Мандос

Иногда Вайрэ откладывала гобелены. Тысячи их – и тысячи будут, но изредка бралась она за иглу, чтобы сделать не то, что Эру завещано, а то, что самой себе угодно. Лёгкий кафтан из чёрного бархата покрывала она тонкой вязью серого жемчуга, вкраплениями мелких темных опалов и искусным стежком вышивки тончайшей серебряной нитью. Простая ткань обретала язык, обретала историю – и история была о печали. - Рад ли ты, что тьма покинула Мандос? - Мелькор не тьма – и это тебе известно, - ответил Намо. - Но Мелькор станет тьмой, любовь моя, и будут звать его так все Дети Эру, - Вайрэ сделала ещё стежок. – И не надо обладать даром предвиденья, чтобы знать это. Намо бы поспорил. Намо поспорил бы много с чем. Дай волю ему – и он бы говорил и кричал, и до хрипоты бы спорил. Он бы северной бурей обрушился на Таникветиль, сотрясая её до основания; он бы дымом и пеплом поднялся бы до небес, чтобы даже Отец узрел его; он бы говорил – так долго, чтобы голос потерять, но до того разил бы он нещадно!.. Именно поэтому он не говорил. И воли у него не было. А у Мелькора теперь – была. И он уже победил. Потому что центром будущего шторма была его ложь. Она расходилась волнами, по кругу, и оседала внутри семенами раздора, тянулась к серым небесам проростками лжи и пониманием, что такое ложь; желание исказить правду – хоть чуть посмотреть на неё под иным углом – шло всегда от Мелькора… Намо ощущал в себе прорву карандашных штрихов Искажения. Он жил в коконе самообмана, и понимал Мелькора лучше, чем кто бы то ни было; но он не обманывался насчёт Мелькора. Но ему вновь не велели говорить – а остальные не посмели бы. Ведь Манвэ оставался чист. Легко их король сбрасывал с себя тяготы смертного мира; стекали с него, как вода, все злые помыслы и никогда не касались его. Лишь в вале Манвэ остался ветер космоса, что породил их, в глазах – сверкало Негасимое Пламя, но не сжигало его, а Музыка лилась не в памяти его, но в каждой капле крови. Тяжесть Арды могла давить на его плечи, но ни разу он не поддался сомнениям или ярости, гневу или отчуждённости… Не знал он Искажения. Не знал и не понимал лжи. За это носил он королевский венец с голубым камнем; тот даже не был драгоценным, просто нравился Манвэ. За это выбрал Эру править. Это их и погубит. У Вайрэ закончилась нить. Намо передал ей ножницы и помог сделать красивый узелок. Затем заменил масло в лампе, и свет её вспыхнул ярче. Вся жизнь его – в круге света. - Ты не ответил мне. Ты рад? - Я не знаю. - Ты всё знаешь. Теперь нить была золотая: не то яркое золото, что носил в виде наручей по праздникам Ауле, но то, что любил Ирмо надевать браслетами на руки и щиколотки. Белое золото, светлое, тусклое… - Не знаю, имею ли права радоваться. - Эру даровал тебе возможность радоваться. Используй её, если тебе хочется. Но ему не хотелось. Серебряное и золотое Древа тянули свои ветви к плечам на будущем изящном платье. Ни единого листа не было на них, а птицы лили по ним жемчужные слёзы. Вайрэ шила себе траурное платье. Намо считал дни до неизбежной катастрофы. Стыд – это когда тебе нравится беспросветный мрак. Траурные одежды Намо тонули и растворялись в нём. Холодный воздух и тепло остывающей без привычных ей тепла и света земли наполняли густую темноту вокруг, делали её осязаемой. Дыхание тысячи зверей, что усыпила Йаванна, пряча от тревог и ужаса, слышались в шепоте ветвей бодрствующих деревьев, что вели тихие разговоры о грядущих переменах и смерти. Ни одно дерево в Валиноре не могло жить звёздным светом. Каждый росток здесь завянет, если не найдётся решение – но оно было уже близко, ведь слёзы Ниэнны омывали мёртвые корни Древ. Если Намо закрывал глаза, он видел, насколько они похожи на сухие кости. А опавшие листья в трупном яде Унголиант – на внутренности. На совете валар Намо появился лишь ненадолго. В Мандосе было и без него достаточно забот, и у него не было