Можно

Но Алья всегда мечтала быть героем. С детства, будучи ещё маленькой, глупой девочкой, она любила всматриваться горящими глазами в экран телевизора, предаваясь чужим подвигам и судьбам, не желая идти спать. Алье нравились характеры сильные, вольные, захватывающие ее, пусть и детское, податливое воображения, сюжеты. Она обожала взахлёб поглощать мультфильмы и комиксы, кино о смелых, независимых людях. Нравились ей и древнегреческие мифы о полубогах, совершавших подвиги по всему миру: в семь лет она спокойно цитировала их наизусть. Алье нравилось быть фанатом, нравилось наблюдать за чьими-то действиями и поступками. Задавив у горла вздох предвкушения, она с трепетом смотрела на чужое течение судеб – и жила с ним. Сезер с трепетом прослеживала эту хрупкую хронику, но не как представление, развлекательное, вызванное занять – как целую настоящую жизнь, огромными раскатами бури раскидывающуюся над ее, пытающейся уцепить каждую минуту, головой. Алья любила нервно кусать губы, отдаваться ощущению погружённости в странный, но привлекательный мир – где школьник, словно живущий рядом и практически учащийся в одном с ней класс, надевает маску и внезапно становится другим. Способным на нечто большее, способным спасать, говоря красивые, громкие слова, диктуя старую, как мир, мораль о справедливости. Герои никогда не проигрывают. Взлёты и падения – лишь часть пути. После темной полосы следует светлая – главная битва всегда впереди. Алья слышала подобные слова сотни раз под разными углами – но все равно слушала, замерев с дрожащим в груди сердцем. Светившее ей с экранов и страниц добро не было реальным, однако эмоции, радость и скользящее тепло, которые оно дарило, затмевало все и позволяло забывать о том, что в мире далеко не такие добрые и самоотверженные. Они завистливы, злы и жадны до денег власти – люди не добрые, а если и так, то никому не захочется никого спасать. Но Алье никогда не хотелось ему быть такой, потому что она помнила заветы никогда существовавших героев. Считала идеалистически – всем нужно помогать; доброта делает человека лучше, и когда на хмурых лицах людей расцветали бледные улыбки, становилось легче. Так мир становился чуточку более похожим на тот, который она взяла за образец. Алья спасала кошек с деревьев, переводила старушек через дорогу. Помогала собирать рассыпавшиеся яблоки или монеты; подкармливала бездомных животных и занималась волонтерством. Временами это выматывало, воистину выбивало из сил – но Алья никогда не думала о том, чтобы перестать. Она не герой – но кто мешает пытаться им быть и верить в свою маленькую сказку о чуде? И не мешали, пока однажды она не нашла в своей сумке серьги. Можно, наверное, долго поговорить о том, как она была поражена при первой трансформации, как находилась в шоке и не могла поверить происходящему, считая дивным сном – но этого не было. Алья приняла происходящее с трудом сдерживаемым восторгом, в нетерпении потирая руки. Ей хотелось думать, что есть в том какой-то тайный смысл – вот, мечта мечт сбылась. Не было ли это увлечение героями – лишь прелюдией, подготовкой к чему-то более важному и значимому? Знаком свыше и дорогой к истинному пути, пророчеством, как пишут в фэнтезийных книгах? Алье эта мысль внезапно и чисто непогеройски понравилась. Надо за эту возможность хвататься и не выпускать, ведь это оно – геройство, вот он, шанс! Алья очень хотела быть героем. Алья хотела быть путеводным светом и надеждой для других, оплотом чего-то непогрешимо правильного, верного и идеального. Ей нужен был этот крест – ей одной. Алье не нужна была выданная кем-то свыше, словно в насмешку, напарница. Глупая, болтливая и громкая дура – антигерой чертов, из тех, которые Сезер никогда не нравились. Кошка была, по собственному импульсивному признанию, ровесницей Альи, и совершенно не хотела находиться там, куда попала – плакала и металась рядом, путаясь под ногами, никак не способна управиться со своим посохом. Кошка хватала Ледибаг за руки с крикливым визгом, кричала, умоляя это прекратить – она боялась, страх так и плескался в