№1

Полоска стали не могла убить его Бога. Изнанка не могла поглотить своей прожорливой пастью его друга. Их закрыли тогда в комнате и велели сидеть тихо. Сиамцы дрожали, Слон тихо ревел, Волк был преисполнен нелепого героизма - Слепой чувствовал лишь его страх. И страх Кузнечика. Его он ощущал особенно. Он чуял его запах, слышал его мысли, чувствовал его свет и знал, что тот боится. Своим телом ощущал его дрожь. Единственный, в ком не было страха, - Слепой. Вонючка трясся в обнимку с рюкзаком. Их коллективный страх сливался воедино, образовывая собой чернильно-чёрную кудрявую тучу, готовую пролиться дождём скорби и породить молнию паники. Он знал, что должен быть не здесь. Знал, что так случится - его предупреждали. И знал в глубине души, что Дом сожрёт сегодня Бога. Он пытался об этом думать. При первой мысли - тяжело, при последующих - невыносимо. Неужели он не может попросить Лес укрыть его Бога своими ветвями? - Слепой? - в голосе Кузнечика слышалась дрожь. Но страшился он не за себя. Должно быть, думал о Ведьме или о Седом. Или о нём, Слепом. - Тебе страшно? - Да. Кузнечик замялся. - Почему ты хочешь уйти? Я же вижу, ты собираешься. Останься здесь. Не надо...пожалуйста. Слепой не нашёлся, что ответить. Нечто вело его туда. К Лосю. Немедленно. - Слепой... - Прости меня. Он уже знал, где окно. Оттуда едва ощутимо веяло прохладой. И он, к всеобщему удивлению, с быстротой зрячего выскочил, дёрнув за ручку. - Слепой! - вскрик Кузнечика, оттуда, сверху режет по сердцу тупым лезвием ножа. Больно. Он приземлился в высокую траву, капли холодной росы таяли на оголённой коже. Из окна доносились звуки возни. Остроносый месяц излучал яркое и прямое серебряное сияние. - Слепой, не дури. Куда ты собрался? - это уже Волк. Слепой его не любил. В его речах не было правды, душа его не лучилась таким же пронзительным и тёплым, как у Кузнечика, светом. Слепой не выносил его запах и голос. Из всей стаи по-настоящему он признавал лишь Кузнечика, остальные были для его настолько незначительны , что если бы они исчезли, Слепой через несколько дней безвозвратно забыл бы их голоса. Он не откликнулся. Подняв голову в направлении звука, почуял прикосновение пугливого и трепетного тепла - Кузнечик смотрит, лишь затем развернулся и побрёл, покачиваясь, по пояс в жёсткой влажной траве. Кузнечик не унимался, всё звал, надрываясь, и от умоляющего голоса его, единственного голоса, который Слепой по-настоящему знал, в сердце будто впивались иголки одна за другой, пока он, наконец, не скрылся окончательно в траве и не перестал слышать. Далёкое "Слепой!Не надо!" долгим эхом отдавалось у него в ушах. - Пусти меня! Пусти, Волк! Я за ним пойду! - Кузнечик вырывался упрямо, беспомощно бился, дёргал плечами, колотил ногами в приступе минутного ужаса, провожая глазами фигуру Слепого, которая растворилась вскоре за занавесом высокой травы, но Волк держал сзади крепко - не выбраться из хватки его сильных рук. - Успокойся. - Волк развернул его к себе грубым движением. - Оставь его. Он вернётся. - голос его был убедительно-твёрдым. - Ты думаешь? - Кузнечик дрожал. - Это же Слепой. Они не тронут его. - оранжевые глаза Волка встретились с глазами Кузнечика. Волк смотрел долго, уверенно и прямо, вцепившись в его плечи. - Я обещаю тебе. - и Кузнечик поверил, силы покинули его тело, и он обмяк в руках друга, отвернувшись. - Сядь. Волк посадил его в углу, Кузнечик подобрал ноги к груди, привалился к стене и закрыл глаза. Он хотел исчезнуть на время. Хотел перемотать эту ночь, как надоедливый момент фильма, чтобы вновь вернуться к относительно беззаботным дням. Слепой брёл ко двору нарочито медленно, слух его был напряжён, а движения осторожны. Он боялся не старших, а Дома, который привязал их к себе - навсегда и неотвратимо, и теперь пожирает их страдания и напрасные крики помощи, их души и умы, осознавшие внезапно неминуемость разлуки. Впервые Слепой боялся Дома. Гул голосов нарастал. Слепой подбирался всё ближе, не понимая, куда его ведёт чутьё. - Малявка, что ты тут делаешь?! - чья-то цепкая рука перехватила его запястье, Слепой дёрнулся. - Вали к себе, тебе нечего делать здесь. - незнакомец прятался в траве, он был насквозь пропитан страхом, шёпот его был сбивчивый, сам он был труслив - Слепой это почуял. - Пусти. - Слепой предпринял попытку вырваться. Незнакомец был сильнее в несколько раз. Шорох. Шаги. Незнакомец отпускает резко, Слепой бежит, слыша позади крик - незнакомца молотят. Врезается в чью-то огромную спину, гора оборачивается, Слепой уносится в противположную сторону. В ушах стоит такой страшный гвалт, что он будто вот-вот оглохнет. Кулаки, удары, крики, вой, плач, стрекот лезвий. Невыносимо. Иглой под кожу вонзается страх.

