Можно

Противник в этот раз попался серьёзный: новая злодейка быстра и в ловкости превосходит даже изворотливую Кошку, которой наезжает на хвост своими роликами, едва не прикончив и заставив издать жалобный звук, похожий на мяуканье. Ледибаг резким движением одёргивает ее от земли и снова мчится на Повелительницу Времени, сломя голову, однако та легко обходит, практически рассыпаясь в воздухе, ее, вынуждая повалиться на землю, не встретив препятствия, и расцарапав асфальтом щеку чуть ниже маски. Кошка вскрикивает так, будто упала сама; Ледибаг стискивает волю и достоинство в кулак, рывком поднявшись на колено и приказывая держать Кошке себя в руках. В глаза от падения забилась пыль, а при подъеме предательски выстрелило лучами солнце, обжигая глаза и играя белым пятном в сомкнутых веках. Ледибаг неконтролируемо зажмурилась, немного отворачиваясь и собираясь подняться, тут же ругая себя за промедление. Однако колени сильно пригнуло обратно к земле, тяжёлым теплом обдавши и сразу растаяв; Алью всю обдаёт холодным потом и немым оцепенением, не позволяющим разрезать громкому крику горло, и она, глотая воздух, резко открывает глаза, на секунду успев подумать, что попалась в ловушку. Это не так – рука Повелительницы Времени замерла в воздухе, кажется в первом впечатлении, но потом Ледибаг всматривается, и вскрик все же ломает ей лёгкие, выжимая воздух из них до капли. Безвольный ужас перекрывает все мысли, потому что Кошка стояла, растворяясь в воздухе, в объятии заслонив ее от гибели. Ледибаг кажется, что она не может дышать – в панике обнимает Кошку, будто пытаясь задержать ее исчезновение – но ладони натыкаются только на уничтожающую пустоту. Впервые за все время геройства, ее накрывает столь сильное смятение, что лишает возможности думать, удушает – пусть и на пару минут. Алье страшно. Без Кошки внезапно кажется, что весь мир замолчал.