прозрачно-голубых глазах. Кошка, дрожа, умоляла отвести ее домой. Алья только могла смотреть на неё в растерянности и не знала, что говорить, потому что все слова, все услышанные и заготовленные утешения вылетели из головы, как пробка. Кошка, ещё минуту назад уверенная и наглая, плакала и дрожала, стоя фактически перед ней на коленях, лишь пытаясь немного сохранять остатки достоинства и франтовства, слегка вздернув нос – не получалось. Кошка была жалкой, а позади Ледибаг – огромный каменный человек, бушевавший и требовавший битвы. Алья не стала никого успокаивать, выдернув сжатую дрожащими пальцами руку. Впоследствии она никогда, как бы тяжко не было Кошке, не сказала ей ласкового слова. После их первой битвы она стала более эмоционально закрытой и восприимчивой, меньше болтала, но ненамного. Как павлин, она продолжала пушить свои перья, громко отпускать совсем неуместные временами шутки и саркастические высказывания в сторону жертв акум, чем особенно раздражала Алью, относившуюся к ним с максимально серьёзно и даже с некоторым пафосом. В высказываниях своих Кошка выглядела крайне резкой, грубой и даже предвзятой. Она часто говорила, что хочет домой и скулила о том, какая мягкая у неё кровать – однако по мере битвы замолкала, и ее брюзгливость, надоедливость как-то смягчались, и она становилась... приятней? Понятней? Проще? Алья не знала. Какой бы Кошка не была – в бою все равно оставалась неумелой обузой, хоть и не прекращала стараться. Ледибаг вечно приходилось ее спасать и менять триумфы на защитные манёвры – но было бы неправдой сказать, что Кошка совсем ничего не делала. Старания оправдывались – ей удавалось заслонять саму Ледибаг от беды, закрывать ей спину с самоотверженной отвагой и удачно использовать катаклизм, иногда отвлекая врагов своим трепом. Временами выходило забавно – иногда Алье становилось так смешно, что она не могла сдержать смеха прямо на поле боя, хоть и продолжала напускать на себя серьезность. Но этого не помогало Алье ее любить или хотя бы уважать. Она почти ненавидела: наглость и самовлюбленность, отвратительную привычку высокомерить и беспрестанно говорить, что особенно выводило из себя – но и не могла не видеть в Кошке что-то другое, важное, спрятанное от других, и это сбивало с толку. В наглости Кошки было что-то притягательное и очаровательное временами. В том, как она шутливо протягивала ей цветы, сорванные на ближайшей клумбе, и руки, пытаясь обнять и натыкаясь на суровый отказ – человечное и почти трогательное. Кошка смотрела на Алью восхищённо и влюблённо, напевая фальшивые дифирамбы об ее отваге, совсем забыв, что полчаса делала почти то же самое. В Кошке было хорошее. Ласковый изредка взгляд и нежность, перемешанная с обожательством, слепым поклонением, грубость следом за геройством, самоотверженность с высокомерием – она была настоящим царством противоположностей, но и вместе с тем была... хорошей. Да, и вправду была хорошей. А ещё – красивой. Потрясающие волосы её непокорно вились золотыми кольцами по ровной, прямой спине, красивые глаза и правильные черты лица, аккуратная фигура, соблазнительно обтянутая чёрным спандексом – грех было не засмотреться. И Алья, честно, временами засматривалась, спешно отводя глаза и одергивая себя спутанно, стараясь быть суровей. Алья никогда не говорила Кошке, что она красивая – та твердила ей это каждый день. Кошка заглядывала в глаза и пыталась утянуть своими в бездну, умоляя рассказать о себе – но Алья бросала холодный, равнодушный взгляд, отталкивая ее механическим движением и обряжаясь равнодушием. Кошка хорошая, быть может, и станет когда-то ещё лучше – но Ледибаг никогда не сможет ее любить. Она уже влюблена. И, увы, Кошка слишком похожа на ту, что причинила ее любви слишком много боли. На ту, которая, сама того не желая, заставляла с остервенением сражаться и биться, выдавая ярость в ударах и мощных бросках йо-йо. На ту из-за которой люди начинают творит зло, на ту, которая чужой болью умела упиваться, вдавливая чувства вглубь себя и заставляя страдать. Кошка была слишком похожа на Хлою Буржуа.

