Мандос

Камень холодил её босые ноги. Казалось, будто шла она ночью мимо пропавшей в темноте реки – но невидимка-роса уже легла на прибрежные камни, и пальцев онемевших уже постепенно не чувствуешь. Темные мысли проникали льдом в душу. Болезненно и странно напоминали эти чертоги переходы Ангбанда. Серые переходы тянулись тем же бесконечным лабиринтом. Вокруг так же она не видела ни души – живой или мёртвой. И у Лютиэн так же не было права на надежду. Однако, разумеется, сходство было ложным – хотя, быть может, и отражали глубины чёрной крепости обитель мёртвых. Но то кривое было отражение, плеснули в него пепельной водой и ядом… Мандос же лишь так же отделён был от живого мира, мира света. Это был мир теней. Время здесь отсутствовало. Жизнь здесь течь не могла. Ходила Лютиэн из зала в зал – пусты они были все – и не знала, где найти Берена и есть ли он здесь вообще. Руки её хранили запах травы, на которой умер её муж; волосы её прятали цветы, на которых умерла она – и были цветы те от травы той. Умерли они на одной поляне. Теперь же Лютиэн остановилась. Она сбилась с пути, совсем не зная дороги, и это было единственное место, от других отличавшееся. Где-то высоко-высоко, так, что даже если запрокинуть голову, различить было трудно, клубился густой туман. Как из низких облаков моросил из тумана дождь; и не чувствовала Лютиэн руками его капли, но зато видела и слышала, как они бьются о каменный пол. Небольшую беседку из белого дерева обвивал по всей правой стороне темный плющ. Небольшой светильник давал тусклый свет изнутри – и освещал фигуру, к которой Лютиэн и направилась. Всё равно здесь больше никого не было. А ей тоскливо и жутко вдруг стало совершенно одной в этом месте. У входа беседки росла густая трава; в ней утонули стопы. Три низких ступени легонько кольнули ноги, будто строил здесь вовсе не мастер. Хотя в Мандосе – строил? Но строил же кто-то сам Мандос? Вот только кто. Матушка говорила о Валиноре неохотно, лишь самых счастливых здесь днях, о которых порой тосковала. Она учила Лютиэн знанию – но знанию, только нужному в Белерианде. Вспоминая о светлом нежном Лориэне, где она впервые пела с соловьями, упомянула она как-то брата этих владений, что мог изредка появиться под душистыми кронами тех садов. Намо молчалив и суров. К Намо не нужно и не хочется подходить. Но Намо втайне тяготили страдания мира, что он мог узреть – и поэтому он приходил к владыке Ирмо за покоем самостоятельно. Однако о владениях валы Намо Мелиан никогда не ничего не рассказывала. Ей не хотелось, чтобы дочь даже думами и любопытством стремилась в это место. И вот теперь Лютиэн была здесь, как бы не горевали от того отец и мать. И эльф перед ней – тоже здесь, и должно быть о нём тоже кто-то горюет. Судя по внешней силе рук и ширине плеч, он мог быть воином. Судя по простой причёске: его волосы просто стягивал кожаный ремешок, - он не был из её народа, так как синдар любили заплетать косы друг другу и себе. А по одежде ничего судить было нельзя, так как никогда не видела эльфийка, чтобы кто-то такое носил. Из дальних он мест был, неведомых ей краёв... Он смотрел на фитиль в светильнике, в глазах его отражались тени огня, и зорко узрела Лютиэн в нём бурю тревоги и гнева, от которых обессилел он сам. И, кстати, если эльфийка собиралась попробовать с ним заговорить, то он мог и не знать синдарина. - Кто ты? Как зовут тебя? Эльф повернулся и поднял брови, но ничего не ответил. Он долго смотрел вопросительно и, похоже, и вправду не понял её слов. Но Лютиэн не смогла заставить себя уйти. Это значило снова остаться одной в ледяных коридорах. А беседка навевала покой. - Можно я сяду рядом с тобой? – она села, не получив ответа, но похоже, он не был против; задумчиво смотрел на её лицо, невидящим чёрным взглядом проследил, как она подбирала плащ. – Я Лютиэн, - но ведь он всё равно не поймёт. – Моё имя Лютиэн. Вблизи эльф был намного выше, чем казался со стороны. Он вытянул руку, кивнув на её ладонь, и Лютиэн тоже вытянула. Через его ладонь, когда-то, должно быть, могучую, проходил свет. Пальцы эльфийки светились изнутри собственным. - Это, должно быть, из-за моей матери, - произнесла Лютиэн, хотя в этом не было смысла. – Она майа, Мелиан. Хотя о чём это я. Ты ведь всё равно меня не понимаешь. Эльф ничего не сказал – не понимал же. Но он вдруг