Мандос

Они приходили нестройными вереницами, и часть из них так или иначе оказывалась у подножия ступеней к его трону. Каждый одинаковый день Намо скучал по тем временам, когда Чертоги были пустынны, а души эльфов так легко вновь наполнялись светом; и пусть страданиями уже тогда были пропитаны эти стены, вала мог уделить каждому больше своего времени. Теперь у него не было времени – и он в основном слушал. Приходили убитые в битвах нолдор. Приходили убитые в битвах синдар. Приходили убитые в битвах лесные эльфы. Приходили умершие от природных катаклизмов. Орки не приходили больше – их души были потеряны навек. Намо слышал, как стенали тени, что от них оставались, но больше ничем не мог им помочь. Приходили вновь нолдор. Такие храбрые, такие яростные – они кричали на него и требовали их выпустить. Дыры в груди не мешали им грозиться мечами. Разрубленные пополам головы не заглушали их отчаяния и память о Проклятье Мандоса. Мандосом. Теперь Намо звали так. И Намо же отвечал им: - Нет. Приходили вновь синдар. Загрызенные варгами разведчики молили о своих оставленных семьях – о родителях, мужьях и жёнах. Полупрозрачные как листы бумаги пленные; они всё равно просили вернуть их в подлунный мир. И Намо отвечал им: - Нет. Приходили вновь авари. На переломанных ногах, что не дали добраться им до еды, они стояли перед Намо на коленях. Ладони с синюшными запястьями – так действовал один кошмарный яд из их лесов – они тянули к нему, не размыкая губ. Но Намо всё равно отвечал: - Нет. Не то чтобы не было исключений. Не все нолдор злились. Не все синдар проваливались в глухую тоску. Не все авари молчали. Но в общей массе это было так. А они давно уже слились в единый поток отчаяния смерти, боли и гнева. Лишь некоторых Намо до сих пор выделял. Угасшие от попыток насилия девы появлялись сожжённым пеплом. Уродливыми язвами горели на них следы рук и зубов, но они никогда ничего не просили. Их сломили не раны – но ни одна эльфийка не смогла снести со своим телом такое, и фэа предпочитали оставить их. Их хрупкие души так часто немели, и с ними Намо всегда был ласков. Жили они в Облачном зале, где кучевые облака были как мягкий лебяжий пух. Когда они начинали вновь улыбаться – Намо очень любил их. Приходили нолдор. Приходили синдар. Приходили авари. Пришла Аредель Белая; так звали её теперь. Выдернула она из груди дротик, молила сказать о судьбе сына. Но Намо ответил: - Нет. Приходили гномы; не так много. Хохот их фэа глушили толстые стены. Врата в их дальний зал были всегда на замке, тяжёлые и монолитные, как сами их жители; но если приложить ухо к стене, то можно было услышать у них шумные песни. Хвалились они битвами, вспоминали оставшихся в родных горах родичей, и не ведали здесь никакого горя, и с телами бросили они все тягости оставленного за спинами мира, о котором никогда не сожалели. В иной совсем эпохе Ауле лично согнал в Чертоги всех своих майар, чтобы выстроили они достойное пристанище для его детей. Намо видел его лишь однажды – яркое и золотое, тяжёлое и непохожее ни на что в Мандосе, и потому оно так нравилось гномам. Трижды Намо слышал за дверью голос Ауле, ходящего средь их рядов в облике гнома дородного, с золотой бородой и алмазным поясом. Вала пил с ними, ел с ними, спорил до хрипоты – и жизни прошедшие сияли для них лишь минутами счастья и славы. Ни разу сам Намо туда не заходил, и ни разу гномы не захотели его видеть. Приходили нолдор. Приходили синдар. Приходили авари. Пришёл Эол Темный, догнал свою жену. Волосы его слиплись от крови – он погиб мгновенно, ударился головой об острые скалы. Чернотой галворна покрылась его фэа, и он с трудом видел Чертоги вокруг. Руки запутались в колючем тёрне. Он спросил о жене. Спросил, покажут ли ему дорогу к ней. Ни о чём не просил. На его вопросы ответил Намо: - Нет. Эол сам должен был искать дорогу из тьмы. Приходили хоббиты – точнее проходили мимо. Как-то взял Намо в правую руку ладонь своей сестры, в левую – руку своей жены; а Ниэнна следом держала другого брата, а Вайрэ вела за собой Эстэ в серых вуалях. Тайно покинули они Валинор, в который не было хоббитам прямого или кружного пути, и показал Намо семье своей души этих странных созданий. Подобно младшим детям Эру, их путь стелился за пределы этого мира, но как Перворожденные, они так сильно любили эту землю – а потому расставались с ней неохотно. Трое хоббитов, погибших от наводнения в крохотном поселении, долго гуляли по развалинам