Jealousy in the blood

— Проблемы? — скорее не спрашивает, а уточняет Адриан, заметно переменившись в лице. Теперь он не выглядел в полной мере расслабленным, он выглядел злым, а внутри всё очернялось внезапно вспыхнувшей яростью. Он понимал, что порой вспыльчив, но в последнее время, да даже за этот вечер, его настроение катилось к чертям. Любая мелочь, любое сказанное кем-либо слово могло вывести его из себя. Именно сейчас.  — Брайан, иди к остальным, я скоро присоединюсь, — Маринетт, чувствуя назревающий конфликт, дернула парня за рукав, но тот, походу, и слушать её не хотел, взглядом впиваясь в Агреста, что соизволил ответить той же, тошнотворной взаимностью. На лице блондина появляется хищная ухмылка, инициируется маниакальный оскал, а его зеленые глаза наполняются агонией устрашения, пускай он такого и не знал. Он вообще сомневался, что может контролировать преобладающие в нём эмоции, потому решил, что раз этому пошло дело, то пусть идёт до конца.  — Маринетт не присоединится к вам, — сквозь стиснутые до несильной боли зубы проговорил он, и девушка насторожилась. Сейчас эти двое были похожи на двух собак, сорвавшихся со своих цепей и разделяющих улицу. Хотя нет, Адриан был скорее похож на хищника, готового не щадить никого: ни морально, ни физически. По-любому кто-то, а в данном случае объект образовавшейся Санты Барбары, не уйдет отсюда просто так.       Ведь не существует тех, кто выходит сухим из воды, верно?  — Может, она сама решит? — Брайану тоже сейчас станет плохо, и не в том плане, о каком можно подумать. Когда человек зол, он не рассчитывает ни сил, ни брошенных слов, которые могут стать последними для того, кто посмел вставить своё Я. А в данном случае он. И куда он, спрашивается, лезет? К чему эти разборки именно тут? Тут люди, которые пришли просто развлечься и провести время с друзьями после тяжелых будней. Зачем портить всё и другим?  — Перестаньте, — Алья влезает так не вовремя, что ошалевшей от такого поворота событий Маринетт хотелось убить её, прямо на глазах у всех. То, что она появилась и встала между ними ничего, по сути, не изменит. Да и на что она вообще рассчитывает своим выпадом? Что они извиняться друг перед другом и просто так разбегутся? Ну конечно. Она бы ещё, может, кое-как поняла, если бы это был Нино, ситуация не была бы такой накаленной и напряженной, но тот, к её удивлению, стоял в стороне и предпочитал наблюдать. А если серьёзно, то он вмешается. Определенно вмешается, если что-то пойдет не так.       Сезер переводит взгляд на того, кого, пожалуй, боялась больше всего, к кому питала страх последнюю неделю, кого опасалась и с кем, наверное, или нет, точно не хотела бы пересекаться. Она видит это нескрываемое бешенство в глазах. Точно таким же оно было в момент, когда умирал её давний ухажер; когда Адриан безжалостно добивал его ногами, бил, бил, и бил, пока лицо того паренька, которого она запомнила улыбчивым и добродушным, не превращалось в кровавое месиво.       Тело ощущает мелкую дрожь, и липкий страх уже пронизывается в её грудную клетку при одном только воспоминании об этом; этот ужас веет холодом и уже течет по её венам, заставляя теперь дрожать, но с такой жалкой и глупой уверенностью продолжая смотреть в глаза тому, что едва не сломал всю её жизнь.       Он знает, о чем она подумала.       И он улыбается. Мрачно, широко, страшно, что мурашки не заставляют себя ждать. Его глаза блестят явно не по-детски, а руки сжимаются в кулаки до боли, до хруста в костяшках, желая выплеснуть накопившееся за несколько минут внутреннее безумие. Алью это пугает, она была готова прижаться к Маринетт, лишь бы всё обошлось, но сковавший в это мгновение горло то же непонятное, леденящее кровь чувство, не позволяло двигаться и говорить. Казалось, будто ноги и руки повязали жгуты, а сама она марионетка, что стала жертвой гипнотизера, способный «убить» одним лишь взглядом.       У Дюпен-Чен дрожат руки. Она чувствует это. Готова поспорить, что чувствует хотя бы долю того, что чувствует её подруга. Пугается, делает несколько неловких шажков назад, нервно сглатывает ставший в горле комок и хватается дрожащими руками за подол платья. Она сжимает его, сжимает так сильно, что вот-вот порвет, испортит. Порвет одно из самых любимых и таких ценных воспоминаний о матери, порвет вещь, что была подобрана с любовью. Нет, нет, нет… Она не может этого сделать, потому, пересиливая себя, отпускает пальцами ткань. Прижимает руки к груди, трясется как осиновый лист, готовая заплакать, убежать, спрятаться… Сердце бешено колотится в груди, будто она стала жертвой маньяка-насильника, от которого каким-то образом удалось сбежать, но который, как она полагала, преследует её. А ведь он смотрел… действительно, но всего на несколько секунд, скашивал взгляд на неё, на Маринетт, на свою пациентку, к которой зародилась нескрываемая им симпатия. Ему жаль, что она увидела его таким черствым, злым, раздраженным. Другие бы сказали психически неуравновешенным, опасным… но делать вид, что всё хорошо, как он и думал ранее, теперь уже поздно.       