***

Ледибаг впервые боится настолько, что не понимает, что делать дальше. Кошки нет. Кошка исчезла, растворилась, пока Ледибаг рвано глотала воздух, пытаясь понять, что ей делать. Без Кошки внезапно стало болезненно непривычно и странно, будто болит ампутированная рука, как выдернули что-то важное, что-то, что было частью ее, составляло целое. Ее не жгло мучительной болью. Она не беспомощно плакала на полу с помутившимся рассудком и смогла думать, действовать дальше – но свинцовая тяжесть осела в груди и выбила из колеи ощутимо, хоть и не долго. Она сильно испугалась потому, что ей никогда дальше не доводилось видеть жертв, по настоящему пугающих – не доводилось видеть Кошку мертвой. Несуществующей. Кошка могла погибнуть, могла просто не быть, если бы Алья ничего не исправила. От этой мысли до сих пор становится тяжело дышать, все у самой внутри становится мертвым. Ледибаг не может склеить в голове края разъехавшегося времени и принять эту не случившуюся реальность – даже в тот момент, когда все закончилось, когда Кошка стоя прямо перед ней, одним существованием рвёт все здравое в голове, неосознанно и неторопливо, лишая Алью ощущения действительности. Ледибаг задыхается не отступающим ирреальным страхом, и медленно протягивает, желая ощутить, руку к Кошке – живой, настоящей. Она непринужденно поправляет волосы и дурачится, как дитя, обсуждая с ней (больше с самой собой) произошедшее, продолжая совершенно безалаберно восхищаться присутствием двух Ледибаг – и сложно с виду сказать, что минуту назад одной ногой в могиле была. Ее слова растворяются – Ледибаг совсем их не слышит, потому что слишком поглощена, слишком ошарашена и придти в себя не может, склеить с другим одно: Кошка безответственная и несерьезная, избалованная и легкомысле... Способна умереть за других и умирает за Ледибаг – так просто, улыбаясь. Невозможно. Алья не может примирить себя с этим осознанием, опутывающим как паутиной – тяжелые оковы мыслей громыхают. Кошка испуганно замолкает от этого сближения – совсем как Маринетт – и замирает на месте, повиснув неудобно рукой в пространстве. Глаза со смешинкой потихоньку тускнеют. Так и раньше бывало, думает Алья – но почему именно сейчас на это смотреть становится больно? Кошка могла умереть. За неё. Просто так. Мир Альи расходится надвое. Ледибаг вспоминает, наяву видя, как обняла ее Кошка, замерев в воздухе и заслонив от руки акуманизированной Аликс – предвестник окончания всего. Она улыбалась, прикрыв глаза, а тепло рук ускользало, оставляя в воздухе ничего. «Это не могло быть правдой», – думает Алья загнанно. Почему спасла ту, кто не воспринимал всерьёз? Кошка не отводит пристального взгляда, становится очень сосредоточенной и говорит очень тихо: — Леди, что с тобой? Встревожено-потерянно. Пальцы повиснувшей беспомощно вдоль туловища руки, подрагивают, и она, поколебавшись, легко кладёт ее с не уходящим сомнением на плечо Ледибаг, убито смотрящей в пол. И почти мгновенно отшатывается назад – но не потому, что отстранилась, а потому, Ледибаг в силой сжимает ее объятиях и горячо дышит ей в щеку, накаляя быстро вылетающими словами: — Не смей больше за меня погибать. Кошка так и обмирает на месте, а все соображения и догадки по поводу поведения Ледибаг легко выветриваются из головы, кружась как пух. Она рядом, она, господи, рядом, безудержно вертится и вертится мысль, выглядящая просто невозможной, фантастической. «Ледибаг обнимает меня», – понимает Кошка наконец. Улыбка прорастает на губах и пьянит всепоглощающее счастье, а сердце, чокнутое, колотится, как у кролика. Но это происходит так быстро, что она не успевает предаться этому широкому, разрывающему чувству – Кошка продолжает думать, догадываться, потому что Ледибаг обнимает ее слишком отчаянно и почти одичало, как будто сейчас будет должна отпустить навек. Хлоя связывает одно с другим: безумный взгляд Ледибаг, когда она появилась рядом со своей копией из этого времени, брошенный на Кошку, облегчённый вздох; то, что когда она появилась, никого с ней не было – Кошка бы обязательно последовала за ней! Теперь эти слова... У Хлои становится тепло от понимания: она спасла Ледибаг, и больше ни о чем другом не в силах подумать. Умерла она – и что? Если это цена за жизнь ее Леди, то в чем проблема. Сейчас же жива. Кошка смеётся с тихим торжеством и обнимает Ледибаг с обрывающимся дыханием, успокаивающе говоря: — Только не говори после этого, что я бесполезная.