***

Он никогда не закрывал дверей на ночь, наивно полагавший, что дети Дома не тронут его. Они не были людьми. Дети Дома росли, как звери, не знавшие пощады и страха в превратном понимании этого слова. Огромный живой Дом пожирал их души, пока те спали. Они становились частью загадочного плотоядного существа, горящего множеством глаз, плачущего штукатуркой и побелкой, показывающего жуткую кривозубую ухмылку окнами. Они врастали в стены и исчезали, улыбаясь ему в ответ, добровольно отдавали себя на съедение и больше всего на свете боялись покинуть его расписное чрево. Лось не видел ни Изнанки, ни истинной сущности Дома, никогда не замечал, как Дом охает, тяжело вздыхая, но был им ближе остальных. Лишь потому, что не боялся. Лишь потому, что считал - их можно понять. В наивности и открытости скрывалась его всепоражающая сила. К нему тянулись, и для каждого он был другом. Он видел в них не чудовищ, как другие воспитатели, запиравшие двери и окна с двойными стёклами на несколько замков, он видел просто детей. В этом была одновременно и его сила, и его страшнейшая ошибка. Он думал, что сможет вразумить их словами, когда в день выпуска два противоборствующих лагеря Дома схлестнулись в неистовой кровавой жатве. Он отпер дверь и шёл смело. Дурак. Слышал, как кто-то за углом тяжело дышит. Их взгляды встретились. Глаза у Хромого были зверские. Неказистый, огромный и горбатый, одна нога короче другой, в руке зажат нож. Лось хотел вымолвить хоть что-нибудь - слова застряли комом в горле. Перед ним стоял уже не человек. Единственная, не успевшая толком оформиться, мысль - "Бежать?". Хромой держал нож наизготове, и не успел Лось шевельнуться, Хромой, как дикий зверь, подлетел к нему, и он понял, что умирает. Лось поднял голову к потолку. В воздухе порхало совсем крохотное и лёгкое, как дыхание младенца, белое грудное пёрышко. С такой же лёгкостью душа невесомо парит вне мёртвого тела. Губы его разошлись в счастливой улыбке. Нож вошёл точно в сердце, глаза застелило туманом. Он упал на колени, а Хромой, повалив его и оседлав его бёдра, продолжал, пьяный от своей и чужой крови, заносить нож для ударов - он до самой рукоятки входил в плоть. Прошла упоительная вечность прежде, чем он пал без сил и заплакал, а чья-то рука потянулась к его шее, чтобы отнять жизнь. - Зачем? - Птица может стать для любого прекрасным другом, разве нет? - улыбнувшись, ответил ему Лось. Хромой держал обеими руками огромную клетку и недоверчиво косил на крупного шебутного попугая. Круглые наивные глаза и жёлтый хохолок. - Это какаду, если тебе интересно. Я купил книгу, где прописано всё: от ареала обитания до питания и ухода. Держи. Хромой покосился на глянцевую обложку. Попугай почти такой же, как его. Книга оказалась тоньше, чем он предполагал. - Спасибо. Лось кивнул. - Скажи, почему ты подарил его мне? - Мне казалось, тебе понравится. Разве плохо иметь питомца? К тому же какаду умные птицы. Могут выучить до пятидесяти слов. Хромой ещё раз внимательно взглянул на попугая. - Не придумал ещё, как назвать его? - А у тебя есть варианты? - Йорик. Хромой усмехнулся. - Почему именно Йорик? - Первое, что пришло в голову. - Ну, пусть будет Йориком. Они говорили о попугаях ещё долго. Йорик скрёб клетку, и Хромой даже намеревался выпустить его полетать, но Лось посоветовал не пускать до тех пор, пока попугай не привыкнет. Лось ушёл, а Хромой весь вечер наблюдал за Йориком. Он впервые в жизни обрёл друга. Попугай с жёлтым хохолком взмыл в небо, ощущение полёта было ему плохо знакомо. Прежний хозяин полетать вволю толком не давал. Раскинутыми бело-жёлтыми крыльями он вспарывал ночное небо. Взлетел так высоко, что под ним где-то позади остался и Дом, и серые зубцы Расчёсок. Перо с его нежной покатой груди спикировало на лоб уже мёртвого Лося. Прозрачное и ласковое, как предсмертный выдох.

