Мандос

Три дня в супружеской постели со своей женой – три дня за последнее столетие, окрашенное кровью, и Намо мог считать это либо роскошью, либо злом. Целых три дня: Вайрэ распустила чёрные волосы, и делали они вид, будто вдвоём они – смертные Дети Эру – и с наслаждением запирали двери в свои покои… Или всего лишь три дня – потому что беда без него случилась быстро. Намо должен был это предвидеть. Намо должен был, как и многое другое. Двери в первый зал раскрылись перед ним. Двери во второй зал раскрылись так, что врезались в стены, и души бросились от него врассыпную – боясь и страшась. Они видели несущуюся мимо них грозную бурю, но у Намо не было времени обращать на них внимания. Вала торопился. Замки на вратах, ведущих к озеру Забвения, были сорваны. Поглощённые туманом майар даже не показались ему, осознавая свою ошибку и зная, что Намо в гневе. А по гладкой воде до сих пор шла рябь. Ледяное озеро приняло его в свои объятья. Поверхность сомкнулась над ним, но возвращаться было нельзя, пока он всё не исправит. Чёрная кровь фэа Ломиона указала ему путь. Поглощённый своими ошибками, сын Аредель решил исчезнуть навек. Намо помнил, как он явился. Названный Маэглином, острый взгляд; но в Мандосе он оказался слепым на оба глаза, и из них сочилась сукровица. Собственная ярость ослепила его, и лишь собственные деяния – довели до беды, но гнев не жёг всех пламенем Феанора, и не тлел затаённо – на себя, на семью… Едкая кислота уничтожала всё, к чему прикасался Маэглин. Родителей Намо к нему не подпустил, а сам долгое время носил перчатки: в самых глубинах Мандоса эльфа пришлось приковать к стене, и вала не дал бы майар этим заниматься. Его цепи ковал Ауле – они выдержали десятилетия мук и крика Ломиона, которые сами должны были утихнуть. Его цепи ковал Ауле – и крепкие, материальные… Маэглин легко выскользнул из них, когда истончился он, как сухой лист поздней осенью. Без слепоты гнева ясно, как в яркий полдень, увидел Ломион, что натворил живым. Вина и боль были на нём чёрными струпьями. А вот как он сбежал – от себя, от судьбы, от четырёх майар, его охранявших – это уже другой разговор. Но Намо сам виноват; майар ведь знали о нём, злились на него… Не стоило оставлять на них Маэглина. И теперь Ломион тонул в темноте и холоде. Намо обязан был вытащить его, как бы сильно ни ненавидели Маэглина хоть все эльфы мира. Материальный облик мешал ему, и вала сбросил его. Вода хлынула сквозь его сущность, стала им, и лёд проник глубоко в его разум Намо забыл о слезах и крови. Намо забыл о каждом уничтоженном городе. Намо забыл, что у Вайрэ родинка на ступне. Намо видел только Маэглина – тающую фигурку на глубине. Двое айнур подводных, с серыми хвостами акул и копьями от тварей темноты, не давали ему утонуть и хранили проход, о котором не знал даже Манвэ. Но это не были слуги Ульмо. То были воды, над которыми он властен не был. В эпоху до детей эльфов возвели валар Светильники. Знал Намо об их крушении – и в ужасе был о запрете о том говорить. И когда после взмолилась Арда, когда майар пытались спасти утраченное, а о Мелькоре и позабыли вовсе – так бед много хлынуло на них, что впервые разрыдалась в голос Ниэнна… Но не за судьбы мира. За него – знавшего обо всём и вынужденного молчать об этом. Эру услышал её; Эру сжалился над её слезами за брата. Плоть Арды раскололась, и забил в новом доме Намо, в пустых ещё чертогах источник вод Вайи. Лишь две девы добровольно покинули придонную Уинен, чтобы хранить проход за пределы Арды, пока мир не рухнет. Власти над этим местом Эру для Ульмо не дал – и Намо всегда считал, что оно и к лучшему. Больно было бы видеть Ульмо, во что превратились прекрасные некогда нереиды его живых морей. Их кожа выцвела, не зная солнечного света и света Древ, пусть даже в бликах на поверхности воды; Намо отдал им два светильника Феанора, но они ими не пользовались. Длинные волосы водорослями укутывали их тела – они позабыли, для чего нужна одежда. Но и тела их становились всё меньше похожими на хроа Детей Эру, которым иные майар так старательно подражали, и серая акулья кожа уже покрывала их животы; а пергаментно-белая, гладкая – обтягивала когтистые руки. Даже Намо не ведал, видели ли они – и видели что – через бельмы своих равнодушных глаз. Зато Ирмо рассказывал, что снятся им яркие сны о далёких мирах, и, похоже, по Вайе покидали они пределы этого мира. Подходили к самому его краю. Видели Эру Илуватара. Но всегда возвращались. В конце мира Намо будет просить для них всех благ и почестей. Но сейчас он уже забыл, что конец мира наступит. Течение тянуло Маэглина на дно. Фэа его не выдержит вод великого океана, и будет уничтожена, если попадёт в них – чего Маэглин, без сомнения, страстно желал. Уничтожения. Наказания. Забвения. Намо себе этого не простит. Майар сделали вокруг него стремительный круг, майар не давали Маэглину тонуть; в своей сущности почувствовал вала их плавники. Воплотившиеся руки обожгло ледяным огнём. А из-за отяжелевшей мгновенно одежды затягивало в омут космоса уже его. Намо перехватил Маэглина – его взгляд был пустым, но Намо поймал себя на том, что плохо помнит почему. Его язвы сочились чёрной кровью, но вала уже не ведал, откуда они у него, и почему так важно уберечь это хрупкое существо… Пора назад. Хорошо, что ему не обязательно было дышать. Маэглин кашлял, будто действительно мог задохнуться. Вода омыла его гнойные язвы, но они вернутся, как только вернётся к нему понимание о том, кто он. А Намо об этом позаботится. И боль покажется сильнее, чем та была, к которой ты привык. Первый раз Ниэнна сама умыла ему лицо, а её лицо было мокрым и солёным – от слёз. Намо сделал один глоток, второй, и страдания и крик заглушились дивным даром, которым Эру не пожелал его одарить – забвением. Чего-то не знать. Чему-то удивляться. Вала впервые ощутил мир таким, какой он есть. Сады Ирмо были восхитительными. Его жена самой прекрасной валиэ на свете. А горе ранило его в сердце, но не носил он эту боль с собой веками. Что могло быть прекрасней? Это была свобода. Что могло быть лучше? Расплата за жалость сестры пришла быстро. Расплата за жалость такая – она всегда приходит, поздно или рано. И словно раскалённые иглы страдания первыми пронзили пелену, что закрывала его разум. И Маэглину тоже предстоит через это пройти. Дагор Дагорат заставила его кричать так, что Вайрэ не отходила от его постели три дня. Звёзды в далёком озере Куивиэнен его успокоили, и он никому не рассказал, что там произойдёт: сначала, после, затем… Молчание – единственный его дар от Эру. Их с Мелькором сотворили от любви такой великой, что Намо назвал бы это ненавистью. Ломиона примерно так же. Поэтому Намо безжалостно коснулся лба Маэглина руками, чтобы он всё вспомнил сразу. От его боли он ощутил злорадство, так как она была отражением его собственной. Вала снова вспоминал конец всего. На этот раз он стиснул зубы. - Если судьба твоя – проклинать судьбы других, то будь по-твоему, - Ломион стонал, Ломион бился в истерике, и именно поэтому он свяжет с болью – и запомнит, - но я владыка судеб Мандоса, и в моих владениях ты должен подчиняться мне. - Я не хочу! - Меня это не интересует. - Я не должен даже существовать! Все Дети Эру должны существовать, потому что Он так пожелал. Но Намо этого не сказал. Маэглин бы всё равно не понял; как все эльфы не понимали, что и Мелькор в их мир от Илуватара пришёл. Правда, об этом Намо и сам предпочитал не думать. Маэглин бился и царапал пол. Намо сел, с ног до головы мокрый как мышь, и у стены и прикрыл глаза от усталости. Мигрень накатила ожидаемой волной. - Ты должен меня уничтожить... - Я бы хотел тебя выгнать. Когда Маэглин успокоился, струпья его так и не появились. Похоже, через страдания проложен был его путь к звёздам – и пока он считал, что натерпелся, или же не было у него ни на что сил. Павший Гондолин его руками увидел он воочию, словно в первый раз, и пропустил через себя каждую смерть… Ломион не то чтобы жалел об этом – Гондолин не принёс ему счастья и покоя. Но и там нашлось то, что было ему дорого и те, кто им дорожили, и вспомнив об этом без гнева на семью, Маэглин терзался этим