сорвал листья, растёр в своих прозрачных руках до темного травяного сока и написал на досках скамьи два слова. Это было её имя и имя её матери. С парой ошибок, эльф знал тенгвар; и знал достаточно хорошо, чтобы суметь всё определить на звук в незнакомом ему языке. Лютиэн улыбнулась – сделала точно так же. Эльфийка исправила две тенгвы. Эльф кивнул ей – и взмахнул рукой, и надписи пропали. Лютиэн подвинулась к нему ближе, чувствуя ниточку связи; теперь она всё поняла. Эльф протянул руки к костру, будто в попытке их согреть. Должно быть, странную немного одежду эльф из Валинора сюда пронёс. И уж был ли он тем, кто убивал её родичей – или из тех, кого убивали, это было уже неважно. Мелиан много учила Галадриэль. Галадриэль, вдали от королевы, просила называть её Артанис и учила Лютиэн языку; и ученица из неё была не самая лучшая. Думай, Лютиэн, думай. Давай, Лютиэн, вспоминай… - Ме-ня зо-вут Лю-тиэн, - вспоминай, давай, вспоминай... – Ты понял, что я тебе сказала? Эльф долго молчал. Похоже, не понял. - Я понял, что акцент у тебя ужасный, - вдруг произнёс эльф; и Лютиэн плохо его понимала, но слушать оказалось проще, чем говорить. – Но я понял тебя, Лютиэн. Эльф не сказал о себе ничего, даже имени. Лютиэн рассказала всё, как только он спросил – потому что поняла, что это может сгинуть вместе с ней в Чертогах Мандоса. Нет ей жизни под солнечным светом без Берена. Найдёт она его или нет – но без него не пожелает она покинуть этот сумрачный край. - Так теперь ты ищешь Намо? Не ищи его, он безжалостен. - Не верю я, что он безжалостен – только я его не ищу. Я своего жениха ищу. - У вас бы всё равно ничего не вышло. Кто здесь был безжалостен – так этот эльф. Но положа руку на сердце – был ли у них шанс? Возможно, и не был. Были только несколько десятилетий до старости Берена… - Но у нас могли бы быть дети. Лютиэн ожидала возражений. Эльф очень редко её перебивал, но только для того, чтобы настойчиво возразить. Однако внезапно он произнёс, сорвав несколько треугольных листов плюща: - Дети – это прекрасно. Если ради детей – то права ты. - У тебя были дети? Есть? - Я потерял своих детей, по своей вине, - он бросил лист в огонь, что разгорелся на фитиле вдруг ярче. – И мои родители потеряли меня, тоже по моей вине, - пламя светильника поглотило и второй. - Твои дети здесь? - Мои дети живы. Но мне уже предсказали, что это ненадолго. А я даже не могу найти в этом проклятом Мандосе родителей. Как я смогу найти здесь своих детей? Как я хоть что-то смогу сделать для них, если проклял их и наслал на них лишь проклятье и Тьму?! Фитиль в светильнике вспыхнул вспышкой и поглотил его. Загорелось от огня масло – а может занялось оно голосом, болью и гневом льющимся. Ведь вскрикнул эльф отчаянно; и взвился огонь до самой крыши беседки, ударился ярким столбом, и хлестнуло на Лютиэн его трескучим злым жаром!.. Но Лютиэн танцевала перед троном Моргота. Была прекрасной, только для него; была чудесной – чтобы найти в Морготе сердце и ударить в него. Ведь у каждой твари имелось сердце, мягкое и нежное или израненное и жёсткое биение их жизней. Не было в Арде ни одного существа без него, без сердца… Лютиэн сняла с плеч плащ и набросила его на плечи несчастного эльфа. Ей стало жаль его, и захотелось дать ему покой. Хотя её чары могли здесь и не работать. Эльф вцепился в края накидки, что плела она для бегства к Берену, которого теперь потеряла. Его пальцы могли бы побелеть от напряжения – но Лютиэн смотрела только в его искажённое яростью лицо. Его черты разгладились невыносимо медленно. Острые уродливые углы исчезали, и возвращали ему красоту – и невыносимое им горе, которого Лютиэн не знала. Эльфийка подставила своё плечо под его голову, и она показалась очень тяжёлой. - Ты поспи, - она пропела это, чтобы слушал он её голос; как слушал любимый Берен, и как ненавистный Моргот слушал. – Вот так, спи, бедный… Он, похоже, всё потерял. Несчастный, терзаемый своей темнотой; похоже, он не верил в покой даже здесь. А Лютиэн, кажется, смогла его найти. Поэтому она взяла эльфа за руку, чтобы он точно смог заснуть крепко. И эльфийка не удивилась, когда явился майа с фонарём, и сказал, что сможет привести её к владыке Намо, к которому она так стремилась. Вряд ли могучий вала желал видеть её смятение его домом и вотчиной. Лютиэн оставила свой плащ тому, кому он был нужнее. Укрывшийся им, как одеялом, эльф, поджал на деревянной скамье не помещающиеся в длину ноги. За её спиной уже не было горячей жаровни. Неверное пламя светильника наполняло беседку тихим полумраком. Лютиэн просила, и уже понимала, что просьба её не найдёт ответа; а поэтому по щекам её вдруг покатились слёзы. Пускай долетят до владыки Намо её слова, и даже если тронут они его сердце – ведь не злым он был, не Моргот чёрный – то не имел он права её слушать. Жизни людей и эльфов – во власти Эру. Жизни могучих валар – во власти Эру. И потому зарыдала Лютиэн, понимая, что не у Эру просит, а у Эру – не попросить, и не станет он слушать; и в иллюзии пряталась она, что это всё дело – в оставленном плаще, что мог приносить покой и ей самой. Никогда не увидеть ей своего любимого, а если и дозволил Намо её дождаться – то никогда не быть им вместе в этом мире, где дом ей, и в других путях, куда люди зачем-то от эльфов уходят. О, зачем она просит! Зачем надеется ещё! Зачем?! Зачем!.. И сама же она нашла ответ на этот вопрос. - Но ты же не бессердечный! – вырвалось у неё в голос, вырвалось громко, и эхо отразилось от стен Мандоса. В Намо что-то дрогнуло – возможно, достигла её мольба его души, хоть это ничего не меняло. А возможно, ей просто показалось; и силы в любом случае покинули её. Три ступени назад – на три ступени она поднялась к трону Намо, когда светилась с ней ещё надежда – и осела она прямо на пол у трона Мандоса. Быть ей здесь вечно. Не знать ей никогда любви Берена, не любить их детей. Лютиэн плакала долго, тоскуя по жизни, за которую сражалась, но которая не была предназначена для неё. Им стоило с Береном взяться за руки и убежать в далёкие восточные леса, чтобы прожить там его годы, и лишь потом она явилась бы сюда. Они гуляли б по лесам, забыли бы о Тьме, и было б им вместе краткое счастье – не длиннее первой встречи… И всё же это был миг счастья. Шанс, который не мог дать им Намо, даже пожелав бы их пощадить и отпустить. Глупая Лютиэн. Глупая, глупая Лютиэн!.. Зачем в смятение ввела, просила? Затем отяготила своей просьбой того, кто не мог её исполнить?.. Глупая, ты, дитя, - так бы считал отец. Невыносимо глупая и наивная. Или немного жестокая. К отцу, к матери, к Даэрону, к Берену и даже к владыке Намо… Лютиэн запела поначалу тихо. Петь – это то, что умела она делать хорошо. Эльфийка уже больше не просила. Но ей нужно было рассказать историю. Объяснить, за что она просила. А потом она, пожалуй, вернётся к тому эльфу в беседке и проведёт остаток вечности этого мира. О своей жизни она пела легко. О высоких деревьях, и ветрах родного дома. О том, что никто и ничто не потянет прочь от родной земли. О людях было петь сложнее, потому что мало времени она провела с Береном. Но смерть для него была свободой от терзаемой боли – и они оба знали это, хотя любил он этот мир. Однако ради неё Берен остался бы здесь навсегда. Ради него Лютиэн бы покинула грани Арды. Но, пожалуй, просить о чём-то владыку Намо, над жизнями Детей Эру не властного, она всё же права не имела. Последние звуки её песни взлетели к высокому потолку: в них был тихий дождь, покой Мандоса, просторы Безвременья… Её голос утих – и Лютиэн почувствовала себя пустой, как яичная скорлупка. В ней больше ничего не осталось. Попрощаться бы всё же с Береном, если только позволили ему дождаться её. И достать бы теплые сапоги. А то её ноги окончательно окоченели. Лёгкая ткань опустилась её на спину. Гладкая и мягкая, она показалась ей теплой. Лютиэн вздрогнула и подняла голову. Намо не смотрел на неё, но на её плечах была его накидка, в которой эльфийка тонула. А ещё он почему-то сидел рядом с ней на ступенях – а Лютиэн совсем не заметила, как он подошёл. Ей стало не по себе, потому что сил на удивление не осталось. Намо выглядел уставшим и очень несчастным. Очень похожим на людей, не на эльфов. На стихию Арды – не похож вообще. - Ты красиво поёшь, - он задумчиво смотрел куда-то в стену; видел иное. – Мне не дозволено было петь. - Спасибо… Намо снова замолчал. Это пугало, так как его сжатые в замок худые пальцы были белыми от напряжения. А сама Лютиэн нарушить тишину больше не смела. - Так ты просила, так как считаешь, что меня может тронуть твоё горе? – наконец, произнёс Намо, и впервые посмотрел на неё. До этого было вскользь. Теперь – в самое