Алья умолкает, а из-за того, что подруга дернула её за руку, и вовсе отшатнулась в её сторону. Маринетт вдруг становится единственной опорой, за которую она может ухватиться, а та её не осудит, потому что, наверное, сделала бы то же самое, пускай и понимала, мол «бесполезно», а ещё тупо и неразумно. Она всего-навсего побыла между двух огней, готовых погасить друг друга, и это не было нормально. Ей могло бы достаться, даже не глядя, никто бы не обратил внимание на то, что она девушка.       А Адриан тем более. Уж Сезер это знала лучше, как никто другой. Она знает, как тяжела его рука, когда он бьет; знала, что он никогда не думает прежде чем ударить или хотя бы рассчитать предполагаемый удар. Она знает, как это больно, когда голова после столкновения, не без его помощи, со стеной кружится, как вязкая липкая жидкость течет со рта, с раны, и она уже не видит ничего. Сначала туман, застилающий глаза, а потом кромешная беспросветная тьма.       Развязка у этой ситуации таки пошла, почти без слов, когда Адриан, уже не выдерживая на себе все эти впивающиеся в него взгляды, ударил парня по лицу. Маринетт приложила ладонь ко рту, а посторонние начали обращать на них внимание. Брайан, чуть отшатнувшийся в сторону, схватил пустую бутылку, оставленную на краю столика каким-то посетителем, и разбил её о голову блондина. В глазах потемнело, но он не вырубился, и Кеймерс воспользовался этим, ударяя Агреста в солнечное сплетение так сильно, как только мог.  — Брайан, хватит! — надеясь достучаться хотя бы до него, вмешался Нино. Драка началась, и некоторые уже столпились посмотреть, что происходит. Некоторые, поистине глупые люди, вместо того, чтобы вызвать полицию, что было крайне бесполезно в случае с Адрианом, снимали происходящее на телефоны. Но подобное ни кого из них не останавливало. Он довольно быстро оправился после удара, оттолкнул ногой близ стоящий столик, что стоял у него на пути, продолжил драку. И когда поступил повторный удар по лицу, Кеймерс таки упал, не удержав равновесие, и только тогда, когда на лице Агреста образовалось зловещее, отчасти ехидное и сумасшедшее подобие улыбки, все поняли, что всё очень плохо. Он замахнулся ногой и ударил его в живот.       Маринетт была в ужасе, а Алья, казалось, пережила момент прошлого уже дважды, вновь испытала всё то, что трактовалось в грудной клетке и рвало всё на части от представленного кровопролития и боли. Она даже чуть поморщилась, словно ощущала себя ударенной. Всё, всё, всё, нет сил. Хватит. Они больше не могли на это смотреть и одновременно отвели глаза в сторону, слыша хруст ломающихся костей и хрипы, кажется, умирающего Брайана.       Майк, коллега Агреста, что отошел по делу, вернулся и застал не очень приятную глазам картину, после чего наровился вмешаться. Он схватил его под локоть, довольно сильно отталкивая от новой патологической «жертвы», но тот не унимался, желая продолжить начатое. Он не любил, когда дела не закончены. Он слепо верил в то, что тому досталось мало, и что этот ублюдок ещё живой, ещё дышит, это безумно не давало ему покоя сейчас. Он не мог спокойно дышать с этой мыслью, его трясло от осознания того, что он встанет, выживет от сильных побоев и через какое-то время будет окружать её. Маринетт. Ведь они учатся в одном учебном учреждении. Он уже понял, что это не просто друг, это уже соперник, один из которых он привык быстро устранять. Убивать, он имел в виду убить, выбить из него всю «дурь», выбить всю жизнь, и плевать, если его привлекут к уголовной ответственности, он всё равно выпутается из всего этого, ведь имеет связи, много связей. Плевать даже если он убьёт его здесь и невольно вынудит Дюпен-Чен его бояться. Плевать.       Его глаза горели невидимым огнем и яростью, когда Маринетт присела на корточки, чтобы проверить, жив ли её друг. Сердце пропустило удар и сжалось от жалости, когда тот всё же открыл глаза, медленно, вероятно, через боль, протягивая руку к голове и пытаясь посмотреть на неё.  — Я сейчас вызову скорую, — она судорожно, до нельзя сильно дрожащими руками тянется к сумке и вынимает технический агрегат, сразу же звонит по нужному номеру. — Хорошо, что ты жив…       Адриан не сдерживает тихий смешок, постепенно перерастающий в смех. Черт возьми, а забавно! Чертовски забавно получается! Правильно! Правильно, везите его в больницу, думает он, ведь там собственноручно сможет разделаться с ним.