***

В их отношениях что-то меняется – и вместе с тем ничего. Ледибаг попрежнему закатывает глаза, когда Кошка мелет ерунду своим длинным языком, попрежнему отчитывает за провалы и игнорирует все сумбурные попытки ухаживаний. Она поначалу не понимает, что что-то не то тут – в том, как делает это. Ледибаг теряет грань, когда жесткий и колкий голос становится с Кошкой мягче, а слова сами собой – как-то легче и менее раздраженными. Это происходит постепенно – и причина тому лежит настолько на поверхности, что даже странно ее не понимать. Неужели Кошке надо было исчезнуть, чтобы Алья начала ценить свою напарницу и относиться банально по-человечески мягче? Алье не нравится эта мысль, как и медленное, постепенно приходящее понимание того, что в отношении Кошки она допускала ошибку, но вынуждена принять его. Оно неотступно можжит мысли, оно убивает ее сон и нервные клетки, стоит Кошке лишь взглянуть на неё и одарить своей глуповатой улыбкой, и оно не желает уходить – как Алья не старается себя убедить, что это все Акума, что Кошка бы все равно вернулась после очищения... Кошка чувствует тепло и хорошо отзывается на эту бессловную ласку, расцветая и становясь словно нежнее. Она чаще улыбается и меньше, вроде, острит, занимая собой почему-то кусок от мыслей Альи – незаметно привлекая с собой понимание, что она не такая. Кошка – это Кошка. И она важна. Продолжает казаться это значимым, важным – только силой Алья позволяет не замкнуться на своих мыслях. Помогает ей в этом, странно-не странно, дорогая Мари, способом специфическим, но внезапно – действенным. Она уходит из её жизни. По кусочкам и по капле ускользает – телефон реже пиликает от ее сообщений, а если пиликает – то длинной сетью восторгов по Адриану Агресту, который посмотрел на неё. Алья все понимает, и на эти несдержанные тирады пытается смотреть проще – Маринетт просто принимает участие в конкурсе Агрестов, Маринетт просто долго этого хотела, стремилась, Маринетт просто выиграет этот тупой конкурс и забудет про чертового Адриана, выйдя за порог коллежа... Маринетт просто склонна чем-то увлекаться и терять голову от ерунды, Маринетт просто... Просто. Алья все чудесно, прекрасно понимает, и на длинные веревочные лестницы сообщений отвечает смайликами, по ту сторону экрана закусывая язык и сдерживая колкую брань. Как она может не понимать, ведь Маринетт рано или поздно захотелось бы этого – пореже приходить в школу, где каждый день ждут травля, издевательства и проблемы? Когда-нибудь ей осточертела и дружба с Альей, обязательно бы возникло желание сблизиться с Агрестом и влюбить в себя его, наконец получить то, чем она одержима как наркотиком – и при все уважении к Маринетт, участие в конкурсе Агрестов – не ее большого таланта дело. Это все объяснимо – но Алья, даже чувствуя и так гладко все осознавая, не может не завыть, когда понимает, что Маринетт слишком часто говорит с ней об Агресте и все реже спрашивает о том, как она сама. Алья все чаще начинает зарываться в костюм, как в панцирь, обманываясь без тягот совести. Пламя зажигалки в снах тихо гаснет, но от этого лишь больше хочется орать от ужаса и накатывающего одиночества, захватывающего в полнейшей темноте и заставляющего не желать просыпаться следующим утром, с замутнённым взглядом входя в очередной серый день. Алья всегда любила Маринетт. Алья не может понять, что с ней, и это пугает ее едва ли не больше, чем исчезновение когда-то Кошки. Но делать она ничего не может и не хочет, кроме одного лишь: трамбовать это разочарование, опустошающую апатию глубже – будто то могло решить проблему. Алья старалась улыбаться ещё ярче, еще смелее спешить на битвы и быть добрее к Кошке – теперь язык не поворачивался хоть как-то сорвать на ней злость. Алья изображала вселенское счастье в школе перед учителями и одноклассниками, заливисто неестественно смеялась, самой себе доказывая, что у неё все хорошо. «Никто ведь не умирает от несчастной любви», – пытается она себя то ли успокоить, то ли окончательно разбить, чтобы однажды просто все-таки не встать с кровати. Маринетт звонко хохочет и мечтательно закатывает глаза, бессмысленно трепясь об Агресте. Она счастлива – и подыхает. Адриан смотрит на неё и пренебрежительно отворачивается, пока Маринетт заглядывает ему в рот. Он заперт в клетке – в той, которую Маринетт точно не сможет сломать. Она счастлива лишь потому, что этого не понимает. Маринетт слишком много о нем говорит. Наверное, не было удивительно, когда Алье однажды захотела всадить нож ей в печень. Только бы она замолчала. Но вместо этого Сезер просто встаёт и уходит, заглушая в себе эту мысль в садистским увлечением и пытаясь отделаться от наступающего ужаса собственных мыслей. Она смотрит на белые стены высоких домов, приказывая себе успокоиться, сжимая всю силу в своих руках, скользкую, ускользающую и разбитую. Алья пытается приказать себе быть такой, какой нужно быть. Она выдыхает, дышит часто-часто, а вокруг живут почему-то по-настоящему люди. Алья думает, что хотела бы взорвать весь это город и уничтожить каждую крупицу земли, на которой стояла, а Маринетт с своим Агрестом выставить предварительно у стенки и пустить каждому по пуле в лоб из красно-чёрного пистолета. Приходит в ярость, напряженно белея лицом с полубезумной улыбкой на губах, дрожащих и пытающих удержать рвущийся наружи нервический смех. Герои не могут так думать.

