у своих он прослыл. Листовки, красные, белые, слова, несказанные предложения Я тебе бесконечно счастлив, сука, что тебя ничто не печалит. А кофе за двадцать с копейками, кстати, лжет. Он никакой не американо, он не суперкрепкий и успокаивающий, Хотя тебе не до этого. Ладно, наплевать, у меня своё, а у тебя там итак все прекрасно с лихвой, как обычно легко все дается, А кто-то спать ложится без трёх пять утра, а потом над собою Смеётся. Смотрите, какой я придурок. Хотя на последнем дыхании, и в шаге последнем от упавшей вечности, в шаге от того, чтобы не впечататься в асфальт, как потухший окурок. Впрочем, плачет ведь Бродский. Он наебал, сказав, что за дверью нет жизни. Отныне, это просто строки, Просто мусор, если в твоём кретинизме, Как прежде, ничего и не значит. Автомат с тридцати выдал сдачу. И в подъезде без кошек, знаешь, прохладно. Разойдемся давай по-хорошему. Я забуду про самоотдачу. Мне снилось, что в доме N все по-прежнему. И от снов этих больнее лишь. Спасибо. Сдачи не надо. Без твоих рук батареи не греют, знаешь ли. Сдачи не надо.