времени сидеть и думать об и без того предрешённом будущем, когда ужас настоящего накатывал волнами. Души пытались разорвать друг друга. Души боялись друг друга. Матери павших телери проклинали нолдор. Гневные проклятья их именем Эру летели в тех, кого они возненавидели за смерть свою и смерть детей своих. Воины нолдор обнажали тени своих мечей. Их души горели огнём за павших в бою товарищей, и сжигали сами себя. Хрупкие изломанные фэа жаждали друг друга уничтожить, и лишали покоя всех прочих эльфов, что в Чертогах томились. По залам Мандоса текли реки крови Альквалондэ. Усталость впивалась в него медленно. Намо не хотел, чтобы большинство майар видели эту бойню. В грызню он вливался сам, лично. Его руки заглушали голоса; он делал немыми женщин, чтобы не звучало в стенах Мандоса лишних слов. Его слова ставили на место нолдор; их пламя подчинялось, и хватало это хотя бы на то время, чтобы развести первых и вторых друг от друга подальше, а когда бросались искать – переходы Чертогов прятали их друг от друга. Ладони Намо покрывались мясом: и обнажалось ли то своё, или так глубоко погрузил он руки в ненависть между родичами, он не задумывался. И пускай пощады не дождаться поднявшим мечи, но вала станет исцелять и их. Чтобы их истинное наказание началось, когда окрепнут они и затоскуют по телам и звёздам. Намо стянул ткань с головы. Тиски усталости сходили с него медленно, как короста, и за работой он потерял счёт времени. Ему тоже хотелось омыться в звёздном свете. Это была лишь временная передышка. Скоро сядут на корабли одни нолдор. Многие утонут в пучине. Другие станут ненавидеть их через полосу моря… Эти принесут в его Мандос холод. Зла стало лишь больше. Понимал ли это Манвэ, говоря, что обернётся оно добром? Намо до сих пор считал сильмариллы дурным замыслом – из многих худшим. Не должно было их существовать в плоти Арды. Но говорить ему всё ещё не давали; однако скоро дадут, и будет это бессмысленно. Слышался вдали плач. Расцветали новые крики. Намо оставался глух. В сети запуталась сова. Похоже, раньше это было украшение к празднику Первых плодов; лёгкая нежная ткань опутала широкие крылья. Сова в панике рвалась прочь, и дважды оцарапала руку Намо, прежде чем поняла, что он ей помогает. Тогда затихла. - Вот так, всё хорошо, - заговорил с ней Намо, распутывая лапки, которые застряли особенно сильно. – Ты заблудилась здесь, верно? В этих краях никогда не водилось сов, особенно таких крупных. Поблизости даже густых лесов не было, чтобы ей там жить; не было степи, чтобы ей кормиться. Внутреннее чутьё несчастной птицы совсем сбилось, а в ночи не привыкла она спать, чтобы уснуть вместе со всеми сразу. Намо любил сов. Создания прекрасные и бесшумные. Сова взлетела ему на плечи. Гордая, она решила, что сейчас там её место. Когти впились в него, чуть порвали несколько нитей одежды. На алые линии на его ладони она виновато ухнула. - О, я не сержусь на тебя. Птица переступила поближе к его голове, и Намо погладил её. - Все напуганные ведут себя так. Сова принялась чистить перья. Когда она приветственно ухнула в темноту, Намо уже знал, кого там увидит. И всё же сова предпочла остаться с ним, а не перелететь к тому, кто любил её – и всех птиц, чьи крылья несли их по его небесам. - Ты ушёл. Манвэ злился. - Я мало понимаю в свете. Намо насмехался. - Ты должен был нас предупредить. Вала разглядел что-то в траве. - Ты должен был приказать мне вас предупредить. - Этот разговор не имеет смысла? - Возможно. Впрочем, один есть, - Намо развернулся к их королю. – Я видел твои слёзы, но теперь ты в ярости. Искажение тебя коснулось. Манвэ отшатнулся. Если Намо сливался с темнотой, то Манвэ был ей чужд. Даже его белые волосы выделяли его из мрака вокруг. Он медленно покачал головой. - Ты говоришь ложь… - И ты сейчас лжёшь сам себе, - Намо поднял с земли фонарь. В нём ещё осталось масло. – Я никогда не лгу. - Мы