***

Как любая неправильная игрушка, однажды она ломается. Это происходит резко, тихо и без предупреждения – как раз тогда, когда губы в очередной раз растягивает фальшивая улыбка, а идиотский смех рвёт лёгкие. Алья смеётся, смеётся, смеётся, пока смех не превращается в истерику, до того, как не понимает, что Кошка на неё смотрит с выражением тихого ужаса и ошарашенности, как-то потерявшись и испуганно моргая глазами, шевеля беспомощные слова на губах и не умея словно говорить. Алья не осознаёт, что смех давно превратился в немую дрожь, трясущую лихорадочно скривившиеся губы, выдирающую из неё лишь сухие, неровные вздохи. Не осознаёт потому, что в душе у неё ничего абсолютно не трескается и не меняется – в ней лишь та холодная, убиенная пустошь, укрытая тёплым покрывалом цветущей иллюзии. В ней все, как всегда, и Алье пора вновь посыпать пеплом голову, смехом гремя, как костями – но взгляд Кошки, ее светящиеся отчаянием глаза и растерянность, самой Сезер давно не свойственные – внезапно напоминают и отражают как бы то что, что она сама должна чувствовать и испытывать. Кошка – это ее лицо, скривившееся на глади воды. Но у Альи душа суха и увяла, а в глазах – ни слезы. Герои не отчаиваются, тихо шепчет себе Алья, уже, кажется, вслух – в последнее время эти мысли стали похожи на мантру. — Ледибаг, – обращается негромко Кошка. Ее глаза снова выглядят сухими и ясными. Она произносит, предлагая спокойно и почти буднично, – если тебе плохо, то расскажи мне, в чем проблема... пожалуйста? – спрашивает? Алья косит глазами в сторону, и замечает одну маленькую деталь, рвущую равномерную картину: руки Кошка завела на спину, а левой нервно и быстро перебирает пальцами по локтю правой. Волнуется. В Алье от этого – очередной порыв бессмысленной, тупой ярости. Почему-то. — От этого не умирают, – роняет, как оправдание, тупясь взглядом в пол и закусывая язык – не сболтнуть бы лишнего. Не... — Но мне иногда так хочется. – у Кошки с языка это срывается нечаянно. Алья видит, как ее плечи вздёргиваются вверх на секунду, а она вся сжимается, опуская на секунду голову – и тут же вскидывается, делая шага три вперёд, руку поднося к лицу Сезер, как когда-то она. Кошка улыбается слабо, но искренне, стараясь неумело подбодрить. Прикосновение когтистых перчаток внезапно кажется теплее всего на свете и даже ласкает кожу, несмотря на бродящую на краю ножа их остроту. — Я тебя не люблю, – говорит Ледибаг, не соображая толком. Мир вокруг превращается в неразборчивую кашу. Но Кошка хохочет. — А я тебя, думаешь, очень? И это совсем не отменяет факта того, что в миг в ней окончательно поджигается маленький фитилёк взрывчатки. Кошка думала, что добившись от Ледибаг признания, перестанет быть ей захвачена. Она верила, нет, знала – что получив желаемое, достигнув заветной цели – сможет освободиться от этой всепоглощающей одержимости, проедавшей медленно мозг, стать, наконец, прежней. Хлоя ни о ком не заботилась. Хлоя никогда никого не любила. Хлоя чувствовала себя пустой и босой, когда голос Ледибаг замолкал, а незримо присутствующий образ внутри испарялся — становилось непреодолимо жестко и неуютно. Она снова возвращалась в холодный и равнодушный мир, в котором жила одной лишь мыслью – дожить до следующего нападения. Хлоя никогда не думала, что захочет за кого-то погибать, да и мысль эта ей не была приятна. Хлоя ведь независимая, гордая, высокого полёта – ей эти мелочи ни к чему, она никого не любит, ни о ком не заботиться и видеть никого не желает, в следующий раз она обязательно покажет Ледибаг своё место, и вместо приветствия – благородно задерёт подбородок, пренебрежительно хмыкнув, отплатит сполна – за каждое слово, за каждый проигнорированный разговор, отвергнутые цветы и объятия, выплеснет то, что так долго разрывало ее изнутри, да и сейчас – рассекая мысли ножницами, не даёт спать по ночам и просто – быть. Хлоя за все ей отплатит, Хлоя молчит. Ледибаг обладает даром обращать в труху все заготовленные фразы и обесценивать любую, даже самую важную и решительную, мысль. И гори оно все огнём, честно. Ледибаг не знает, что сказать – а по щекам бегут больные, чужие ей самой слезы. Герои не отчаиваются. Кошка спасла ее, значит она – тоже герой. Может, спасёт ещё раз? Хлоя заключает в душащем объятии и цепляется в неё, как в спасательный круг. Биться о камни – так биться. А ещё чувствует себя самой счастливой на свете. И мертвой.

***

На следующий день рука Хлои опускается, не достигая своей цели.

***

Но, в конце концов – это же значит любить быть Ледибаг?