***

Слепой закрывал уши руками и чувствовал, как живой Дом ухает и трясется. Он не мог среди гула прислушаться к собственному чутью. Сердце у него заходилось при мысли, что он может не успеть. Невзирая на все предупреждения Дома, он был намерен спасти Лося, если понадобится. Закрыть его своим телом. Умереть вместо него. Он боялся опоздать. Бежал, не зная куда, спотыкаясь об чужие тела, наталкиваясь на чьи-то мокрые широкие спины и слыша крики совсем близко. Бежал, пока не врезался в тишину, ноздри разъедало от запаха крови, он повалился на мокрую траву и вытянул руки, пальцами собирая капли росы. Наконец, встал. Он, кажется, подобрался ко входу в Дом - оттуда несло холодной неприятной сыростью. Чутьё вело вглубь. Он поднялся босыми пятками по ступеням - в коридорах гробовая тишина, во дворе невыносимо громкая баталия. Шлёпал по полу, стараясь не скрипнуть ни единой хлипкой половицей. И чем дальше он был от двора, тем сильнее нарастало внутри него страшное предчувствие. Но он старался ему не верить. В нос ему ударил вдруг знакомый запах - он обрадовался. Лось! А затем всё, словно карточный домик, рухнуло. Запах, такой знакомый и светлый, смешанный с кровью. И запах чужого. Чужая скверная тёмная кровь. Он сорвался. Уже не шёл, а снова бежал, и старые половицы под его резвыми пятками стонали. Миг осознания обвалился на него, как всепоглощающая неостановимая лавина. И он застыл, вобрав носом пропитанный знакомым запахом воздух. Лось лежал перед ним с умиротворённым лицом, глаза были распахнуты. Лужа крови ещё не засохла. Слепой упал на колени, коснулся его лица, нащупав улыбку... Улыбка, малыш, улыбка — лучшее, что есть в человеке. Ты не совсем человек, пока не умеешь улыбаться. Дыхание перехватило. Его будто захлестнуло волной, он ушёл на секунду ко дну, где нет ни запаха, ни света, ни голоса. Где только холодная и чёрная вода не даёт сделать вдох. А затем судорожно щупал его, пытаясь найти жизнь в мёртвом теле, приложился чутким ухом к груди - поражённое лезвием сердце уже не билось. Тормошил его, умоляя встать. Но Дом забрал его Бога. И тогда Слепой поднял голову и завыл. Слёзы бежали из невидящих глаз, а он кричал, рыдал протяжно и громко, один в этой тишине. Он брал его лицо в ладони, ползал вокруг, сдвигая тело Хромого, обнимал его и плакал, как плачут убитые неутешным горем. Он зря верил Дому. Дом не смог спасти его единственного Бога. Месяц сквозь окно струился светом, а Слепой, потерявший рассудок, упивался рыданиями. Больно. Так больно. Он не помнил себя и ползал, гладя знакомые руки, прикладывая их к своему лицу и шепча: - Вставай...Лось...пойдём Домой. Он потерял счёт времени и, когда понял, что хочет исчезнуть, раствориться, как растворилась в этом коридоре душа Лося, лёг подле него, свернувшись калачиком и положив одну его руку себе на голову, а вторую на спину.