***

У Альи ведь в душе – быть героем, бросаться на баррикады, рвя грудь и сердца остатки на части, мелкие лоскутки? Алья умеет любить отчаянно и горячо. Она души не чает в своих друзьях, в Нино и нежно любимой Маринетт, в огромном окружающем ее мире и идет к нему, распахивая доверчиво объятия, но руки готовая сжать кулаки. Алья хочет спасать, вырывать из лап смерти и слушать восторженные оклики, мечтает победить Бражника и спасти Париж, подарить каждому жителю свободу от акум. Алья – не принцесса из замка, ждущая принца; она сама принц. Герой. Алья хочет спасать и спасает. А также она очень любит свою подругу Маринетт. И эта любовь, если смотреть честнее – совсем не та, что должна ласкать ее сердце, не та, что должна отравлять. Она ненавидит, что уже становится непозволительно для героя, но неудивительно, Хлою – потому что она смеет прикоснуться к ее любимой Мари.

***

Когда-то, в первый день знакомства, она показалась ей бойкой и уверенной. Может, Дюпэн-Чэн действительно была такой. Или нет – разве можно человека, сильного духом и смелого воистину, сломить? Неужели для этого достаточно одного взгляда Хлои? Одного унизительного слова, пощечины, когда люди, та же Алья, если не ходить далеко, способны выдержать куда больше, не вздрогнув, не выронив и короткого звука? Кошка, будь она неладна, завистливая и хвастливая зараза, была способна защитить Ледибаг с вывихнутой рукой, с текущей из разбитой губы кровью – так почему Маринетт ни одного слова не может сказать в ответ обидам, падая мгновенно на пол и опуская руки? Откуда бесконечная вина и надломленность в кротком взгляде, задушенный какой-то бунт? И почему к Алье она обращается так тихо, так покорно – прося прощение как будто? Алья не знает. А когда пытается узнать – захлебывается в мягкой, покорной улыбке, украшающей малиновые губы и ласковом «все хорошо, Алья». Возможно, Маринетт не догадывается, какое производит впечатление, но Сезер – чувствует каждой клеточкой тела, слышит в символическом хрусте костей за кожей под звук покорного голоса. Маринетт не пытается спасаться. Маринетт спокойно замазывает синяки тональным кремом, не выдавая в губах дрожь, поливает царапины перекисью водорода, а ожоги, оставленные воспламененной чужой зажигалкой одеждой, покрывает пушистым, невесомым слоем пены успокаивающего крема. Маринетт пытается улыбнуться, подравнивая волосы после неудачной встречи с ножницами Хлои в туалете. Она честно хочет пошутить, когда страницы ее дневника, вещающие о печальной любви к Адриану, расклеены по школе и посмеяться над собой, сгладив ситуацию – однако губы предательски дрожат, выдавая немую бессильную истерику. Маринетт скорей потупит глаза в пол и клюнет в него носом, Хлоя же никогда не остановится, пока не вгрызется ей в горло; одна никогда не сможет сдачи, другая – почувствовать, когда надо остановиться. Алья сколь угодно много раз может быть рядом, но спасти Маринетт, спасти по-настоящему – она никогда не сможет. Она этого не понимает и продолжает грести руками в надежде вынырнуть однажды из этого болота чужой несостоятельности и непонятной никому вины. Алье в такие минуты хочется самой заплакать. Хочется закричать, трясти за плечи, влепить десяток пощёчин – и бесхарактерной Маринетт, и самой себе за собственные мысли. Алья может оказываться рядом, останавливать руку Хлои за секунду до того, как совершится нечто очередное непоправимое. Бесконечно протягивать платки и уволакивать в мягкие успокаивающие объятия, гладя дрожащую макушку, неровно вьющиеся на затылке волосы, выбивающиеся из аккуратной прилизанной прически. Алья может быть героем сколько угодно. Однако тогда, когда так смертельно нужно – она не Ледибаг. Она – Алья Сезер, и ее слова могут сколько угодно биться о плотину чужих, плохо отлаженных, словно настроенных неправильно, мыслей. Алья любит Маринетт и будет любить, сколько сможет. Будет после каждого нападения акумы искать ее счастливое лицо и различать в сотне голосов знакомый ободряющий крик; читать каждую запись в маленьком блоге и восхищаться каждым выходящим из-под ловких рук нарядов, которые Маринетт показывает с самой доверчивой улыбкой и трепетным волнением в ожидании мнения. Маринетт талантливая, милая, добрая. У неё красивые черты лица и пушистые ресницы, чей лёгкий шелест Алья ловит на своих щеках, почти не дыша. Маринетт может вынести многое молча, не изменив улыбке и жизнерадостному смеху. Маринетт много улыбается, и черт его знает, что стоит эта эта улыбка; однако в том аду, в котором Алья просыпается каждый день, в котором все ее друзья обращаются во врагов – только она остаётся человеком и продолжает жить, навевая своим существованием и утешение, и тоску. Поэтому, возможно, Алье все чаще видится в этом бледном нежном лице неподвижная гримаса покойника, жестокая неизбежность – и то, что ее может не произойти. Алья никогда никому не признается, что самый ее страшный кошмар – не акумы, не мрачный оскал Бражника, сочащийся сквозь тьму. Ей снится без конца маленькое, дрожащее пламя зажигалки и вспыхивающие мгновенно в серой пустоте волосы Маринетт и расцветающая из ниоткуда знакомая улыбка Кошки. Каждый раз она, просыпаясь, кричит.