бывших домов, сидели под ветвями дуба, где хотели растить детей, которых так и не завели, и пускали полупрозрачные кольца дыма – хотя чрез них самих видна была теплая кора. А Ниэнна плакала из окон их навеки покинутого низкого дома, но улыбалась, Ирмо и Вайрэ наблюдали молча, иногда заговаривая о том, как быстро завянут незабудки в пустом саду, а Эстэ сидела перед Намо, и он заплетал ей волосы. На хоббитов не смотрел, и думал, что они понравились бы Йаванне. Когда хоббиты поднялись и пошли втроём, гуляя, на высокий холм, никто не знал, что ожидать, что увидят они. Но все трое с вершины помахали своим домам рукой, показали пальцами на двоих валар и троих валиэ в окнах и посмеялись. Чтобы тихо раствориться в лучах солнечного света. Без сомнений, Йаванна была бы в восторге от этих созданий. Но быстро пришлось им вернуться в Валинор: в их Аман, в Лориэн и в Мандос. И снова приходили нолдор. И снова приходили синдар. И снова приходили авари. Намо перестал запоминать их лица. Эльфы умирали слишком много и быстро для тех, кто смели порой называть себя бессмертными. С каждым днём становилось всё хуже. С каждым разом в Намо всё глубже проникало равнодушие. Пришёл Аэгнор; так его звали теперь. Брат его тоже явился, но не похоже, чтобы терзали его муки потерянной воли, потому что перед троном Намо он не предстал. Возможно, ему было стыдно за деяния своих родичей. Возможно, терзался за дядю, заменившего в дальних краях отца, зная, кого тот собрался вызвать на смертный бой. А Аэгнор опустился на колени. Его золотые волосы пахли пеплом и орочьей кровью. На месте сердца зияла дыра. И вовсе не ударом в грудь он был убит. - Я Айканаро, сын Арафинвэ. Позволь говорить с тобой, владыка Намо. Его голос отразился от стен Чертогов. Никто и никогда не заговаривал так с Намо. - Я знаю кто ты, Айканаро, сын Арафинвэ. Я помню твоё лицо, как помню лицо твоего отца; как вижу в городе лицо твоей бедной матери, что оставили вы здесь одну, - Аэгнор вздрогнул. – Но говори. Чего ты хочешь? - Я не хочу для себя ничего. Но расскажи мне, владыка Намо, о судьбе людей. Намо замер. Люди? Но Намо так мало знал о людях. За пределами Знания он их даже ни разу не видел, и не ведал о них ничего, чего не знали бы другие. - Тебе известно о судьбе людей, - произнёс Намо. – Они рождаются здесь – и уходят далеко по воле Эру. Что иного ты желаешь о них знать? - Но почему так?! Мы же так похожи! Мы можем становиться товарищами, жить рядом… любить… а они уходят… просто уходят от нас… Зачем Он сделал так?! Зачем ему нас мучить?! Отчаяние звенело в его голосе. Не о людях он на самом деле говорил – о женщине. Об одной единственной человеческой женщине. - Ты лжёшь мне. Ты не хочешь знать о людях. Ты хочешь знать лишь о ней. - Да. Хочу. Хочу! Но полюбил я её не потому что так захотел! И это так!.. - Ты уверен, что хочешь знать? Намо прервал его до того, как сказал он о несправедливости мира. Если б подумал он, что замыслил Арду Эру неправильно, то Намо не знал, что случилось бы с этой душой. Вала не хотел, чтобы устами эльфа это прозвучало вслух. Думать о таком – его работа. Вдобавок, последнее время Намо было тревожно. Туман вдруг стал застилать ему зрение. Скоро придёт то время, те жизни, что скрыл от него Эру Илуватар. И раз не сокрыл он все катастрофы, что обрушил на них Мелькор… Это могло быть прекрасным. Но так же могло и ужасным. Сейчас оставалось неведомым. И Намо не мог в редкие минуты отдыха спать. - Я уверен. - Что ж, будь по-твоему, - Намо поднялся с трона и спустился к Аэгнору. Совсем маленький он был в его ногах, скорчившийся на каменном полу. – Как только ты пал в битве, боль пронзила сердце твоей Андрет. Она выкрикнула твоё имя и умерла на том же месте. Эльф закричал. Кровь хлынула из него на пол. Двое майар увели его. Намо с сожалением думал, что не найти ему после Андрет покоя и никогда не воссоединиться с семьёй. А поток всё приходил. Приходили нолдор. Приходили синдар. Приходили авари. Пришёл он даже робко и испросил разрешения остаться, чтобы дождаться свою любимую и попрощаться с ней, если явится она сюда. Ни следа болезней и тягостей не хранил его облик; всю боль он сбросил вместе с телом, чтобы оставить в Арде гнить и затухать. Мягким свечением окутан был он, и не требовалась ему ничья помощь. Его звали Берен, и вместо рук у него были крылья – чтобы улететь прочь. Это была первая человеческая душа, что видел Намо. И вала сказал ему «Да». Берен мог подождать Лютиэн.