больше, чем горевал о матери и ненавидел отца, мать погубившего. Дом Крота искренне были верны своему предводителю. Тургон искренне старался беречь сына сестры, как бы тот ни был глуп, не замечая этого. Гнев – страшное проклятье. Страшнее только чувство вины. Наверное, на краткий миг они друг друга поняли. Как и Намо осознал, кто и чем могут помочь Ломиону. - Дар забвения не для тебя, - Намо поднялся и возвысился над ним, как гора. – Ты будешь помнить каждую секунду своих ошибок. Маэглин сжался в комок. Вала осознавал, что так и надо. Не будет помнить – ничего не поймёт. Ничего не поймёт – ничему не научится. И не получит свободы. То дар, данный Эру лишь детям своим. Просто они могли его потерять. Трое майар толкались у дверей, тревожась за них. В списке тех, кто хотел уничтожить Маэглина, возможно, добавилось ещё имён. Но зато было кому отдать приказ. Намо знал, что в Мандосе и другие есть, что жаждали быть уничтоженными. И кроме них Ломиону не согласится помочь никто. Белая дева влетела как на крыльях. Золотые косы переливались даже в темноте, но сила в ней была словно от нолдор. Так полна была она жизни, так звал её живой мир, так тянулись цветы маков к рукам… Анар-Солнце называл её про себя Намо – потому что она не пожелала иметь новое имя, а от старого отреклась. Троих эльфов удавила она, прежде чем кто-то зарубил её закалённой сталью. Статный юноша – даже для эльфа совсем молодой – поклонился сначала майар. Стал он носить серое, подражая Намо, и расписывал стены Мандоса зелёными листьями. По душе ему пришёлся бы вольный Оссириад, а в Валиноре – нашлось бы место даже в свите Оромэ, но выбрал он тоже мрак и тишину… Исиль-Луной называл его про себя Намо – потому что он пожелал не иметь имени, а от старого отказался. Его убили при Ламмоте, и он узнал Аргона. К счастью Аргон его – нет. Маэглин отполз от их света в угол. Истерзанное фэа боялось света душ, которые могли бы давно покинуть Мандос, пожелай они того. - Господин Намо, - Анар сделала книксен; новая мода, но девы-майар ей рассказывали. - Владыка Намо, - Исиль поклонился старомодно – он весь такой был, от старого плетения кос. Солнце и Луна Мандоса. Всё же хорошо, что они у него были. Намо кивнул обоим. Тепло от того, что кто-то искренне рад его видеть, привело его в чувство. - Слушай меня, сын Аредели Белой, раз уж имя отца причиняет тебе боль, - Маэглин посмотрел затравленно. – Перед тобой мои помощники, и ты можешь звать их так, как пожелаешь. Их не успели наречь при жизни, а потом нарекли именами, которые они теперь ненавидят. Командир и разведчица орков Ламмота пред тобой, и служили они Морготу намного дольше тебя. Они были последними из орков – последние, кого принял Мандос. Ломион отшатнулся. Анар и Исиль взялись за руки и посмотрели на него нежно. От своего дара Эру они отказались добровольно. Намо хотел бы видеть их живыми, а потому полюбил больше многих. - Это Маэглин, и я хочу, чтобы вы позаботились о нём. Как только он расскажет сам, что с ним случилось – расскажет чем, без лжи и тайн – то знайте, что вы на верном пути. Им не в первый раз этим заниматься. Нет, правда, вовсе не в первый. Намо видел рядом с ними многих нолдор, отягощённых чувством вины. Но Ломион станет для них самым сложным испытанием. - Не бойся нас, чего бы ты не сделал, - Анар пропела соловьём и села рядом с Маэглином; подол её платья стал мокрым от луж на полу. - Мы не причиним тебе зла, никто из нас уже не слуга Моргота, - спокойно сказал Исиль, присматриваясь к Ломиону, как к раненому зверю. Волк с занозой на ноге покусает любого, кто постарается её вытащить. И себя проклянёт за то, что угодил в колючий кустарник. Анар и Исиль справятся. На время они и ему приносили покой. Но дар забвения и свободы Маэглину предстоит найти самому. Намо совершенно незаметно коснулся рукой виска. Он едва не накричал на Ломиона, и до сих пор очень хотелось ударить его за выходку с озером. Спустя час Намо наорал на брата. С улыбкой Эстэ дала ему обезболивающее. К восходу луны боль ушла. А на попытки извинений за срыв Ирмо звонко засмеялся.