***

От криков и брани горло закипает шипящей болью. Алье кажется, что она готова сипеть и плеваться, бить стены, лишь бы как-нибудь выместить надоедливую, застаивающуюся злобу, остывающей в груди камнем. Перепалка с Хлоей завела ее до предела и окончилась малозначительной победой – Буржуа на все гневные выкрики Альи лишь едва заметно ухмыльнулась и повела плечом уходя. Алья вздыхает, смотрит на Маринетт. Пытается себя успокоить и заставить затихнуть, угомонить бьющее в груди сердце и горькое осознание того, что все это бесполезно. Хлое плевать на все ее излияния, и та странная усмешка в конце – лишь предвестник нового удара. Она хуже Бражника, думает Сезер, взглядом пробегая по раненной щеке Маринетт, оставленным на ним царапинам, останавливаясь на едва не задетых приоткрытых губах, судорожно цепляющих воздух. Дюпэн-Чэн громко дышит, смотря куда в сторону, опустив немного веки, устало и замученно оперевшись о стену. Замечая взгляд Альи, она словно осаживает себя, вытягивается, как струна: одергивает помявшийся чёрный пиджак и разглаживает свободной рукой ткань розовых брюк, стараясь выглядеть безучастной – но в другой она так крепко сжимает лямку портфеля, что белеют пальцы. Она отворачивается – и по ее глазам видно: она прекрасно понимает все, что хочет сказать ей Алья – насколько та знает, насколько фальшиво прозвучит ее «спасибо». — Если ты сама понимаешь, что это ненормально, то почему ничего не делаешь? – в который раз засыхает на языке вопрос. Алью накрывает волной отупляющего гнева, и чтобы сдержать его, ей приходится сжать покрепче, до скрипа, зубы. Сезер не понимает: восхищаться или осуждать, и ей остаётся только молчать. Она не знает, что делать – и отчаянно пытается это скрыть, пытается выгнать из головы ненужные мысли, причиняющие боль самим своим существованием. Алья ещё раз взглянула на Маринетт, в надежде, что это поможет. Оно помогает, что пугает даже больше гнева по отношению к Маринетт, что само по себе – уже противоестественно. И Алья, затихнув, совсем не боится того, как Маринетт после очередного издевательства вздрагивает, когда она нечаянно проводит рукой по ее лицу, не удержав внутри горькую нежность, затапливающую сердце. Сезер лишь легонько ведёт пальцами по вспухшей от удара щеке, не желая причинить боли; но Маринетт стреляет в неё загнанными глазами и затем старается выдавить какие-то ненужные слова, словно хочет что-то, неловко в воздухе повиснувшее обьяснить – зачем? Может, дело в том, что Алья подвинулась к ней немного ближе, чем положено? Маринетт смотрит, смотрит – в ее взгляде, как бывает иногда, сквозит непонятное никому понимание