просто тратим время! - Успокойся. Тяжёлое дыхание Манвэ разгоняло тишину. Намо это не нравилось, но сделать что-либо он с этим уже не мог. Многие эмоции, что терзали сейчас Манвэ, не настигали его раньше никогда. Вала тратил последние силы, чтобы справляться с ними. - Медленно вдыхай. Почувствуй землю под ногами. Услышь движения облаков. Глаза закрой, чтобы они не видели ужас. Арда здесь. Никуда не делась, - нараспев произнёс Намо. – И говори уже, зачем пришёл. Манвэ понадобилось время. Когда вернулось к ним глухое молчание, сова переступила с лапы на лапу на плече Намо, ласково тронула его клювом за ухо и в два взмаха широких крыльев оказалась в руках Манвэ. Вала растерянно погладил её, словно не замечал до этого присутствие кого-то третьего. Уж его-то она не оцарапает. - Я пришёл, чтобы дозволить тебе говорить. - И о чём мне тебе сказать? - Я… я не знаю… Что ты видишь? Выбери сам. Намо, наконец, нашёл, чем поджечь в фонаре фитиль. В его руках сверкнула искра, а вскоре загорелся крохотный огонёк. Когда Намо перенёс его на фитиль, разноцветное стекло фонаря – тоже праздничного – заиграло яркими бликами, окрашивая светом темноту в причудливые оттенки. Этот фонарь тоже сделали к празднику. Он должен был стать особенно пышным, и примирить семейство Финвэ… Финвэ Намо нравился. Тот, кого называли теперь Морготом, убил его ударом по голове, и эльф потерял часть воспоминаний. Возвращались они медленно, по кусочкам паззла – на это уйдут годы. И пока он был спокоен от иллюзии, что его дети не в ссоре. - Есть в восточных землях место, что зовётся Лосгар. Море омывает его, а будь там свет, то увидели бы ясноглазые эльфы с брега того снег на горах Пелори. Это самое узкое место разделяющего нас моря. Нолдор пойдут там, несмотря на все тягости Арамана, потому что они плохие мореходы. Им хватит сил довести украденные корабли вдоль берега до нужного места, и уже там переправиться на ту сторону. Правда, пара десятков всё равно утонет до переправы. Чернильная вода прятала в себе рифы, подводные скалы и много опасностей, которые легко заметит любой телери, но не эльф, никогда не ходивший могучим морем. Ульмо не открывал нолдор свои секреты, и они всё равно потеряют братьев и сестёр… Но сравнительно меньше, чем если бы плыли над домом Уинен, где лила она нескончаемые слёзы. - И они переправятся? – осторожно спросил Манвэ. - Да, - Намо поднял фонарь выше. – И Феанор разожжёт в Лосгаре костёр до самых небес. И вгонит он всех в трепет. И брат снова пойдёт против брата. Но этого Намо не сказал. В конце концов, Манвэ не спрашивал, переправятся ли по морю все нолдор. А ведь некоторые даже окажутся благоразумны. Арафинвэ Инголдо ещё вернёт в Валинор мир. - Я знаю, чего ты хочешь, - опередил Намо приказ Манвэ, и подошёл к нему, положив на плечо руку. – Ты так наивен, друг мой. В Весне Арды, когда покинул его Мелькор, Манвэ был одинок. В Намо нашёл он отраду – потому что с ним мог часами говорить о судьбе вверенного в его руки мира, и только Намо понимал всю тяжесть ответственности на его плечах. Иногда Намо думал, что Манвэ такого не снести. Ему бы в небо, в ветер… - Возможно, - негромко сказал Манвэ. – Вся эта тьма – из-за меня она произошла. Я лишь думал… - он вздохнул. – Впрочем, это неважно уже. Ступай. Я хочу, чтобы ты сказал нолдор их судьбу. Хочу, чтобы они знали, на что идут. И куда идут. - Это приказ? Манвэ отвернулся. Погладил сову. - Это приказ. Намо оставил его вместе с грузом его вины. Намо забрал бы его в Мандос, чтобы избавить от этого – но такого дара им Эру не дал, и он молча вознёсся грозовой тучей, чтобы догнать народ нолдор. Вала знал, что за его спиной Манвэ осел на землю. Цветок Телпериона и плод Лаурелина уже пробудились, и не потребуется его помощь, чтобы выстроить для них ладьи. А потому Манвэ отпустил себя – чтобы гнев покинул его. И плакал он о смертях и про́клятом Морготе долгие часы.