сердце. Но хуже было то, что и смотрел вала своим сердцем. Из самой глубины сущности Намо что-то пронзало Лютиэн насквозь. И не могла бы она лгать или скрывать перед ним своих помыслов. - Да, я просила поэтому, - слова не передавали и десятой доли бурлящих в ней тогда чувств. – Но даже валар не властны над судьбой Детей Эру. - Мать научила? Эльфийка смутилась. - Да. Мама, - ей захотелось спрятаться. – Но я забыла об этом… Забиться в самый дальний угол. - Вы забываете. Все что-то забывают. Забвение – это дар. Цени, что он у тебя есть, и сможешь ты забыть всю боль, что ты за жизнь пережила, - Намо поднялся на ноги. – Но твоя мать права, Лютиэн. Мы не властны над судьбами Детей Эру. А потому не исполню я твою просьбу сам, но буду просить за тебя Манвэ. Лютиэн резко подняла голову. Она не могла поверить в то, что только что услышала. - А Манвэ будет просить за вас у Эру Илуватара. Эльфийка вцепилась в накидку. Но владыка Намо уже не глядел на неё. - Приведите её суженного! – властным громом грянул его голос, заставив вспомнить Лютиэн, с кем находится. С кем говорит так легко. - Я обещал ему их встречу. Как только сделала Лютиэн выбор, оперилась широкими крыльями и её душа. Берен её смотрел на неё как в первый раз, и улыбался – от счастья и восторга. Им пора было уже уходить, но никак они не могли друг на друга налюбоваться, нарадоваться… Они последуют путём людей. Но не похоже, чтобы Лютиэн грустила, расставаясь с эльфийской долей. Намо наблюдал за ними издали, пока они ещё не успели навеки покинуть его Мандос. Эти двое были на редкость красивой парой – глаз радовался смотреть. - Подожди меня, любимый! Я совсем позабыла!.. Забыла? О чём? Что за дело у неё могло быть ещё в Мандосе? Но не успел он опомниться, как подлетела к нему Лютиэн, обняла его руками-крыльями и мягкость их перьев окутала его со всех сторон. Намо потерялся в тепле уже человечьей фэа и растерянно посмотрел на стоящую поодаль жену. Вайрэ рассмеялась: беззвучно, прикрыв рот ладонью. Намо смутился – но оттолкнуть Лютиэн, прижавшуюся на миг к плечу, не мог. - Спасибо! - Ступайте уже… - выдох. - Спасибо!.. - Иди, тебя ждут, - вдох. Её родители будут так рады. Но, надо признаться, и сам Намо был за неё рад. Впервые судьба не пошла проторенной дорогой, которую он знал заранее. Даже если понесёт он наказание за свою слабость – он не жалел об этом. От ушедшей Лютиэн осталось в его руках серебристое длинное перо. Вайрэ взяла его под другую руку, прижалась и шепнула о любви, о ревности, а потом спросила: - Почему она? Почему ты послушал её? К тебе приходили тысячи. Ты всем им отказывал. - Жалко её… - Тебе и других было жалко. Но другие об этом не знали. Сотни и сотни приходили в этот зал, умоляя смиловаться над ними. Эльфы плакали, кричали, требовали и просили – но ни один из них на самом деле не верил, что Намо им как-то поможет, и лишь отчаяние приводило их к нему. Лишь гнев. Лишь горе… Лютиэн просила, потому что первая надеялась на его помощь по-настоящему. Только Лютиэн увидела, что он не жесток. Эльфийка первая решила, что он достаточно добрый, чтобы сочувствовать ей. Намо помог, потому что это была чистая правда – правда, которую он ни разу не видел в других душах, что смели у него просить и требовать… Бессердечный? Так они думали. Нет сердца? Так Лютиэн не считала. Но Вайрэ он этого не сказал. В конце концов, супруга всё понимала и без слов. - Наверное, я просто устал… - Добрый ты у меня, Намо. Не ожесточился ты, как бы того не хотел. На самом деле, очень бы хотел. А так – старательно делал вид. Но сейчас ему было хорошо. И он поцеловал жену, так как Лютиэн и Берен напомнили ему о любви. Пожалуй, сегодня у них будет отдых. С воспоминаниями о Весне Арды, где они поженились, и исполнением супружеского долга. Вайрэ погладила его по щеке. Намо поцеловал её пальцы. - Она забыла здесь плащ. Ты заберёшь его? - Пускай будет. Он потеряет свои свойства, как только она уйдёт Путём Людей – а это не так много ждать. А пока даже он заслужил немного покоя. - Заслужил? - Я не так выразился. Ничего этот эльф не заслужил. Но пока он мог спать, потому что главные страдания его семьи начнутся после, и быть ему их свидетелем. Феанор будет знать о смерти каждого из своих детей. А сонный плащ прекраснейшей из детей Илуватара подарит его сердцу несколько десятилетий покоя.