Jealousy in the blood

      Когда приехала скорая, Маринетт с ужасом увидела в Адриане раздвоение личности. Случайно заметила, когда так же просто скосила взгляд в его сторону. Сначала, когда всё это начиналось, он был вне себя, до неузнаваемости злой, раздраженный, готовый разнести всё, а теперь, когда приехала скорая, Агрест прикинулся перспективным работником, якобы помогающим пострадавшему. И выглядело это до безумия тошнотворно — так считали все, кто наблюдал за недавно произошедшими событиями.       Адриан сверкал какой-то злой ухмылкой, когда садился в машину скорой помощи; смотрел на Маринетт и её друзей с неким злорадством, самодовольством. Алья широко распахнула глаза, поняв, что он собрался делать. Собрался делать то, что сделал с её давним ухажером, который уже несколько лет лежит в двух метрах под сырой землёй.       Но не успела та опомнится, как её подруга, говоря что-то врачам, садиться в ту же кабину напротив Адриана и прожигает его неожиданно для него самого ненавистным взглядом, что приносил ему боль, но не такую колкую, и не такую, какая бы смогла исказиться на его лице в тот момент. В любом случае, он решился на очередное убийство, но… догадалась ли она об этом? Убежит ли от него после этого?       Брайана доставили в больницу, продезинфицировали все раны, где были все возможные повреждения, сделали перевязку. Родителей оповестили, и они уже сидели в его палате в то время, когда Маринетт ходила из стороны в сторону за пределами палаты и не могла найти себе место. Сердце в груди отчаянно билось, она чувствовала непонятную, откуда-то взявшуюся тревогу, отбивающую сигналы где-то в груди, продолжала беспокоиться. Адриан ведь показался ей таким хорошим, мягким и добродушным, неспособным на показ таких зрелищ женским глазам. Её нервы никогда не восстановятся, потому что смерть матери, сумасшествия отца и сам Агрест сильно потрепали их. Она боялась. Правда боялась, волновалась за друга, готова была провести здесь хоть всю ночь, лишь бы убедится, что Кеймерсу больше ничего не угрожает.       Когда его родители ушли, она слишком долго просидела на краю кровати, на которой лежал Брайан. Волосы беспорядочно спадали ему на глаза, и она аккуратно поправляла их. Само осознание того, что он дышит успокаивало, ведь он мог умереть по той или иной причине, смотря как был нанесет удар и насколько сильным он был. Она просто сидела рядом, отчего-то на грустной волне мысленно пошутив про то, что в волейболе они посоревнуются ещё не скоро, и даже позволила себе улыбнуться уголками губ.       Сам же Адриан, привычно стоя у стены палаты, где была чуть приоткрыта дверь, поглядывал за ними. Ему было плевать на бессознательного одноклассника Маринетт, он мог даже сейчас подойти и порвать его на части, пользуясь его беспомощностью. Но вспоминая взгляд Маринетт в кабине машины скорой помощи, он вдруг отбрасывает подобное желание, чувствуя себя в чем-то неправым, виноватым перед ней, но не в том, что избил того парня. Кстати говоря, сознание покинуло его не из-за болевого шока, который тот, вероятно, испытал там, а потому, что он потерял много крови.       Когда пришел час для того, чтобы покинуть больницу, Дюпен-Чен ещё раз взглянула на Брайана и, закрыв за собой дверь, вышла из палаты, где тут же подскочила, когда обнаружила стоящего у стены Агреста. Он боковым зрением взглянул на неё, но без тех крупиц неконтролируемого гнева, а с привычной ранее для неё мягкостью и, быть может, даже грусти. Но так или иначе, зла сейчас была именно она, потому, развернувшись совершенно в обратную сторону, направилась к другому выходу.       Планы её рухнули в одночасье, нет, даже в одну секунду, когда Адриан нагнал её и неожиданно обернул обе руки в области её живота, немного притягивая к себе. Впервые было так неловко, а ещё более важно — неприятно находиться в его объятиях.  — Прости меня, — на самом деле Адриан был очень горд в таких случаях, и попросить у кого-либо за что-то прощения он никогда себе не позволял. Но здесь было что-то другое, что, пускай и нехотя, заставило его перешагнуть через собственную гордыню и сделать первый шаг навстречу. Сердце быстро заколотилось в груди, но своего волнения он никогда не показывал, стараясь быть предельно сдержанным и серьезным в некоторых ситуациях.  — За избиение моего друга ты просто говоришь «прости»? — ей страшно, но она дает моральный отпор, резко вырвавшись из кольца его рук, и, повернувшись к нему лицом, смотрит прямо в зеленые, наполненные виной, глаза. — Это ты должен был сидеть с ним в палате и просить прощения. Я здесь не причем.       Он никогда бы не подумал, что спокойная и тихая, как он считал, девушка по имени Маринетт Дюпен-Чен, будет так говорить с кем-либо, а в данном случае с ним. Ему казалось, что он разглядел в ней эталон скромности, но сейчас его слова избивали его самого и засаживали кол в железное сердце, что сейчас плавилось от одного её взгляда таких голубых, но мокрых от недавних слез глаз. Но… разве не было ли это интересно? Определенно было.  — Я обязательно принесу свои извинения твоему другу, Мари. Но прежде, я хочу убедиться, что в наших отношениях всё нормально.       Отношения. Он подразумевал на данный момент и дружеские, и романтические.  — Ты поступил неправильно, — с опаской говорит она. — Я не думала, что ты способен на такое.  — Маринетт, прошу тебя, — более настойчиво говорит он, но в её голове всё равно стоит его маниакальный образ. Его руки аккуратно взяли её в свои, — я обещаю, такого больше не будет. Ты мне веришь?       Она сдается, потому что думает, что его глаза сейчас действительно «говорят» о его искренности и повинности, которую он признал, и решает простить, как бы трудно это сейчас не было сделать.  — Ладно, — девушка улыбается уголками губ, сухо кивает, смотрит ему в глаза. — Я прощаю тебя, Адриан.       Он заключил её в объятия, настоящие и крепкие, улыбнулся, вдыхая карамельный аромат её волос и слабое веяние сладких духов, коими она душилась перед выходом, и растворился в распирающих его теплых чувствах. Пожалуй, он действительно погорячился и не станет убивать Кеймерса… Пока что.

***

      Адриан предложил подвезти её до дома, в чем она, не колеблясь, не отказала. Идти домой, когда темно было не только страшно, но и опасно, поэтому проще сократить расстояние, если это просто предлагают.       Машина как и в прошлый раз припарковалась у обочины, и прежде, чем Маринетт успела выскочить из салона, он схватил её за руку, предлагая сопроводить прямо внутрь. Не то что бы он думал о чем-то или пытался растянуть время, нет. Просто в связи с прошлым событием у неё дома, у него ассоциируется только вкрадчивое чувство сопереживания за девушку. Она, вероятно, подумав о том же, соглашается.       Она заходит внутрь вместе с Адрианом и видит отца, что-то держащего в руках. Маринетт с опаской приблизилась к мужчине, и он заметил её. В глазах у него, кажется, всё плыло, иначе зачем бы ему так сильно щурить глаза и пытаться рассмотреть, кто стоит перед ним.  — Пап, ты в порядке?       Он молча протягивает ей руку с немного смятой купюрой. Однако, там был ещё, по видимости, только что использованный шприц с непонятным веществом бледного цвета, что она видела впервые. Том, поймав её взгляд на эту вещицу, второй дрожащей рукой смахнул его на пол, а деньги продолжал протягивать.  — Купи выпить, — просит он, — мне нужно выпить.  — Может, не надо?.. — лицо её искажается болью, и она своей рукой чуть отстраняет его собственную. — Поверь, пап… тебе будет лучше, если ты…       Он снова бьет её. Она снова начинала учить его, как надо жить, хотя сама ещё не доросла до его лет, чтобы что-то говорить или вообще вставлять своё слово. Том медленно озарился по сторонам, ища что-то, чем можно было бы её убить. Адриан, в сердцах очень разозлившись, толкнул его, когда тот, увидев нож на столе, поковылял к нему. Том упал, разбив себе нос, и свежая, но уже «отравленная» кровь хлынула наружу почти сразу.       Он пытается подняться, но Адриан замахивается ногой и, словно делая пас мячом на футбольном поле, со всех сил ударил его в живот. Теперь кровь начинала течь со рта, просачиваясь меж зубов и оставляя за собой страшный кровяной след. Тот влетел в кухонную тумбу и ударился головой, однако опомниться не успел, когда блондин схватил его за ворот большой синей футболки, что из-за его нового образа жизни буквально повисла на нём, и схватил тот самый нож, приставляя острое лезвие к его горлу.       Маринетт, поднявшись на ватные ноги, дошла до кухни и ухватилась руками за дверной проём, чтобы посмотреть, что происходит. Лицо девушки снова переменилось, когда Адриан вновь вдруг стал похож на подобие того самого ужаса, что предстал перед ней этим же вечером. Злые, полные жажды убить, зеленые глаза, руки, готовые пуститься в ход его замысла, белеющие костяшки, когда он сжимал рукоятку большого ножа… Сердце пропустило удар.  — Адриан, прошу… — она медленно приближается к нему, а после издает писк, когда нож немного резанул бледную кожу Тома, заставляя ещё одно место на его теле залиться кровью, что уже текла по его телу и оставляла на одежде мокрые, вязкие красные разводы. — Не убивай его… Не убивай его…  — Проще убить его, понимаешь?! — он неожиданно для неё повысил тон, и мужчина зажмурился. — Если он убьет тебя, то как прикажешь мне спокойно жить?!  — Адриан. Пожалуйста.       Голубые, такие любимые ему глаза, начали наполняться слезами, и он, услышав всхлип, выдыхает, убирая нож, но ударяя мужчину по лицу так, чтобы он отключился. Агрест встал и медленно повернулся к ней. Его руки, что он держал перед собой на виду, вызвали у неё рвотные позывы и страх. Они были в отцовской крови, что ещё стекала с его ладоней на линолеум. Ужас, боль, страх, дрожь…       Адриан видит её эмоции и подходит к раковине, используя много мыла, чтобы смыть каждую каплю пролитой крови, чтобы не пугать Маринетт, чтобы можно было этими же руками подойти и успокоить её, поглаживая по мягким, шелковистым волосам.       Он обнимает её, когда она, словно напуганный до мозга костей ребенок, приближается к нему, и успокаивает, говоря, что всё будет хорошо, но…       Хорошо уже не будет.       Доставленный поздней ночью в больницу Том оказался на операционном столе перед Адрианом. А вот уж Адриан умел быстро думать. Когда пациент оказался в больнице, тот сообщил, что творится в кондитерской и какие вещества употреблял этот мужчина, Том Дюпен, если быть точнее. И все эти раны, как он сказал позже, были нанесены им самим в порыве вспыхнувшего безумия.       Адриан натворил — Адриан и решил исправить, но ради определенной цели и выгоды, ничего так просто не бывает. Он даже готов оплатить эту операцию, лишь бы осуществить то, что его мучает уже не первый день.       Когда все раны были обработаны, а некоторые из них зашиты, пациент попал в ту же палату вместе с Брайаном, что был всё ещё в бессознательном состоянии. Когда он убедил мед-сестер, что в выходной он готов отработать ночную смену, то схватил в лаборанской шприц, парочку нужных пробирок и направился в ту палату.       Он убьет его. Всё равно убьёт. Убьёт ради неё. Убьёт, чтобы успокоиться.       Он собирает в большой шприц много однородного вещества, а если точно, то передозировку димедрола, после которой Том Дюпен уже не проснется никогда, и, не жалея ни его, ни лекарств, ни чувств Маринетт, он убивает его, уже зная, какая новость ждет и его, и её на утро…