***

Ночь не кончалась. Кузнечик вжимался в стену, желая слиться с ней. Вдруг со Слепым что-то случилось? Вдруг его пришиб кто-то из старших? Каждый воспринимал ситуацию по-разному: Вонючка воспрянул духом, пел в надежде, что хоть кто-то велит заткнуться, но никто за прошедшее время подобной просьбы так и не высказал; Сиамцы отвлеклись на Слона, демонстрируя ему позвякивающие связки ключей, тот слегка повеселел, щёки у него порозовели снова. Горбач отвернулся от всех и пребывал в глубокой мутной задумчивости. И никто старался не вслушиваться в то, что происходит там, за окном. Слишком это было страшно. - Как думаете, со Слепым всё будет нормально? Вонючка подкатил к нему. - Конечно. Слепой, я уверен, бывал и не в такой западне. Только вот зачем он сбежал? - жёлтые глаза Вонючки внимательно в него вперились. - Искать Лося... или что-то другое. Даже я его недостаточно хорошо знаю. - Кузнечик хотел продолжить, но его прервали. Удар в дверь такой силы, будто кто-то по ту сторону намерен снести её с петель. Всё притихли. Несколько пар глаз смотрели перепугано и пристально, не отрываясь, и ожидали своего часа. Ещё удар. Чьи-то торопливые громкие шаги. Неразборчивая речь. Возня. Тишина. Они ещё молчали. - Закончилось? - первым в себя пришёл сиамец Рекс. Кузнечик после недолгого раздумья произнёс: - Я подойду. - Стой, не надо. Вдруг они ещё там? - прошептал Волк. Кузнечик на секунду задумался. - Аааа...!Пойдём...домой...Пойдём...домой...пойдём....Аааа! - Кто это там воет? Нечеловеческий рёв слышался откуда-то из недр Дома. Далеко, но отчётливо. Кузнечик застыл. И признал Слепого... - Это Слепой! - Что ты мелешь? Когда он так орал? - возмутился сиамец Рекс. - А голос ведь чем-то похож... - заметил Макс. Брат пихнул его острым локтем в бок. Тот зашипел. - Это Слепой! Слепой! - он суетливо понёсся открывать. Что могло случиться? Почему он кричит? - Слепой! Кузнечик, невзирая на протесты остальных, подбежал к двери, чуть приоткрыв её, и почувствовал, что носки намокают. А когда опустил глаза, увидел густую красную лужицу. До него дошло не сразу. Голова вдруг закружилась, а окружающие его предметы и лица состайников смазались. Он заморгал быстро и часто, глаза закатились, ноги подкосились. - Кузнечик? - Кузнечик?! И он упал. Последнее, что он увидел, - поле, покрытое густой неряшливой травой, и телеграфный столб. Будто оказался в совсем другом месте...