чего-то необъяснимого, будто знает она что-то важное, но тут же оправляется и надевает маску легкомыслия и старается быть прежней – от этого Алье не по себе, и ее пальцы от щеки Мари чуть отстраняются. А затем Дюпэн-Чэн неловко накрывает руку Альи своей, выдавая деликатное: — Спасибо, Алья. Ты моя лучшая подруга! – и затаскивает в наигранные, но сильные объятия, прижимаясь к Алье, которая замирает: не то от тепла тела Маринетт, ее дыхания в районе груди, тающего рядом, наращивающего сладко-болезненное волнение и сердечный ритм, не то от того, что от одного короткого «подруга» внутри коротит и замыкает, окуная в холодный омут. Алья пытается усмехнуться, притягивая Маринетт к себе и пытаясь забыть, что минуту назад хотела ее поцеловать. Конечно, подруга. Иначе и быть не могло, да? Алья все прекрасно понимает, хоть иногда и не хочет об этом думать. Кошка бы отпустила на этот счёт злободневную шутку.

***

Алья любит Маринетт. Маринетт любит Адриана. А Адриан, появляющийся в школе от раза к разу, никого не любит. Алья могла бы сколько угодно думать об этом размышлять, занимая пустые мысли. Но ей и так все прекрасно известно, – даже Ледибаг иногда предпочитает обмануться и закрыть глаза, подумав, что это – аксиома. Это неизменно, а Алья просто не может ничего сделать. Так проще – обмануться в своём бездействии и саморучно завязать себе глаза. Кошка рядом, сбоку, пытается небрежно крутить в руках шест и гордо расправить плечи с самодовольной улыбкой. Она открывает рот, чтобы сделать какой-то идиотский, наверняка, комплимент, но Ледибаг не до этого. Она мрачно бросает, отворачиваясь: — Давай обойдёмся без оригинальных шуток и просто разберёмся со всем этим без твоих выходок? Выходит слишком пренебрежительно и даже унизительно, ловит себя Алья и осекается. Кошка ведёт ушами недоуменно и обиженно отворачивает голову, но быстро берет себя в руки. Она делает шаг вперёд, чуть наклоняясь и всматриваясь в лицо Ледибаг, словно замечая что-то. А затем веселеет и опять щегольски крутит в руке посох, хитро и уверенно произнося: — Поверь, милая Леди, сегодня я уж точно буду на высоте! Ты ещё удивишься моей ловкости и скорости, и наверняка захочешь наградить свою невероятную напарницу поцелуем, – она немного пошловато улыбается в конце, поправляя волосы и явно довольная своей фразой – такую дерзость она почти позволяет все же нечасто. Что и следовало ожидать. Алья ухмыльнулась, отвлекаясь от своих мыслей. Может, Кошка тоже в своём роде аксиома? Ледибаг с былой воодушевленностью вертанула в руке йо-йо, спеша на встречу новой борьбе. Нужно поскорей расправиться с Повелительницей Времени.