***

Утром, обходя коридоры, они узрели картину поистине ужасающую. Мальчик, низкорослый, болезненно худой и бледный, в объятиях улыбающегося трупа. А рядом ещё одно тело - горбатого из старших. Мальчика разбудили. Один из них опустился перед стоящим мальчиком на колено и как можно более ласково произнёс: - Пойдём с нами. Мы отведём тебя к друзьям. Всё закончилось, не бойся. Мальчик стоял недвижно, будто неживой. И с силой полоснул говорящего ногтями по щеке, оставив глубокие, мгновенно начавшие кровить борозды. Они пытались взять его, не причинив при этом вреда. А слепой мальчик неистово молотил руками пустоту, шипел, словно кот, и прижимался к охладевшему телу своего Бога. Было принято решение взять его за шкирку. Но мальчик не сдавался. Он колотил ногами воздух, сдирал длинными ногтями кожу держащего, предпринимал попытки кусаться и кричал не своим голосом - силы в нём было немерено. Тогда они взяли его втроём, по рукам и ногам. А мальчик всё шипел, кусался и дёргался. Они уносили его всё дальше. И тогда он горько завыл, поняв, что больше никогда не увидит своего ушедшего Бога. Более страшного существа они никогда не видели.

***

Младших переместили в столовую, где были разложены спальные мешки, а горшки стояли за высокой деликатной ширмой. Кузнечика ещё пару часов назад сгрузили на носилки пауки и утащили в Могильник. - Я категорически недоволен тем, что здесь разместили горшки. Я не младенец. Я протестую. - нахохлился Вонючка, горшками он возмущался около часа. - Слепой пропал, Кузнечика унесли в Могильник, а ты думаешь только о горшках? - напирал на него Горбач. - Что с ним? - обеспокоенно спросил Рекс. - Он перепрыгнул. - мрачно произнёс Волк. - Никто не знает, сколько ещё он может так проваляться - пару дней или пару лет. В любом случае, вернётся он не тем Кузнечиком, которого мы знали раньше. Все замолчали. - А Слепого ещё не нашли? - Дурень, если бы нашли, то он сейчас был бы здесь. - Рекс смерил брата пронзительным взглядом жёлтых глаз. Макс смолк, но ногой его всё же слегка задел. Дверь столовой распахнулась. Они - люди с фальшиво-мягкими улыбками, в чёрных перчатках, вошли с упирающимся и кричащим Слепым. Опустили его на пол, он застыл. - Слепой! - Кажется, он немного не в себе... - отметил Волк. И действительно, Слепой не заговорил ни с кем из них, а ночью опять сбежал через окно.

***

Он шёл на знакомый запах, забирался по выступам, будто не боялся упасть, открывал окно и оказывался у Кузнечика. Ему потребовалось два дня, чтобы понять, как отпирается окно с наружной стороны, зато теперь каждую ночь он был рядом. Забирался на его постель с ногами, сворачиваясь калачиком под боком, и слушал до самого рассвета и утреннего обхода пауков размеренное биение чужого живого сердца, отсчитывая удары и боясь, что сердце может перестать биться. Он заплатил Дому за просьбу спасти Лося железную цену. У него не осталось почти ничего, кроме этого живого сердца, которое он слушал, ни на минуту не засыпая, хотя спать хотелось. Он изучал руками знакомое лицо, прикладывался ухом к груди и чувствовал, как разливается внутри тепло, дающее понять, что он жив и, может быть, не так несчастен. Дом отвернулся от него и отлучил от Леса, но это было сейчас не так важно. Ничего, кроме этой тёплой вздымающейся груди и звука чужого сердца, не было для него важно. Он рассказывал иногда ему истории: - Я украл нож, которым убили моего Бога. Нашёл по запаху. В ящике директора, он был завёрнут в пакет. Я унёс его. У меня осталась часть Бога и остался ты... Он ощупывал чужую непривычно гладкую и горячую голову, а волосы, оставшиеся на подушке, забирал себе, распихивая по карманам джинсов и затем в своём убежище складывая в мешочек. Просто, чтобы были. Он знал, что волосы у Кузнечика уже не отрастут снова. Теперь он другой. Он верил, что Кузнечик к нему вернётся, на Изнанке он не мог его отыскать, но в глубине души знал, что тот скоро будет с ним. Чужое сердце под ухом выбивало его имя. Сле-пой. Сле-пой. Сле-пой.